Милосердие Парадиза / The Mercy of Paradis

      Утешение живёт в ритмичном стуке моих ботинок по замёрзшей земле. Круги, которые я пробегаю, отражают мои мысли. Они одинаковы в своей замкнутой природе, уплотняясь всё больше и больше с каждым подходом; начинаются с левой ноги и заканчиваются правой. Они текут бесконечным потоком, как река. Без начала и без настоящего конца. Власть имущие решили отложить моё освобождение до тех пор, пока не удастся сдержать любые движения внутри ВП. Но из-за моей импульсивности, из-за добровольного выбора напомнить об опасности, которую я всё ещё могу представлять, потребовалось больше месяца, чтобы достичь этой точки. Охранники, когда-то непоколебимые в своём долге, обмениваются колеблющимися взглядами, патрулируя территорию тюрьмы. Мои встречи с должностными лицами напряжены и осторожны. Подозрения гноятся, как рана, которая отказывается заживать. Мысль о том, что я всё ещё могу быть оборотнем, наложила на Армина большую ответственность, поскольку моя лживая попытка трансформации снова поставила меня в роль предполагаемой угрозы. Конечно, это дало лишь кратковременный контроль. Не то чтобы я обладал этой силой — на меня влиял только страх. Послевкусие горькое. Никто не хочет возвращаться к тому, как было, но я не уверен, насколько они жаждут перемен.       Этот месяц был неопределённым. Холодный, беспощадный и очень длинный. Я практически ничего не видел за окном, к тому же края рамы были покрыты тонким, цветущим льдом. Было одиноко. Из-за частых штормов большинство офицеров оставались на своих первоначальных постах, мне не позволяли много времени находиться во дворе. Переход от регулярных поездок за пределы тюрьмы к унылому уединению и подсчёт часов по сменам караула оставили след: это позволило моему разуму снова блуждать. Единственное, чего я хотел меньше всего, — это чтобы мои воспоминания заходили туда, куда я сам боялся заглядывать.       Среди бесчисленных мыслей, которые нашли свой путь в тайники моей головы, была одна правда, которая задержалась, отказываясь быть отвергнутой. Я избегал её годами, зарывая внутри, как собака закапывает кость, точно зная, где искать, но надеясь, что мне никогда не придётся. Отрицая, я продолжал путь, выравнивая землю под собой. Но в тихие моменты мои пальцы инстинктивно впиваются обратно в почву, разрыхляя её.       Потребовалась близость смерти, прикосновение моей уязвимости, чтобы это чувство пробудилось ото сна. Оно явилось открыто, слишком мощное, чтобы его игнорировать или желать от него избавиться. Несмотря на всю силу, которой я когда-либо владел, я слишком слаб в своей привязанности. Я уже преклонял перед ним колени, не получая приказа. Догматическое подчинение, которому не нужна явная команда — оно просто есть.       И я чувствовал желание раньше. Множество душ и множество жизней. Но эта любовь поглощает с интенсивностью, которая бросает вызов разуму, настолько властная, что она порождает гнев — настолько искренняя, что она просит лжи. Эта сила, за пределами границ или разума, оглушает меня до пустоты и умоляет о признании. Сила, которая хочет, наконец, занять своё законное место.       Я думаю, что в моём гноящемся гневе родилась равная мера любви. В парадоксальном сосуществовании, в деликатной двойственности оба остаются вечно присутствующими в пределах моего тела. Как страх, чувство восхищения. Как боль, проблеск понимания. Он — мир, а я — свобода, и мы не естественные враги. Задыхаясь, я останавливаюсь, чтобы прислониться к забору. Пот стекает по моему лбу. Я вытираю его рукавом рубашки, мокрая ткань прилипает к коже.       Армин был не единственным, кто столкнулся с последствиями — Леви предоставил оружие заключённому строгого режима, что запретило нам любое взаимодействие до моего освобождения. За этот месяц изоляции я ни разу его не видел. Бесчисленное количество раз я почти мог слышать шаги Леви по тюремному коридору, находя его хромоту в медленном шаге других офицеров. Моя стойкость много раз была испытана в прошлом, но так сильно — никогда.       