Милосердие Парадиза / The Mercy of Paradis

      Ещё рано, но день настал. Я ощущаю, как тяжесть понимания оседает в сердце, только стоило мне утром открыть глаза.       Бледный утренний свет проникает сквозь щели занавешенных окон, наполняя коридор приглушёнными лучами. На этот раз со мной только один охранник. Наши шаги смешиваются в неясном, но прослеживаемом ритме. Интересно, в игру вступило доверие, или мне просто позволили уединиться.       Деревянная дверь тихонько скрипит, возвещая о моём вторжении, когда я вхожу в баню, принадлежащую смотрителю тюрьмы. Меня встречает успокаивающее тепло, окутывающее комнату. Выветренная и состаренная настенная плитка мятного оттенка блестит в свете фонаря, а капающая вода эхом разносится по всему периметру. Воздух тяжёлый от пара, аромата мыла и землистого запаха нагретых камней.       Плитка под ногами прохладная на ощупь. Возле стены стоит небольшая деревянная скамейка, на которой аккуратно сложены полотенца, ожидающие своей очереди. Я почти чувствую жар, исходящий от деревянной ванны, манящий меня лечь в неё.       Когда я раздеваюсь, воздух целует мою голую кожу. Свет касается тела, стекая с фонарей, подвешенных к потолку на цепях. Он скользит линиями от широких плеч до сужающегося силуэта бёдер, отбрасывает тёплый оттенок на долину мышц. Когда я ступаю в ванну, вода охватывает и поглощает меня без колебаний. Пар поднимается вокруг ног, окутывая спокойствием, и я вздрагиваю от контраста температур.       Купание ощущается как ритуал — очищение и плоти, и духа. Я не тороплюсь расправиться с одиночеством, на этот раз приятным, и впитываю его полностью. Вода горячая. Почти невыносимая. Но я наслаждаюсь ею, растирая своё тело до тех пор, пока не станет больно даже от малейшего касания. Мыло скользит по слоям пота, но после споласкивания кожа кажется восковой. Чистой до костей. Это слишком приятно, чтобы уходить, но я знаю, что моё время ограничено. Будь моя воля — лежал бы здесь, пока не распадусь и не спущусь в канализацию.       Полотенца, оставленные мне, отсырели от пара, замшелый запах полевых цветов стал отчётливее. Помню, со времён кадетства мы сохранили привычку хранить банные принадлежности вместе с упакованными в мешки сухими цветами, чтобы ткань пропиталась запахом. Я не ожидал, что это воспоминание всплывёт — оно заставляет моё сердце трепетать в замешательстве.       В углу комнаты висит зеркало. Хотя оно слегка запотело от пара, но в целости и сохранности, блестит металлом оправы, за которую держались руки бесчисленных посетителей. Когда я смотрю в него, оно отражает кого-то, кого я никогда не знал.       Незнакомец, уставившийся на меня, сильно отличается от того, что я помню о себе. Где-то он всё ещё мальчик. В большей степени — нет. Мой взгляд задерживается на контурах лица, ища что-то родное, но находя следы тех, кто был раньше. Нежные черты Фриды шепчут в изгибе ресниц, мягкости губ; длинная шея напоминает о Ларе. Призрак моего отца проявляется в резкой линии челюсти, узоре волос на лице. Раскаяние Крюгера впало в скулы, притупило блеск в глазах, тени под ними выдают недостающий сон.       Это пазл моего лица. Выгляжу привычно, но совсем не как я.       Стоит проскользнуть взглядом по линиям своего тела, я читаю наследие тех, кто нëс общее бремя до меня. Зеркало открывает портал глубокой родовой боли, каждый контур, каждая черта качается между прошлым и настоящим, обрывая нити, связывающие поколения, все их изношенные края заканчиваются во мне.       Я придаю лицу различные выражения, словно вспоминая, как контролировать мышцы, следом рассматривая себя со всех сторон. Месяцы, ускользающие в заточении, позволили моим волосам достичь небывалой ранее длины. Мокрые и вязкие, они ниспадают с ключиц неукротимыми прядями. Мои плечи расправились, глаза всë также бледно-зелёные, кожа лишена прикосновения солнца, от чего стала светлее на несколько незначительных тонов. Время явно добралось до меня, пусть и совсем немного.       Ритмичное падение капель воды из протекающего крана похоже на щелчки метронома.       Стук в дверь сзади сопровождается металлическим скрипом задвижки. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на охранника. В руке он держит предмет, завёрнутый в тëмно-синюю ткань.       — Что это? — спрашиваю я.       Черты лица офицера неприкрыто говорят о настороженности, когда он передаёт мне предмет.       — От королевы. Потом я его заберу.       Я принимаю свёрток, пальцы осторожно разворачивают содержимое. Внутри лежит бритва. Она заточена и отполирована, с длинной чёрной ручкой, лезвие слабо поблëскивает от любых движений. Какой милый жест — я чувствую, как улыбка щиплет уголки моего рта.       — Спасибо, — я поднимаю глаза.       — Я останусь здесь, пока вы не закончите, — отвечает он.       Не имеет значения. Это привилегия, а не оружие, и неважно, что она предоставляется под пристальным вниманием.       Пока охранник встаёт на почтительном расстоянии — оно больше ожидаемого, — я отворачиваюсь к зеркалу и начинаю намыливать лицо. Осторожно провожу опасной бритвой по коже щеки, прижимая к поверхности, чтобы не порезаться. Волосы беспомощно слетают вниз под натиском лезвия. Я едва слышу, как поёт металл, сливаясь со звуком текущей воды.       В кадетских казармах ритуал бритья был общим делом. Это было похоже на обряд посвящения, который отмечал наш путь от новобранцев до будущих солдат. Я помню симфонию звенящих бритв, сонные разговоры — и всегда смех. Будучи совсем зелёным, не знающим, как бриться, я впитывал все нюансы, наблюдая за своими товарищами. Было слишком неловко признаться в неумении, поэтому приходилось притворяться, словно являешься профессионалом своего дела, но исподтишка вглядываться в чужие зеркала в поисках подсказок. Теперь это как мышечная память, доведённая до совершенства за годы взросления.