Я опускаюсь на колени и зачëрпываю горстями снег. Желая охладиться, я прижимаю его ко лбу. Он быстро поддаётся теплу кожи и тает. Холодная вода стекает по рукам, лицу и шее, в воротник рубашки, бежит по груди электризующими полосами. Мой пульс медленно замедляется.       Когда голос охранника прорезает воздух, объявляя об окончании моего пребывания на улице, я неохотно поднимаюсь на ноги. Он наблюдает, как я собираюсь с мыслями. Вытирая руки о штаны, я следую за ним обратно в здание тюрьмы.       Наша прогулка проходит в тишине. Пронизывающий холод медленно начинает грызть открытые участки кожи, весь пот становится ледяным. Когда тюремный блок появляется в поле зрения, я замечаю, что дверь моей камеры открыта. Мои мышцы напрягаются в заученном ожидании, когда я обмениваюсь быстрым взглядом с охранником. Он кивает мне, показывая, что я могу продолжать движение.       Леви сидит за столом и что-то пишет. Он повёрнут ко мне спиной, даже когда я вхожу.       Дверь за мной закрывается, волнение смешивается с жёсткой сдержанностью. С небольшими колебаниями и без единого слова я начинаю раздеваться. Рубашка липнет к моей коже, влажной от пота и растаявшего снега, так что её приятно наконец-то снять. Всё, что можно услышать, это слабый шелест одежды и тихие удары от её падения.       Я чувствую внимание Леви, хотя он и сосредоточен на текущей задаче.       Встав на колени у бочки в углу, я опускаю руки в воду. Сегодня так холодно, что кожу покалывает от контакта с тёплой жидкостью. Быстрыми, отработанными движениями я пытаюсь смыть накопившийся пот и усталость.       Пока вода стекает по моему лицу и возвращается в свой источник, я украдкой бросаю взгляд в сторону Леви и вижу профиль его лица, хотя он остаётся сидеть. Что-то в его позе предполагает паузу. Он не поворачивается полностью, сохраняя некоторую степень уединения — или избегая зрительного контакта — но я знаю, что теперь нахожусь в его периферии.       — Ты мог бы попросить меня уйти, — тихо говорит он.       — Я не против, — отвечаю я ровным голосом. — Ничего такого, чего бы ты не видел раньше.       Леви наконец-то поворачивается. Его глаза, в которых слабо колышется какая-то злоба, скользят по мне, словно моё голое тело не является частью меня.       — Мне нужно отвести тебя в конюшню. Мы начнём объезжать для тебя лошадь.       — И это всё? — набирая воду, я провожу руками по волосам. — Мне казалось, ты захочешь сказать что-то более весомое после произошедшего.       В комнате на несколько мгновений воцаряется молчание.       — Я не знаю. Не здесь.       — Мы сегодня идём?       — Да, когда закончишь. Охранники принесли сменную одежду, — Леви кивает в сторону кровати. — После захода солнца становится холодно.       Поднимаясь на ноги, я не ищу глаза Леви, но чувствую тяжёлый взгляд на своём теле; пытаюсь представить, что видит капитан. Вода струится с моих волос по животу ленивыми струйками, которые освещены слабыми лучами солнца, просачивающимися через окно. Капли мягко падают на пол, когда я иду, чтобы вытереться и надеть чистую одежду. Леви следит за каждым моим движением. Трудно разобрать слова, сказанные этим взглядом, поэтому я не пытаюсь угадать.       — Ты похудел, — лаконично замечает он. Я замираю, но лишь на секунду.       — Немного, — отвечаю я. — Ты тоже.       — В каком месте?       — Твои руки, — я киваю на его пальцы, лежащие на спинке стула, прежде чем натянуть рубашку.       Леви смотрит на свою руку, словно размышляя о какой-то новой хрупкости. Затем его глаза сужаются, наши взгляды снова встречаются.       — Твоя зажила?       Я смотрю на свою ладонь, как будто впервые замечая шрам.       — Ты про это? Практически, — я протягиваю руку ладонью вверх, как будто давая объяснение, и провожу пальцами по области, прослеживая путь, по которому нож порезал кожу. — Но это заняло целую вечность.              — Он исчезнет, — Леви склоняется, изучая шрам.       Небольшие участки сухой, шелушащейся кожи цепляются за края, свидетельствуя о попытке организма исцелиться. Цвет приглушëнно-розовый, слишком яркий и неестественный по сравнению с моей загорелой кожей.       — Порез глубокий, — признаюсь я, поворачивая руку, чтобы поймать свет. — Но рука зажила, как и всё остальное.