✣

      — Боже мой. Ты выглядишь презентабельно, — говорит Леви, почти не веря своим глазам, даже невольно замерев, на мгновение позже закрывая за собой дверь.       Я стою перед ним в солдатской форме, мои руки подсознательно поправляют воротник — жест, укоренившийся за годы ношения этого типа одежды. Тяжесть ботинок делает даже мои шаги твёрдыми. Колючая шерсть незнакома коже. Пальто, украшенное эмблемой королевы, кажется тесным на плечах, а хлопковая рубашка, хотя и чистая, лишена того обжитого комфорта одежды, которую я носил в заточении.       Глаза Леви быстро скользят по трансформации. Его пристальный взгляд задерживается на ухоженном внешнем виде — выбритое лицо, аккуратно причëсанные волосы, немного румянца на щеках, всё ещё оставшегося от жары ванны. Чувство, будто процесс приведения себя в порядок был нужен, только чтобы показаться ему, но что-то в этом освобождающее.       Я стою перед Леви снова солдатом в форме.       — Это всё благопристойность, — отвечаю я, отступая к зеркалу. Руки тянут ремень на пальто, расправляют карманы. В отражении есть уязвимость. — Хотелось бы иметь больше времени, чтобы снова привыкнуть.       — Хорошо, что у нас не будет УПМ, — ворчит Леви. Он яростно возражал против идеи нацепить оборудование на каждой встрече.       — Ты думаешь, я не помню, как его надевать? — я бросаю на него взгляд через плечо.       — Не в этом дело. Ты будешь выглядеть и передвигаться странно. Новые изменения заставили нас шататься пару дней, — он делает паузу. — Если ты закончил, нам пора идти. Большинство уже здесь.       — На собрание? — я бросаю последний взгляд в зеркало, прежде чем повернуться.       — Последнее — я надеюсь, — добавляет Леви.       Вместе мы выходим из комнаты, спускаясь по парадной лестнице. Полированные мраморные ступени отдаются мягким эхом при каждом шаге, но в остальном путь в зал совета проходит в молчании. Всë тихо. Каждый день, предшествующий этому, ощущался как затишье перед бурей.       После недель тщательного планирования, было решено, что мероприятие приурочено к дню рождения Хистории: достойный повод для празднества, которое объединит жителей Парадиза. Выступление должно состояться на открытом пространстве, вдали от стен, так сказать, символизируя отход от замкнутых повествований нашего прошлого. Настоящая причина заключалась в том, что при наличии поблизости жилых помещений, их необходимо эвакуировать и заполнить солдатами военной полиции, либо это сделает враг — слишком много вопросов и потенциал для паники в любом случае. По подозрению Армина и, следовательно, правильной догадке, в наших рядах есть некоторое количество солдат, которые так или иначе связаны с Йегеристами, поэтому каждый потенциальный участник операции был тщательно проверен на предмет любых, даже самых незначительных подозрительных действий, что отсекло большинство возможных кадров. Это породило трудное решение выбрать более плоский ландшафт, что повлекло за собой бесполезность УПМ. Пуля летит быстрее, чем любой из нас может среагировать, но мы сохраняем некоторое преимущество, оставаясь на уровне земли.       Тем не менее, пусть это в основном прикрытие для моего появления, но праздник всё равно состоится. Лидерство Хистории кардинально отличается от всего, что было до неё, в том смысле, что она не сидит на принадлежащем ей богатстве, подобно дракону, и не гордится своим благородным статусом. Вместо этого она помогает нуждающимся. Хистория призвала направлять пожертвования семьям, которые столкнулись с трудностями, только сильнее закрепляя свою истинную приверженность заботе об обществе. Всё это выходит за рамки неотложных потребностей; в Королевской столице теперь было достаточно продовольствия на всех, поскольку под её лидерством появился запрет на беспочвенное накопление ресурсов.       Я провëл достаточно часов вне своей камеры. Между участившимися прогулками во дворе, поездками в Митру и сидением на собраниях в зале совета, мне оставалось убивать только ночи. Я проводил их за речью, изучая и дополняя её, удаляя части, которые звучали сдавленно, перефразируя сообщение снова и снова, как сломанную шестерëнку. Мои исправления подтверждались или опровергались на следующих встречах, пока мы не остановились на том, что сейчас лежит в кармане моего пальто. Энни так и не изменила свою позицию; она по-прежнему считает, что мне не следует этого делать. Чем больше я думаю о её словах, тем больше убеждаюсь, что она может быть права.       Встреча начинается привычно, хотя на этот раз напряжения больше. Армин, сидящий рядом с Хисторией, перебирает стопку бумаг, прежде чем поднять взгляд, чтобы осмотреть комнату. Его глаза намеренно перемещаются от лица к лицу, гарантируя, что все находятся на своих местах. Леви сидит справа от него, бдительно следя за происходящим. Конни и Жан, находящиеся по бокам от марлийцев, также обмениваются взглядами. Хитч и её отряд занимают оставшиеся места вокруг меня. Но, кажется, все как один испытывают умеренное неудобство от того, что я больше не похож на заключённого.       Взгляд Армина обращается к контрольному списку приготовлений и последних штрихов, которые необходимо ещё раз согласовать.       — Краткий обзор нашей сети информаторов, пожалуйста, — с лёгким покашливанием он начинает обращаться к аудитории, сначала глядя на Жана, который, оторвав взгляд от Конни, снова фокусирует внимание.       — Наблюдение установлено в ключевых местах, особенно в казармах военной полиции. Отдельные офицеры держат ухо востро, прислушиваясь к любым необычным словам или действиям. Мы полагаемся на их внимание. Я буду координировать с ними сбор разведданных; они могли что-то уловить.       — Всё ли готово к эвакуации с площади при необходимости?       — Да. Наши маршруты установлены, — Жан кивает на охранника слева от меня. — Офицер Ротт и его отряд будут размещены вокруг сцены. У нас триста проверенных солдат для обеспечения безопасности. Половина из них будет в режиме ожидания.       Армин поворачивается к Хитч, которая сидит, немного сгорбив плечи, погружëнная в какие-то размышления.       — Рядовая Дрейс?       — Командир, — она выпрямляется, услышав своё звание, — мы проверили прошлое каждого офицера, способного участвовать в этой операции. Люди со связями с известными фракциями Йегеристов или другими сомнительными группами были отстранены и взяты под незаметное наблюдение. Как только мы найдём больше подозреваемых, мы проведём тщательные допросы. Тактика давления, психологическая оценка — всё, что потребуется на данном этапе.       — Как мы и обсуждали, Королевские стражи остаются во дворце, чтобы охранять наших марлийцев, — говорит Хистория, поймав вопрос Армина прежде, чем он слетит с его губ. — Поскольку мы не можем позволить себе никаких упущений в безопасности, здание будет полностью заблокировано. На мероприятии будет присутствовать только команда Микасы.       Армин подтверждает её слова кивком, переводя взгляд на Райнера.       — Есть ли какие-то опасения или просьбы с твоей стороны?       — Некая форма открытого общения, — отвечает Райнер, скрестив руки на груди. — Я хотел бы знать, как всё проходит. И если мы можем чем-то помочь, мы это сделаем.       — Это можно устроить, — Армин бросает взгляд на солдата, который записывает просьбу. — Николо присоединится к вам после того, как прибудет семья Браус. Он не упускает возможности увидеть их.       Эти слова вносят заметный клин в атмосферу. Я стараюсь никому не смотреть в глаза.       — Капитан Аккерман, ваша роль в обеспечении безопасности имеет первостепенное значение, — продолжает командир. — Всегда будьте начеку. Мы приняли все возможные меры предосторожности, но на месте решения придётся принимать за секунды. Хотя мы должны полностью осознавать, что в любой момент может произойти что угодно, гораздо более вероятно, что враг начнёт действовать, когда люди увидят Эрена.       — Так и будет, — хмуро замечает Леви, как нечто само собой разумеющееся.       Армин бросает на него тяжёлый взгляд. Сходство между ним и Эрвином в этот момент, в этом утреннем свете, просто поразительно.       — Можно только надеяться, что их преданность королеве не позволит слишком опрометчивые действия. В любом случае, мы подготовлены. Помните, что мы все подстраиваемся под толпу. В случае непоправимого — я хочу увидеть безупречную казнь.       Пока скрупулёзным взглядом командир следит за тем, чтобы каждая деталь была на месте, я смотрю прямо на Хисторию. Без каких-либо конкретных мыслей, а просто наслаждаясь видом. Большое окно позади освещает линию золота вокруг её маленького силуэта, раздутого кружевной одеждой, словно загнанный в угол зверь, пытающийся казаться больше, чем он есть. Непослушные волосы торчат из её короны из кос, сияя белым на солнце, заставляя настоящую корону казаться находящейся на шипах и колючках.       Сегодня ей исполняется двадцать. С учётом ответственности, которую она несёт, можно подумать, что она намного старше, но глаза выдают возраст — в них страх. Брови опущены, губы сжаты, Хистория следит за тем, кто говорит, и я настолько ясно чувствую, как холодный пот собирается на еë пояснице, словно касаюсь своей рукой. Я знаю, как это храброе сердце колотится у неё в груди, пропуская удар то тут, то там, чувствуя, что оно вот-вот сломает рëбра, и я знаю, о чëм она думает, глядя каждому из нас в лицо: почему детей превращают в тени, которые могут омрачить этот хрупкий мир?       Когда она наконец смотрит на меня, у меня нет смелости отвернуться. В этот мимолётный момент я почти слышу мысли Хистории. Крики принятых и предстоящих решений. Мольба взять её за руку и вывести из этой комнаты. Искра неуверенности, молчаливая печаль, пакт войны и жертв, который связывает нас, — всё это сосуществует в одном коротком, резком взгляде через стол.       Речь давит грудь. Тщательно подобранные слова, призванные поколебать умы. Я изучал каждую строку, впитывая суть, пока слова не переставали иметь смысл. Это призыв, обещание, мольба о понимании, которое может означать будущее для кого-то, но также ничего не значит для боли; для того, кто потерял мир.       «Ты лучше всех знаешь, насколько слепа ярость» — звучат у меня в голове слова Леви.       Конечно; я родился сосудом для неë. Но я не знаю, как сдержать ярость в других, не говоря уже о себе.