✣

      Скоро появятся конюшни. За широким зданием раскинулось огромное пастбище, покрытое мерцающим в мягком свете зимнего солнца снегом. Приближаясь ко входу, я чувствую запах сена и навоза. Мы с Леви входим через скрипучую деревянную дверь. Я провожу пальцами по грубой текстуре стойла, чувствуя бороздки и царапины, выгравированные на дереве за годы использования. Запах усиливается, оттенëнный едким потом. Он накатывает на меня волной, землистой, корневой и почти успокаивающей — дни стажировки нахлынули, как инстинкт, напоминая о бесчисленных часах, проведённых за чисткой стойл, уходом за животными, дремотой в тюках сена, сложенных на чердаках амбара, когда тело одолевало истощение.       Ночи были заполнены не только лошадьми, устраивающимися в стойлах, но и тихими разговорами уставших кадетов. Рассеивание страхов, обмен историями, советами и снятие бремени ежедневных трудностей через смех. Свидетелями были только грубо отёсанные балки над головой, здесь жили шëпотом наши мечты стать элитными солдатами. О лучшей жизни. Тихие признания в любви, поспешные её выражения — слишком тесно в общих казармах, чтобы позволить ей вырваться, слишком юные, чтобы даже осознать, как быстро эти чувства будут вынуждены угаснуть. Мы все были солдатами, рождёнными из детского гнева. Неукротимая ярость такого рода не имеет колпачка достаточно крепкого, чтобы запечатать её.       Мы входим в тускло освещённый амбар. По бокам выстроились стойла, некоторые пустые, в некоторых находятся обитатели, которые отмечают наше присутствие настороженными взглядами, шевеля ушами в ленивом любопытстве. Их звуки перемещения и тихого ржания создают ритм, который я знаю слишком хорошо. Лучи солнечного света проникают через маленькие отверстия, отбрасывая золотые полосы на покрытый соломой пол. Он хрустит под нашими ботинками при каждом шаге.       Комната для амуниции находится в углу, заполненная оборудованием для обучения и ухода. Сëдла аккуратно расположены на стойках, терпеливо ожидая следующего использования. Хорошо смазанная кожа, металл и полированное дерево блестят практически одинаково. Ряды уздечек, удил и недоуздков, на каждом из которых видны следы бесчисленных подгонок и регулировок, аккуратно висят на крючках. Я провожу пальцами по мягкой коже, когда мы проходим мимо, ощупывая швы и изношенные края.       — Это новенькие, — говорит Леви, понизив голос, словно не желая беспокоить животных. — Они молодые, поэтому их всех нужно приручить.       — Раньше у меня всегда была ручная лошадь, — бормочу я. — Они что, дикие?       — Нет. Просто молодые. У некоторых уже сломалось седло, и большинство привыкло видеть людей. Солдаты обычно приводят своих ручных лошадей, так что они не будут такими пугливыми, как можно было бы ожидать.       Когда мы выходим на пастбище, прохладный воздух и яркое солнце снова щиплют мне глаза. Наши лица скрыты масками, но ветер всё равно прорывается.       В поле лошади двигаются грациозно, словно тёмные предзнаменования на белом фоне. Их дыхание клубами поднимается на холодном воздухе. Некоторые, с развевающимися гривами и хвостами, игриво скачут, кружась друг вокруг друга рысью, оставляя следы копыт на нетронутом снегу. Далёкие холмы обрамляют пастбище, контуры смягчены тонкой вуалью зимнего тумана. Всё кажется неподвижным. Необузданная красота этого зрелища завораживает.       Когда мы с Леви продвигаемся дальше по пастбищу, лошади смотрят на нас с опаской. Их глаза, острые и умные, следят за каждым нашим движением, оценивая незваных гостей на их территории.       Леви указывает на группу поблизости. Он научился различать их темперамент за годы службы.       — Вот эта, со звездой, — он указывает на крепкую коричневую кобылу, — она немного дёрганная, но должна быть управляемой.       — Сколько времени занимает обкатка лошади?       — Зависит от того, какую ты выберешь.       — Я имею в виду, в среднем?       — Месяцы, — он смотрит вдаль, — но в скором будущем у тебя будет много дел.       Я подхожу ближе, осторожно протягивая руку к кобыле. Она фыркает, с опаской глядя на меня.       — Эй, — говорю я успокаивающим тоном, давая ей возможность привыкнуть к моему присутствию.       Кобыла, вместе с остальными лошадьми в её группе, реагирует на моё приближение. Как будто в унисон, они делают несколько осторожных шагов назад. Я останавливаюсь, понимая, что, возможно, поторопился, и поворачиваюсь к Леви, признавая поражение.       Он наблюдает, как лошади отдаляются друг от друга — и от меня.       — Как только они начнут доверять тебе, то станут и более отзывчивыми. На открытом пространстве это будет не так просто. Если у них будет место для движения, они им воспользуются, — Леви показывает в сторону конюшен. — Может, стоит начать оттуда.       — Думаю, я бы лучше поработал с одним на пастбище, — я стягиваю маску. — Я хочу, чтобы у них была свобода выбора, доверять мне или нет.       — Это займёт больше времени.       Да, как и любые разумные существа, они могут выбирать, формировать связь или нет. Это принцип, который резонирует с нашим стремлением к свободе и автономии — сосуществованию в пространстве, где доверие заслуживают, а не требуют.       — Я знаю, но я хочу попробовать. В хлеву они заперты. Под контролем. Доверие, в какой-то степени, можно вызвать принуждением. Здесь, на свободе, оно становится добровольным подношением.       Сдёргивая маску ниже подбородка, Леви хмурится.       — Ты чувствуешь то же самое по отношению к себе?       — В каком-то смысле. Заключённый всегда уступает власти, верно?       — Тебе виднее, — его ответ небрежен, почти безразличен, как будто очевиден. — Ты уже почти два часа как свободный человек.       Я моргаю, обрабатывая информацию, но его слова не сразу доходят до меня. Два часа — с тех пор, как мы покинули тюрьму? Мой разум ищет значение временных рамок. И, словно внезапное откровение, это поражает меня.       Шок отражается на моём лице как медленное зарождающееся понимание. Быстрый взгляд вокруг, заново оценивающий обстановку. Не было никакого грандиозного объявления о том, что моё освобождение состоится сегодня. Не то чтобы мне нужно было забрать личные вещи из камеры, но что-то во мне ожидало хотя бы предупреждения.       Я поворачиваюсь к Леви, открыв рот от удивления.       — Сегодня тот самый день?       Он кивает в знак подтверждения, почти забавляясь выражением моего лица.       — Извини, без фанфар. Мы подумали, что чем меньше внимания это привлечёт, тем лучше.       — Ну и что теперь? — в моём голосе слышится неуверенность. — Где мне спать? Что мне делать?       — Ты отчитываешься передо мной. Ты не… полностью свободен, но у тебя гораздо больше свободы, чем было в той камере, — продолжает Леви, излагая структуру моей новой жизни. — Ты будешь жить в приюте. Это безопасное место, вдали от посторонних глаз, и у тебя там будет своя собственная комната.       — Это ведь недалеко отсюда, да?       — Всего в нескольких километров к западу, — он кивает, вероятно, в сторону приюта. — Поскольку ты на испытательном сроке, ты также будешь заниматься общественными работами. Когда позволит погода, тебя могут вызвать на ферму. Сейчас ты в основном будешь работать на стройке, ухаживать за животными или делать что-то ещё по необходимости. Это способ внести свой вклад и занять себя.       Наступает тишина. В голове всплывают разные мысли, но больше всего меня беспокоит только один вопрос:       — А что насчёт тебя?              — Как собака на поводке, — говорит он с усмешкой. — Мне нужно следить, чтобы ты не отклонялся от установленного распорядка.       — А если я буду сопротивляться или попробую сделать что-нибудь не предписанное?       — Мне предоставлены полномочия принять необходимые меры.       — Но я свободен. Да?       — Да.       Во мне загорается искра детского волнения от осознания. Запрокинув голову назад, я покусываю внутреннюю часть щеки, чтобы не улыбнуться. Не задумываясь, я приседаю, чтобы собрать горсть снега. Пальцы покалывают, я леплю снежок. Затем, выпрямившись во весь рост, я прицеливаюсь и запускаю его в капитана.       