✣

      Люди потихоньку собираются, воздух наполняется разговорами. Холод быстро тонет в жаре горячих напитков и свежей еды, которую раздают старшие дети из приюта Хистории. Аппетитные ароматы смешиваются с прохладным ветерком. Небольшие сооружения с огнём внутри усеивают окрестности, обеспечивая не только тепло, но и общие точки фокусировки, где люди сбиваются вместе в общем ожидании. Их бормотание и общие истории переплетаются в воздухе, прерываемые случайным смехом и успокаивающим потрескиванием костров. Лица освещаются их мягким сиянием, щëки быстро краснеют от тепла.       Вокруг царит дух поддержки и единства. Продовольственные наборы и пожертвования активно распределяются среди тех, кому нужна помощь, что укрепляет чувство общественной заботы Хистории. Хотя это день рождения королевы, настроение происходящего ни в коем случае не экстравагантное, а скорее семейное — искреннее желание солидарности и стойкости витает в воздухе. Повсюду установлены импровизированные киоски, где местные ремесленники демонстрируют свои поделки. Одеяла ручной работы, тёплая одежда и съедобные товары создают атмосферу небольшого рынка. В одном углу группа музыкантов играет нежные мелодии на струнных инструментах. Их музыка становится фоном для оживлëнного гудения людей. Дети бегают вокруг, смех и визги соответствуют красочному мотиву. Кажется неправильным, что такая радость существует на передовой смерти, пронизывающей мир, даже когда это всё, за что я боролся.        Хистория, воплощающая свою роль королевы народа, движется среди них, вступая в разговор со всеми желающими; я могу лишь смотреть за разворачивающимися событиями за занавесом сцены; как будто мне нужно оставаться в тени, чтобы она светила, подобно Солнцу.       — Людей много, — замечаю я, не сводя глаз с Хистории. — Ей безопасно так ходить?       — Королевская кровь потеряла свою ценность, — отвечает Армин, — и они её любят.       — Достаточно ли этого для сохранения её спокойствия?       — Пока что вполне. Да и часовые всегда рядом.              — Армин… — сердце невольно сжимается от понимания, что совсем скоро царящее умиротворение может рухнуть в одно мгновение.       — Слишком поздно для другого варианта, — уже опровергает он мою мольбу, поправляя воротник из-за дискомфорта. — Это должно произойти, Эрен. Хотя бы для того, чтобы увидеть, по какой траектории наш маленький мир направится дальше.       — Я всегда показывал свои чувства и мысли через действия, нежели слова, потому что у меня была такая возможность, — я небрежно жестикулирую. — Что у меня есть сейчас?       Армин нерешительно тянется, чтобы обнять меня за плечи. Мы смотрит друг на друга.       — Ты всё ещё имеешь влияние. И оно куда больше, чем ты осознаешь, — тихо говорит Армин. — Я понимаю, что это иная и совершенно незнакомая тебе сила, но нам нужно её использовать. Хистория может предложить материальную поддержку; ты должен оказать её своей речью. Большинству из них ты дал будущее. Ты проложил путь для наших детей. По своему желанию или нет, они должны пройти по нему, потому что теперь выбора нет.       Я всё также смотрю в его глаза. Наши дети. Я не осмелился спросить, настоящая ли беременность Энни, или это очередной трюк; не здесь и не сейчас.       — Командир, все подразделения готовы, — голос Жана прерывает момент прежде, чем я успел собраться с мыслями и ответить.       Его слова возвращают нас к поставленной задаче. Я киваю Армину, и он отпускает меня.       — Ты услышишь, как я тебя позову, — говорит он. — Будь готов ко всему.       — Буду.       Когда Армин уходит на сцену, чтобы выступить с собственной речью, окружающие звуки толпы и далёкие отголоски командирского голоса пробуждают во мне беспокойство. В затишье между его словами и возгласами людей, приветствующими различные объявления, приближается Леви, выражение лица которого ещё более непроницаемо, чем когда-либо. Он встаёт рядом, глядя через тонкую щель между кулисами, критически наблюдая за происходящим, хмурясь всё сильнее с каждой секундой. Я тоже смотрю, игнорируя непривычно небольшое расстояние между нами.       — О чëм ты думаешь? — наконец спрашиваю я.       — Сработает ли хоть что-то из этого, — Леви коротко кивает в сторону сцены. Следующая за этими словами пауза ощущается слишком отчётливо. — А ты?       — То же самое, — я спокойно встречаю его взгляд. Глаза Леви сужаются, но он не настаивает, чтобы я открывал душу.       Сжав кулаки в карманах пальто, я вслушиваюсь в каждое слово командира. Когда голос Армина затихает, оставляя в толпе кратковременную тишину, мои лёгкие перестают наполняться воздухом автоматически. Леви стоит рядом со мной, застыв, и я чувствую напряжение, исходящее даже от него. К ропоту людей присоединяются редкие крики и аплодисменты.       Взгляд в сторону Леви выдает его страх, но и раскрывает мой собственный.       — Я боюсь, — шепчу я внезапно.       — Я буду на этой сцене с тобой, — отвечает он, как бы говоря: «Я тоже».       Снова смотрю на сцену. Армин с небольшого возвышения ловит мой взгляд. Он едва заметно кивает.       Сигнал к действию. Время пришло.       Я делаю глубокий вдох. Воздух кажется тяжёлым и плотным, словно вода омывает мою шею, но мы с Леви продвигаемся вперёд, выходя из скрытого закулисья к ожидающей публике. Переход от тени к свету, от тишины к звуку слишком внезапный. Море лиц, освещённых мягким светом фонарей, сказывается на мыслях.       Коллективный вздох проносится по толпе. Шёпот распространяется как лесной пожар, а в следующий миг воздух сотрясают крики. Кажется, будто люди уже не успокоятся. Глаза расширяются от узнавания, некоторые в полном недоумении. Взгляды, которые могут убить, взгляды, которые благодарят меня. Между собой семьи обмениваются самыми различными словами. Некоторые поднимают своих детей, чтобы позволить им лучше меня рассмотреть, другие — чтобы как можно скорее уйти.       