Он настолько шокирован, что даже не вздрагивает. Глаза Леви закрываются на долю секунды, когда снежок касается земли, оставляя на тёмной шерсти полосу пудрово-белого цвета.       Пастбище наполняется моим беззаботным смехом. Это такая чуждая радость — смеяться над чем-то — звук этот странный, и мой живот сжимается, как будто моё тело обнаруживает забытую мышцу. Отдышавшись, я надеваю маску обратно на нос.       — Надо было проверить, убьёт ли это меня.       — Пойдём, надо найти еду для лошадей, — Леви медленно стряхивает снег с груди своего пальто. — Но это отличная идея; они смогут быстрее полюбить тебя, если решат, что ты идиот.       Я поворачиваюсь, желая направится на поиски, но резкое, холодное ощущение ударяет мне в затылок. Снег. Я снова кручусь на месте, сужая глаза, и вижу, что Леви стоит всё там же, неловко засунув руки в карманы, как будто он не имел к этому никакого отношения.       — Я был повёрнут к тебе спиной, — качая головой, я выковыриваю снег из волос. — Где твоя честь?       Леви остаётся непринуждённым, отводя взгляд, как будто он действительно не заинтересован. Когда он поворачивается ко мне снова, его внезапная настороженность говорит сама за себя: он отходит, взгляд устремлён куда-то за моё плечо.       — Теперь не делай резких движений, — приказывает он тихим голосом, подняв руку в воздух. — Оставайся на месте.       Любопытство задето, я медленно провожу взглядом Леви, поворачивая голову через плечо. Ко мне приближается чёрная лошадь. Она делает несколько осторожных шагов, навострив уши вперёд, как будто привлечëнная чем-то интригующим.       — Возможно, дело в твоём смехе, — тихо замечает он. — Они чувствительны к необычным звукам. Но обычно это их отпугивает.       Я замер, наблюдая, как лошадь подходит с явным любопытством, раздувая ноздри при каждом выдохе.       — Эта кажется… Как ты думаешь…       — Попробуй протянуть руку, — шепчет Леви, отвечая на мой недосказанный вопрос. — Медленно, размеренно. Двигайся обдуманно. Дай ей привыкнуть к твоему присутствию, прежде чем пытаться прикоснуться. Если лошадь отступит или покажет признаки дискомфорта, дай ей пространство.       Воодушевлённый его словами, я протягиваю руку, вытянув пальцы в жесте доброй воли. Лошадь мгновение смотрит на меня, выискивая признаки опасности, а затем нерешительным, но осознанным движением делает шаг вперёд. Я задерживаю дыхание, позволяя животному сократить расстояние самостоятельно, как и велел Леви. Горячее дыхание лошади смешивается с холодным воздухом, когда она обнюхивает мою протянутую открытую ладонь.       Мягкие, бархатистые губы нежно касаются моей руки, исследуя её в поисках потенциальных угощений в игривой, но очень решительной манере. Ощущение забавное, и я тихонько напеваю от восторга. Я осторожно протягиваю эту же ладонь, чтобы коснуться головы лошади, пальцы вплетаются в гриву. Текстура её шерсти тёплая и грубая, глянцево-черный цвет блестит под слабым солнцем. Животное стоит с гордой и крепкой осанкой, мускулы тонко очерчены, а большие карие глаза, обрамлённые ресницами длиной почти с палец, выдают любопытство. Наклонившись в сторону, я смотрю на его заднюю часть.       — Я думаю, я ему нравлюсь, — тихо говорю я, проводя пальцами туда-сюда по щетинистой шерсти.       — Мужчина? — спрашивает Леви.       — Определённо, — замечаю я с усмешкой. — Есть ли что-нибудь, чем я могу его покормить?       — Я принесу немного корней из амбара.       Я остаюсь наедине с жеребцом на короткое время. Леви возвращается, держа корзину с овощами. Но когда он приближается, другие лошади на пастбище, кажется, замечают корзину · или узнают, что в ней может быть. Они начинают сокращать расстояние, ведомые жаждой угощения.       — Нас окружают, — говорю я, протягивая руку, чтобы вытащить морковку. Мой жеребец нюхает овощ, его ноздри раздуваются в знак признания сладкого запаха. Он почти нежно берёт морковку зубами, тёплое дыхания омывает мою кожу. — Знаешь, мне кажется, его уже трогали.       Леви подходит ближе, давая жеребцу привыкнуть к своему присутствию с помощью ещё одной морковки.       — Похоже на то. Старшие дети в приюте следят за конюшнями, так что, возможно, он чей-то любимчик. Хотя выглядит молодо. Я пока не уверен, можно ли на нём ездить, — Леви бросает взгляд на приближающихся лошадей. — Дай-ка я проверю его зубы.       Твëрдой рукой он нежно приподнимает верхнюю губу лошади, обнажая ряды зубов. Его пальцы пробегают по резцам, ощупывая их контуры и проверяя износ. Лошадь на удивление спокойна, поэтому Леви переходит к молярам, ​​оценивая развитие. Его пальцы двигаются умело. На мгновение я боюсь, что жеребец их откусит.       Закончив осмотр, Леви отступает назад.       — Я бы сказал, ему около двух. Возможно немного больше, так как у него уже прорезываются коренные зубы.       — Это хорошо?       — Это то, что тебе нужно, — он вытирает руки снегом как салфеткой. — Он физически достаточно зрелый, чтобы выдержать такой вес. Давай покормим остальных и отправимся в приют. Мы поужинаем там, так что ты сможешь поспрашивать о ребёнке, который знает эту лошадь.       Мы распределяем оставшиеся овощи по нетерпеливым мордам, тянущимся к предложенным угощениям. Воздух наполняется звуками довольного чавканья и случайного фырканья. Некоторые из них отступают сразу после того, как насытятся, другие жадно тянутся к моей руке, требуя ещё.       — Хистория там? — спрашиваю я, когда мы направляемся обратно в амбар.       — Она приходит и уходит, — отвечает Леви. — Я уверен, ты её увидишь.       — С ней всё в порядке? — затем я быстро исправляюсь. — Извини. Я не хотел задавать так много вопросов. У меня такое чувство, что я только этим и занимался.       — Ты можешь спросить себя. Ты же не чужой для неё.       Правда очевидна.       — Думаю, нет.

✣

      Путешествие в приют проходит в угасающем свете дня. Солнце медленно садится, отбрасывая длинные тени от деревьев на дорогу. Когда мы приближаемся к зданию, меня поражает его развитие. С тех пор, как я был здесь в последний раз, сделано очень многое.       Мы заходим внутрь, и тепло наконец окутывает моё тело. Я стягиваю с головы маску, влажную от дыхания, и засовываю её в карман. Нас встречает горничная, которая вручает мне небольшой свёрток с туалетными принадлежностями и предметами первой необходимости — что-то вроде одежды, полотенца и куска мыла. Простые вещи, которые кажутся странно чуждыми после столь долгого отсутствия. Отстав всего на шаг от Леви и девушки, которая ведёт нас по коридорам, я быстро поднимаю свой свёрток и нюхаю мыло. От него веет чем-то цитрусовым, но в основном оно простое и сладкое.       Полы тихонько скрипят под нашими шагами, воздух пропитан успокаивающим ароматом домашней еды, доносящимся из кухни. Мы проходим мимо общей зоны, где дети собираются вокруг длинных столов, занимаясь различными видами деятельности. Атмосфера оживлённая, наполненная болтовнёй. Она настолько живая, что мне почти начинает не хватать молчаливого уединения. Я не уверен, хочу ли я этого на самом деле или же дело привычки.       Мы доходим до двери, и горничная открывает её, показывая комнату, которая, как она объявляет, будет моей. Она меблирована кроватью, маленьким столом и окном с видом во двор. В углу стоит большой сундук для любых вещей, которые я могу накопить.       — Чувствуйте себя как дома, — тихо говорит горничная, касаясь моего плеча так легко, что это почти незаметно. — Если вам что-то понадобится, не стесняйтесь спрашивать. Примерно через час вы услышите приглашение на ужин. А пока вам следует отдохнуть.       Мы с Леви смотрим, как она уходит, крепко сцепив руки за спиной. Затем я бросаю на него вопросительный взгляд.       — Я могу быть в коридоре, — отвечает он. — Это самое большое расстояние, на которое мне разрешено отходить от тебя.       Эти слова царапают меня, как заноза.       — Удивительно.       — Почему?       — У меня было впечатление, что… — я нерешительно и осторожно кладу свои новые вещи на тумбочку. — Ну, я не знаю. Я не ожидал такого уровня приватности.       — Если не будешь выполнять требования, наблюдение ужесточат. Мы и так слишком раскрепощëнно начинаем, — выражение лица Леви на мгновение становится бесстрастным. Внезапно он выпрямляется, словно что-то вспомнив. — Отдыхай. Увидимся за ужином.       Озадаченный, я смотрю, как он быстро уходит. Дверь закрывается за ним, оставляя зловещее чувство законченности.       Моя комната наполнена звуками жизни, проникающими сквозь потолки снизу. Неверие в огромных количествах начинает обрушиваться на мою голову с самой идеи, что я свободен открыть дверь и выйти через неё. У окна есть петли, и его тоже можно открыть. На стене висит зеркало. Я снова владею чем-то. Кусок мыла, одежда и общее полотенце, но всё это в моём распоряжении. Я могу только представить, какое это будет блаженство — иметь под рукой проточную воду, когда бы я этого ни захотел.       Ложась на кровать, такую ​​мягкую, что она поглощает меня, я думаю о внезапном уходе Леви. Несмотря на резкость, в его поведении теперь присутствует нежность. Забота, которую он предлагает, парит на периферии моего сознания. Она огибает края откровения, но никогда полностью не выходит на свет, скрывая свои цвета, которые принимают тот же оттенок моего колебания. Интересно, так ли он хотел увидеть меня, как я хотел увидеть его. Я бы не осмелился спросить, но, по крайней мере, я могу об этом размышлять.       Окутанный слабым запахом мыла, тянущимся от тумбочки, я вскоре позволяю себе уснуть, всё ещё одетый, даже не сняв мокрые ботинки. Мой сон глубок, я точно мог проспать несколько дней. Зов на ужин, который приходит со звуком резкого колокольчика, пронзает меня и вырывает из темноты. Потирая глаза, я поднимаюсь с кровати, мышцы протестуют против резкого движения, во рту сухо, голова раскалывается. Должно быть, я слишком долго бегал в начале дня.       Наконец, собрав достаточно сил, чтобы встать, я расправляю одежду и открываю дверь. И как всегда, Леви стоит и ждёт в тускло освещённом коридоре; мой страж.       — Мыло, — говорю я хриплым голосом, — где они его берут?       — Они делают его здесь, из козьего молока, — отвечает Леви так тихо, что я почти не слышу. — Ты спал?       — Я измотан. Кажется, я отключился в ту секунду, когда моя голова коснулась подушки.       Спускаясь вниз, он указывает на разные комнаты, отмечая, для чего они предназначены — душевые, прачечная, кладовая, кухня. Когда мы подходим к столовой, ряд фонарей отражается на полированном полу, создавая уютную атмосферу. Комната заполнена длинными деревянными столами, накрытыми для ужина. Дети разных возрастов снуют вокруг, как муравьи, помогая горничным нести подносы и тарелки. Разговоры смешиваются со стуком столовых приборов. Запах еды разносится в воздухе, практически притягивая меня ближе — я не осознавал, насколько голоден, пока мой рот не заполнился слюной.       На столе простая, но сытная еда — рагу с корнеплодами, свежеиспечённый хлеб и миска с зеленью. Сироты, похоже, уже привыкли к распорядку, болтая друг с другом, терпеливо держась за свои тарелки. Мы с Леви занимаем места в незанятом секторе, подальше от движения. Другие жители с любопытством поглядывают, некоторые улыбаются или застенчиво отводят взгляд, прячась в юбках служанок.       Когда я начинаю жевать первый кусочек, вкусы взрываются во рту, и я понимаю, насколько привык к тюремному рациону. Леви ковыряет свою порцию, время от времени оглядывая комнату или отвечая на вопросы детей. Я, с другой стороны, обнаруживаю, что поглощаю еду с почти первобытным голодом.       Через несколько минут моя тарелка выглядит вылизанной дочиста. Мне хочется ещё, но мысль о том, что я смогу съесть больше одной порции, кажется сюрреалистичной.       Наклонившись поближе к Леви, я бормочу:       — А можно добавки?       Он поворачивается, оценивая моё искреннее выражение лица.       — Конечно. Просто спроси.       Благодарный, я возвращаюсь к сервировочному столу, где служанка с пшеничными волосами накладывает мне на тарелку ещё одну щедрую порцию. С почти идиотским энтузиазмом я обнаруживаю, что возвращаюсь и в третий раз. К тому времени, как я заканчиваю, персонал и дети уже начали убирать, и я понимаю, что, возможно, переборщил.       