Контраст между праздничной атмосферой и моим присутствием резкий. Сам воздух затаил дыхание, ожидая следующего хода. Я почти чувствую пульс аудитории своим собственным.       Армин шагает к нам, коротко кивая, прежде чем уступить мне подиум. Металлические перила отдают льдом под пальцами. Леви остаётся всего на один шаг позади.       Толпа словно пульсирует, наблюдая за мной, ожидая и смакуя каждое действие.       Я сжимаю пальцами перила возвышения и вдыхаю через нос. Как только я открыл рот, чтобы заговорить, раздался особо пронзительный крик, нарушающий общее гудение.       — Это действительно он! Это Эрен Йегер!       Этот возглас вызывает цепную реакцию ликования и криков. Поднимается волна поддержки от гражданских, которые присоединились к Йегеристам, и их голоса сливаются в скандирование ещё до того, как я успеваю произнести хоть слово.       Я чувствую лёгкое прикосновение к пояснице. Это Леви.       Напоминание в необходимости оставаться бдительным. Напоминание, что он рядом.       Медленно и едва-едва я поднимаю руку. При виде этого незамысловатого жеста толпу окутывает ошеломлëнная тишина, подобная волне. Затаив дыхание, они ждут, когда я заговорю. Меня почти беспокоит, как быстро я завладел всепоглощающим вниманием.       — Люди Парадиза, — начало положено. — Я стою перед вами как лицо, незнакомое многим, но мой голос всем вам известен. Именно я говорил с вами через Прародителя, раскрывая свои намерения и исповедуя план, который, вопреки всем трудностям, удался.       Воспоминания Лары о брате снова вспыхивают в голове, и я выпрямляюсь, чуть выше приподнимая подбородок. Уверенность. Доминирование. Убеждённость.       — Тогда я сделал заявление. Не только о своих желаниях, но и о нашей воле проложить новый путь, свободный от цепей прошлого, которое стремилось заточить нас. Поработить нас. Убить нас. Перед лицом невзгод элдийцы снова и снова демонстрировали неукротимый дух. В потерях мы обретали — в горе мы побеждали.       В их глазах столько надежды. Каждое лицо, на которое я смотрю, сияет такой прозрачностью, какой я никогда раньше не видел.       — Мы ничего не знали о мире за пределами стен на протяжении многих мирных лет, — продолжаю я. — Большинство из нас пребывало в блаженном неведении, что есть и другие люди, и уж тем более никто не хотел причинить им вреда.       Что-то внутри меня щёлкает: я отклоняюсь от речи сильнее, чем думал.       Но я продолжаю.       — Полностью осознавая нашу невиновность, Марли выбрал другой путь. Объединив мир через ненависть к нам, они подвергли остров беспощадным атакам, обрушив ужас на наш народ, утверждая, что их единственной мотивацией был страх. Страх перед силой крови внутри наших стен, которую мы обуздали. Зачем провоцировать то, чего боишься? Зачем бросать камни в собаку, зная, что это сведёт её с ума? Это действия хищника, а не нации, съëжившейся от страха.       Они заслуживают услышать это. Промывание мозгов на протяжении веков, наказание за то, что они говорят правду, стёртые воспоминания — знание — это тоже свобода.       — Я не покорился перед теми, кто пытался лишить нас свободы, кто стремился отнять наше будущее. Мы были более чем оправданы в своём желании вернуть то, что по праву принадлежит нам.       Крики становились всё громче, вторя моим словам.       — И всё же я стою перед вами сегодня не как символ победы, а как напоминание о том, что не следует ослеплять себя гневом, — продолжаю я. — Вместо этого давайте направим эту ярость на то, чтобы иметь завтрашний день. Не секрет, что наш мир омрачëн этим конфликтом. Мы не можем игнорировать цену, которую пришлось заплатить, чтобы обеспечить наше право на жизнь.       В толпу медленно вонзаются эти слова. Я вижу это в непривычно понятных лицах.       — Посмотрите за пределы острова, и вы увидите мир, изнурëнный борьбой и страданиями. Мы не можем позволить себе увековечивать конфликты между собой, когда угроза кроется в наших истощающихся ресурсах. Наше выживание зависит от единства, от развития того немногого, что у нас осталось, а не от растраты его в бесполезных сражениях. Парадиз теперь одинок. На горизонте нет союзника, который бы бежал к нам на помощь. Если мы набросимся друг на друга, мы сыграем на руку вымиранию.       Я делаю паузу, давая словам устояться. И снова в голове невольно появляются воспоминания… В прошлом разведкорпус добился больших успехов — сверг фальшивого короля, устроив переворот, заключил в тюрьму самоубийственный режим и совершил новаторские открытия, которые пошли на пользу стране. Но до этого нас считали пустой тратой налогов, человеческим уничтожением, верной смертью. Даже без должного финансирования мы боролись, желая доказать, что за стенами есть жизнь. Большинство людей тогда не видело титанов. Никто не поверит в ужас, не прикоснувшись к нему.       Никто из этих людей не знал, как выглядит сейчас мир за пределами Парадиза. Я знаю — только из-за отсутствия понимания они борются за меня. Пустоту и опустошение, царящие вне острова, невозможно описать и ещё труднее принять как реальность. Их шок быстро бы перешёл в гнев — тот же гнев, который Леви питал ко мне при наших первых диалогах после Грохота: коллективный вопрос «Как ты мог с нами так поступить?»       Постепенно крики прекращаются. С тихим вздохом я продолжаю.       — Несмотря на различия, элдийцы, которых мы вытащили из Марли, теперь не наши враги. Они ищут того же тепла под солнцем, что и мы. Сила Парадиза не в разделении, а…       Я не успеваю закончить фразу.       — Стрелок в толпе! — крик прорывается в моё сознание сквозь гул голосов.       Моё тело приходит в движение до того, как понимание накрывает волной. Всё, что я чувствую, это сила, врезающаяся в меня, выбивающая из равновесия. В одно мгновение я падаю на землю, придавленный телом Леви.       Резкий треск пронзает воздух, звук отдаётся эхом в моём черепе. Мир раскалывается на долю секунды.       Рядом с моей головой проносится обжигающая молния, пробивая дыру в деревянном подиуме.       Я инстинктивно вздрагиваю, широко распахнув глаза, напрягая мышцы в ответ на звук выстрела, чувствуя близость опасности — царапину от пули, которая едва не попала в цель. Паника обжигает все грани сознания, грозя поглотить меня.       Крики сливаются в хор страха. Шаги охранников по сцене сопровождаются практически оглушительным грохотом. Леви кричит на кого-то поверх моей головы. Затем мир сужается до нашего общего пространства на холодных досках, и больше ничего не остаётся.       Мои чувства обостряются, каждый нерв на пределе. Когда я поднимаю взгляд, наши глаза немедленно встречаются. Заряженная энергия проходит между нами, как удар молнии.       Наши тела близко — слишком близко, интимно близко, вплотную в тех направлениях и частях, в которых они никогда не были. Леви не отстраняется от этого. Тепло, исходящее от его дыхания, омывает мою щëку, как ласка на холоде. Как будто сама жизнь промелькнула перед моими глазами, я начинаю всесторонне осознавать каждую деталь — резкий запах пота, поднимающийся по воротнику моей рубашки, хлещущий в нос, тяжесть туловища Леви, общий шок, который отражается в нас обоих. Пот покрывает его лоб, и я чувствую напряжение в каждой линии его тела. Дыхание Леви, поверхностное и быстрое, совпадает с моим. Я чувствую запах табака. Я жадно вдыхаю, как курильщик без дозы. И всё, о чëм я могу думать, задетый смертью — я больше не хочу бороться.       Эта мысль висит в воздухе, как дразнящее искушение, которое я почти чувствую во рту. Правда, которую я избегал. Облегчение — столкнуться с ней. Как жаль, что теперь слишком поздно.       Я лежу под ним, всё ещё в своём поражении. В глазах Леви плохо замаскированная паника. Я обнаруживаю, что меня влекут тонкие нюансы в выражении его лица — напряжение в бровях, страх потери, замаскированный силой, который он никогда не перестаёт носить с собой. Его хватка на мне крепнет всего на секунду.       — Оставайся внизу, — приказывает он тоном, не терпящим возражений.       Я киваю, сердце колотится в ушах, в то время как всё существо падает в бездну, стоило Леви пошевелиться.       Он осторожно пытается проползти вперёд, ища выгодную позицию за углом трибуны. Но стоит приблизиться на несколько десятков сантиметров, раздаётся металлический треск ещё одного выстрела. Пуля ударяется о землю в опасной близости от него, выбрасывая в воздух струи деревянных осколков.       Леви резко откидывает голову назад, лоб прижимается к моему плечу, чтобы защитить глаза. Блядь. Блядь. Он быстро отступает, поднимая меня в вертикальное положение вместе с собой. Подиум — неподходящий щит, и он мало что может дать, но это наше единственное убежище.       — Они знают, что мы всё ещё здесь, — я быстро дышу ртом.       — Слишком затянуто, — шипит он. — Что-то не так.       — Нам ждать?       — Нет. Нужно выбираться отсюда. — Леви оглядывается через плечо. — Видишь охранников?       Я осматриваю свою сторону сцены. Среди хаоса почти невозможно заметить хоть одну зеленую униформу в тусклом свете.       — С моей стороны никого, — говорю я, поворачиваясь к нему.       Глаза Леви сужаются, когда он осматривает наше окружение. Затем его рука стремительно скользит под пальто, доставая гладкий пистолет. Медленно, широкими плечами, контролируя движение, он вкладывает его мне в руку.       Я всегда был оборотнем, полагающимся на первобытную и грубую силу. Прошло так много времени, что вес оружия стал для меня непривычным; плотный металл, требующий иного рода мастерства и решимости, инструмент, предназначенный для иного рода войны. В течение многих лет моим арсеналом были плоть и кровь.       — Я не могу, — мой недоумëнный взгляд устремлён на Леви.       — Я не спрашивал. Бери.       — У тебя есть нож? — металл холодит кожу. Глядя на него, я вспоминаю слова Армина.       — Нож?       — Что-нибудь острое.       Леви засовывает руку во внутренний карман пальто и достаёт кинжал размером с ладонь. Он аккуратно лежит в коричневых кожаных ножнах. Не говоря ни слова, я меняю пистолет на лезвие. Он вопросительно смотрит на меня, пока я засовываю оружие в рукав одежды.       — Люди всё ещё думают, что я могу превращаться в титана, — говорю я, следя за тем, чтобы кинжал не выпал. — Вид моей крови придаст им больше страха, чем пистолет. Они ошибутся.       — Ты не можешь рассчитывать только на блеф, — он опускает голову в недоумении. — Эрен, это…       — Смотри. Вон там, — я показываю пальцем на группу офицеров, появляющихся за колонной сцены. — Это отряд Ротта.       Не колеблясь, Леви подаёт сигнал солдатам, направляя их внимание на нас. Спешность в его жестах передаёт чёткое сообщение: сколько?       Один из офицеров поднимает указательный палец. Только один стрелок. Личность и местонахождение неизвестны. Эта неопределённость добавляет напряжения, но, по крайней мере, пуля полетит только в одном направлении.       Леви поворачивается ко мне.       — Нам нужно действовать по отдельности.       — А что, если их несколько? — паника накатывает на меня, как волна, и я не могу не высказать её вслух.       — Нельзя позволить себе предполагать, — его ответ быстрый и резкий, не оставляющий места для утешения. — Мы должны действовать. Ты бежишь к солдатам — я пойду в другую сторону.       