Леви, до этого молчаливо наблюдавший, замечает:       — Ты ешь так, будто голодал.       Я тяжело вздохнул и посмотрел на него, ничего не сказав.       — Думаю, так и есть, — заключает он, помешивая воду в своей чашке.       — Во сколько завтрак?       — Ну, это уже просто невежливо.       Улыбаясь про себя, я готов унести свою тарелку, но маленькая девочка спешит вырвать её из моих рук. Ей не больше шести или семи лет, с копной вьющихся каштановых кудрей, обрамляющих ее лицо. Когда она смотрит на меня, она наклоняет голову набок, уставившись на моё лицо с чистой невинностью.       — Ты девушка? — спрашивает она мило и совершенно искренне.       Я неловко смотрю на Леви, который прячет улыбку за чашкой воды в руках.       — Нет, — я мягко хмурюсь.       — Но у тебя длинные волосы. Почему? — еë глаза сужаются в раздумье.       — Как думаешь, мне стоит подстричься? — я приседаю до её уровня.       Она обдумывает моё предложение мгновение, затем качает головой.       — Нет. Это красиво, — бросив быстрый взгляд на одну из служанок, как будто вспоминая её манеры, она продолжает. — Могу ли я взять вашу тарелку, пожалуйста?       — Конечно. Спасибо.       Но когда она берёт тарелку из моих рук, кажется, при этом горит желанием продолжить наш разговор. Она наклоняется, голос понижается до заговорщического шëпота.       — Капитан Леви — твой отец? — девочка не слишком осторожно указывает на Леви, который всё ещё наблюдает за нашим взаимодействием с весёлым блеском в глазах. Я не могу сдержать тихого смеха.       — Нет, он… он друг.       Она понимающе кивает, глаза её расширяются от любопытства, когда она переводит взгляд с него на меня.       — Ты остаешься здесь?       — Да, буду рядом некоторое время.       — Хорошо. Мне нравятся твои волосы, — она убегает с радостным видом, унося мою тарелку на кухню. Леви ставит свою чашку и присоединяется ко мне, когда я встаю, чтобы уйти. Когда мы приближаемся к лестнице, язык тела Леви меняется, давая понять, что он собирается направиться в другом направлении, а не вверх.       Я смотрю на него.       — Куда ты идëшь?       Засунув одну руку в карман, он отвечает:       — Выхожу. Покурить.       — Не знал, что ты куришь, — лгу я.       И как хлыст, как наказание за ложь, воспоминание о его дыхании, с привкусом табака, бьёт меня. Я помню вес его тела, как будто он всё ещё прижимает меня к земле, и я почти падаю на колени от этого чувства. Мысль об этом запахе, сотканная из грубой настойчивости, заставляет мою кровь кипеть.       Внезапно я не могу выносить его перед собой, прислонившегося к лестничному столбу, купающегося в мягком сиянии фонаря. Я не могу выносить, что он кажется почти неземным, и не могу выносить игру теней на его лице. Это зрелище выбивает меня из колеи способами, которые я не могу преодолеть. Я осознаю, что я чувствую и когда я это чувствую, — и это осознание убивает меня, словно удушье. Оно убивает меня, как доброта. Оно убивает меня без слов, без вопросов, но скорее тем, что находится в пределах досягаемости, но никогда недостижимо, никогда недостаточно близко, чтобы позволить себя захватить.       На секунду я подумываю присоединиться к нему, но всплеск эмоций заставляет меня переосмыслить это решение. Внутри вспыхивает паника, побуждающая меня отступить в безопасность моей комнаты. Я быстро бормочу нерешительное прощание, мой голос выдаёт, как мне кажется, всё, а затем я спешу вверх по лестнице.       Даже в моей комнате хватка не ослабевает. Дыша ртом, я становлюсь на колени у кровати и беспомощно упираюсь лбом в матрас.       Насколько же сильными должны быть чувства, раз они вытесняют из моего сознания всё остальное? Такая боль, желание такого размера, что им нет места. Вечное, неумолимое, оно вырезает меня изнутри. Я бы умолял, чтобы оно прекратилось, но это означало бы просить убить меня — и оно уже это делает.