Я бросаю взгляд на отряд. Расстояние между нами достаточно большое, и меня охватывает какой-то внутренний страх. Побег без УПМ — огромный риск; ни один человек не может превзойти меткость и скорость пули.       Леви жестом просит офицеров прикрыть нас. Хотя мужчины и поражены, они демонстрируют похвальный уровень готовности, поднимая оружие. Он медленно начинает отступать к краю трибуны.       Я хватаю его за руку.       — Леви… — слишком много слов вертится на кончике языка.       — Я тебя найду, — обрывает он меня. — Найду.       Неспособность Леви выразить глубину своих чувств всегда была очевидна, но в его ясном стоицизме я нахожу своего рода отчаяние. Его глаза выдают всё, что слова никогда не могли бы передать. Сейчас я хочу верить им больше, чем когда-либо.       С решительным кивком я отпускаю его руку и готовлюсь к бегу. Адреналин стучит по венам, электризуя каждую мышцу. Я чувствую, как тяжесть секунд уходит. Глубокий вдох успокаивает мои нервы, и я твёрдо упираюсь ногами в пол, сжатый как пружина.       Наши взгляды встречаются в последнем, заряженном обмене. А затем, в унисон, мы отрываем друг от друга, устремляясь в противоположных направлениях.       Я бегу к краю сцены, пульс стучит в такт моим шагам. Раздаются выстрелы, разрывая воздух с тошнотворным грохотом, ударяя по дереву, проделывая дыры в задрапированной ткани. Не колеблясь, я перепрыгиваю через край. Офицеры протягивают руки, чтобы втянуть меня в относительную безопасность.       Укрывшись за колонной, я в панике оборачиваюсь, осматривая сцену в поисках любого признака Леви. Его там нет. Хорошо — значит, он справился. Я не позволяю облегчению отвлечь меня.       Более отдалённые выстрелы раздаются в воздухе, когда солдаты ведут меня за сцену. Мы придерживаемся тени, быстро двигаясь в направлении криков на другом конце. Гул паники в толпе служит одновременно маской и помехой, обеспечивая прикрытие для наших движений и усиливая непредсказуемость; как будто за каждым углом таится угроза. В этом сумеречном свете хаос и срочность только растут. Охранники ведут меня по проходам, пробираясь сквозь суетливый персонал. Среди суматохи я узнаю лицо: Жан стоит между другими офицерами, отдавая приказы и координируя эвакуацию.       Несмотря на всё, что было между нами, он явно испытывает облегчение, когда замечает меня. Жан жестом просит некоторых солдат продолжить выполнение своих задач и приближается к нам с явной срочностью.       — Капитан Кирштейн, — отдаёт честь один из охранников.       — Офицер Ротт, — Жан отвечает на приветствие взглядом. — Я разберусь с Йегером. Доставьте этих людей в безопасное место. Используйте все необходимые ресурсы, — он поворачивается к солдатам, ожидающим позади. — Остальные, помогите с контролированием толпы — здесь дети.       Охранники расходятся, следуя приказу Жана, оставляя меня стоять с новоназначенным начальником. Не говоря ни слова, он жестом приглашает меня следовать за ним подальше от людского потока.       — Не ранен? — его глаза сканируют меня, как будто ища подтверждение, что я невредим.       — Нет, — я качаю головой, наконец-то переводя дыхание. — Я ушёл со сцены, как только всё началось.       — Где капитан Леви?       Крохи обречённого спокойствия рассеиваются, голову вновь наполняет паника.       — Его здесь нет? — на мой вопрос Жан не отвечает сразу, и я вижу, как крутятся шестерёнки в его голове.       — Если его нет с тобой, он может быть в затруднительном положении. Держись рядом. Проверим.       Мы оба начинаем пробираться через кулисы, лавируя между членами съёмочной группы, реквизитом и наспех возведёнными баррикадами.       — У нас есть несколько сообщений о стрелках, — говорит Жан через плечо, его шаг быстрый. — Донесение гласит, что враги и в отрядах военной полиции, так что мы отклонились от первоначального плана.       — Армин предупреждал, что это возможно, — отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, несмотря на то, как мне трудно угнаться за ним. — Мы знали, что это может произойти. Я думал, что таков план.       — Нам придётся стрелять в своих, — его челюсть сжимается от чувства вины, которое он испытывает как начальник штаба. — Всё снова и снова сводится к этому.       — Ну, ничего. Всё-таки Хитч была на проверке.       — Заткнись, — резко говорит Жан. — По крайней мере, на этот раз мы подготовились. Экспертиза покажет, кто стрелял из своего оружия. Мы отслеживали количество патронов, выданных каждому офицеру, а также серийные номера. Если мы найдём тот, из которого не следовало стрелять, мы узнаем и личность.       Пока он продолжает обсуждать план действий в чрезвычайных ситуациях, внезапное осознание заставляет меня замереть на месте.       Жан оглядывается на меня, замечая перемену в моём поведении, и тоже останавливается.       — Что?       — Хистория здесь.       — Королевские стражи с ней, — утверждает он. — Они способны…       — Половина Парадиза здесь, и у нас в полиции крысы. Разве не только команда Микасы пришла? Сколько это человек?       Он стоит неподвижно, пальцы нервно теребят винтовку в руках, и на его лице внезапно отражается задумчивость.       — Цифру, Жан, — давлю я, чувствуя, как во мне всё сильнее плещется беспокойство.       — Двенадцать. Но…       Начинается суматоха. Кажется, она разрастается с центра главной площади, но это может быть чем угодно. Мы резко смотрим друг на друга; этот зрительный контакт — единственное подтверждение, которое мне нужно, чтобы снова нырнуть в хаос.       Я инстинктивно проталкиваюсь сквозь толпу, Жан следует за мной по пятам.       — Эрен, помедленнее, — шипит он, дëргая меня за локоть. — Ты не знаешь, во что ввязываешься.       — Первый выстрел прозвучал при упоминании марлийцев, — парирую я через плечо, не сдаваясь. — Если они чего-то хотят, это будет ультиматум.       — Ты этого не знаешь.       — Зачем ещё солдату идти на такой риск публично? Они хотят, чтобы их услышали.       Когда мы приближаемся к главной площади, толпа, кажется, расступается перед нами, почти создавая проход. Окаменевшие выражения на их лицах раскрывают сцену впереди: Хистория стоит неподвижно посреди всего этого, ствол пистолета упирается ей в спину. Вокруг неё стоят лишь несколько солдат, направив винтовки на гражданских. Их едва хватает, чтобы полностью окружить королеву.       От этого зрелища я застываю на месте. Не ожидая, что я остановлюсь, Жан слегка толкает меня в плечо.       Все инстинкты подсказывают мне сделать ход, но я предпочитаю сначала оценить ситуацию. Я уже не так непобедим, как раньше. Я не могу позволить себе совершить ошибку, даже одну.       — Прикрой меня, — шепчу я Жану, глядя прямо перед собой. Не протестуя, он взводит курок и поднимает его над моим плечом.       — Офицер Абель, опустите оружие.       Медленными шагами мы начинаем идти к центру площади. Солдаты меняют позицию, чтобы встать перед Хисторией.       — Оставайся на месте, — Абель направляет винтовку прямо на меня.       — Ты не выстрелишь, — замечаю я.       — Я это уже сделал. Назад.       Рукоять кинжала Леви зарыта в складках моего пальто. Не колеблясь ни секунды, обхватив лезвие рукой, я разрезаю ладонь. Это жжëт сильнее, чем я помню, но я не могу этого показать.       Все вокруг замирают от этого действия, и паника взлетает в воздух. Подняв вверх свою раненую руку в молчаливом, но мощном предупреждении, я позволяю крови капать по запястью в рукав рубашки.       — Никому не двигаться, — говорю я медленно. — Никому.       Их группа прекрасно осознаёт мою молчаливую угрозу. Я встречаюсь взглядом с зачинщиками, один за другим, наблюдая, как красный блеск кинжала завлекает их внимание. Оружие опускается, пусть даже всего на дюйм. Жан, стоящий рядом со мной, на этот раз не вздрагивает. Он понимает психологическое воздействие. Но я чувствую и слышу, как его дыхание ударяет мне в затылок сильнее прежнего.       Краем глаза я замечаю, как в поле моего зрения всплывает ещё один ствол оружия, прижимаясь к другому плечу.       — Выиграй ещё время, — голос Леви звучит мягким шёпотом. Облегчение накатывает на меня при этом звуке. — Микаса здесь.       — Только сейчас? — так же тихо бормочет Жан в ответ.       Отвлекающий манёвр в виде безмолвной угрозы обращения работает. В круговерти лиц Микаса, облачëнная в прекрасную броню королевского стража, маневрирует позади нападавших. Её движения точны и размеренны, хотя и медленны, чтобы не создавать слишком много шума.       Винтовка всё ещё прижата к спине Хистории.       — Ты не трансформируешься, — офицер снова начинает говорить, не обращая внимания на приближающуюся сзади угрозу. — Здесь слишком много людей, превращение их убьёт.       — Я убил больше, — отвечаю я.       Сам воздух содрогается. Я бы не хотел этого говорить, хотя результат наступает немедленно: пальцы нападавших сжимаются вокруг пистолетов, костяшки пальцев напрягаются добела, головы вжимаются в плечи от осознания моих возможностей.       В безупречном балете координации Микаса сокращает дистанцию.       — Бросайте оружие, и мы поговорим, — кричит Жан.       — Слишком поздно говорить, — офицер Абель качает головой. — Мы пробовали. Не получилось.              Шёпот Леви раздаётся за моей спиной, практически неразличимый в рокоте толпы.       — Она убьёт того, кто позади Хистории. Ты убьёшь двоих справа.       — Чего ты хочешь? — я продолжаю, делая ещё один шаг.       — Сколько детей убили марлийцы? — кричит Абель, горло Хистории оказывается зажато в сгибе его локтя. — Сколько ресурсов мы потратили впустую, чтобы восстановиться после их терроров? Наша кровь пятнает нашу землю, пролитая руками Воинов под правлением Марли. Какую цену они заплатили?       Я останавливаюсь как вкопанный. Микаса уже там, занеся меч над головой.       — Давай, — говорю я одними губами.       С характерной точностью, быстро и бесшумно, без капли жалости, она устраняет Абеля. Следуя её сигналу, Жан и Леви в этот же миг убивают всех остальных солдат. Оружие гремит, их тела падают на землю вокруг Хистории.       Наступает полная тишина. Слышен только истошный плач ребёнка.       Рука всё ещё поднята над головой, когда я сокращаю расстояние между Хисторией и мной большими шагами, переступая через ещё тёплые тела. Перед ней я становлюсь на колени в пропитанный кровью снег.       — Что ты делаешь? — шепчет она. Дрожь её тела выдают колебания ткани юбки.       — Подчиняюсь, — одними губами отвечаю я, обращаясь только к ней. Затем я повышаю голос настолько, что окружающие люди вздрагивают. — Преклоняя колени перед королевой, я клянусь посвятить свою жизнь Парадизу.       Сначала она молчит. Но через несколько мгновений мне представляется нежная, бледная рука, словно распускающийся цветок. Я беру её в свою кровоточащую ладонь, покрывая кончики её пальцев алыми лепестками.       Наши руки заключают завет.       — Люди Парадиза, — Хистория поднимает голову, чтобы обратиться к толпе, — будьте свидетелями этой клятвы, — еë голос твёрд, скрывая дрожь в плечах. — Марли больше не наш враг. Чтобы подняться выше, мы должны смотреть дальше. Не повиноваться — значит перейти черту, за которой не последует мир.       Эти слова разносятся по площади. Колено щиплет от холода, но я остаюсь неподвижным.       — Стоя перед вами, я сохраняю жизнь Эрена Йегера, ибо пока он жив, будет мир, — продолжает она, снова глядя на меня сверху вниз. — Пусть в нас воцарится лучшее из наших душ.       — И пусть милосердие Парадиза восторжествует над нашим гневом, — заканчиваю я, прижимаясь губами к костяшкам её пальцев.