Милосердие Парадиза / The Mercy of Paradis

      Все столы, за которыми готовился завтрак, пустеют, когда вдалеке раздаётся топот копыт.       Склонившись над миской с кашей, я наблюдаю, как дети собираются у запотевших окон, отталкивая друг друга головами, пытаясь найти точку обзора лучше. Старшие дети поднимают малышей на плечи во избежание препирательств. Служанки, которые обычно хорошо справляются с поддержанием порядка и дисциплины, оказываются бессильны против чистой радости, и, несмотря на их начальные попытки загнать десятки пушистых голов обратно к столам, волнение заразительно — хватаясь за свои длинные юбки, служанки от мала до велика сами спешат к выходу.       Я смотрю на Леви, а он смотрит в окно.       — Это она?       — Должно быть, — отвечает он, не отрывая глаз.       Когда Хистория входит в дверь, дети прилипают к ней, как мёд. Это настоящий переполох. С широкой улыбкой она опускается на колени, чтобы поприветствовать здешних обитателей, и чуть не падает. Короткие руки обвивают её шею, маленькие кулачки ласково хватают её длинные, бледно-светлые волосы, поцелуи находят путь к её щекам. Вопросы жужжат, как мухи вокруг вазы с фруктами, один за другим. Щëки королевы сияют красным, демонстрируя только часть того счастья, которое она ощущала. Девушка разговаривает с каждым ребёнком и внимательно слушает, независимо от ответа; даже если ребятишки едва могут связать предложение, её глаза полны понимания.       Внимание Хистории перескакивает с одного лица на другое, проблеск узнавания загорается в её глазах, стоит ей заметить нас с Леви. С нежной улыбкой и вежливым шёпотом она выпутывается из толпы детей и начинает пробираться ко мне. Сначала она идёт; но вот уже практически переходит на бег.       Я вижу своё отражение в её глазах, чувствую тягу в груди, которая тянет меня вперёд. Не задумываясь, я встаю из-за стола, оставляя свой завтрак позади. Когда Рейсс наконец достигает меня, протягивая руки, я, не теряя времени, окутаю её крепкими объятиями. Она цепляется за мою шею, практически отрываясь от земли. Тихий смех срывается с её губ.       — Я так скучала по тебе, — она зарывается лицом в изгиб моей шеи. Её тëплое дыхание вызывает дрожь по моему позвоночнику. — Я так скучала по тебе, ох, ты не поверишь.       — Я верю. Я тоже, — шепчу я, вдыхая весь еë солнечный свет и любовь.       Пальцы торопливо запутываются в моих волосах, когда она прижимается ко мне ближе. Я чувствую, как её грудь нежно поднимается и опускается напротив моей, мягкость её щеки, прижатой к моей ключице, как сильно бьётся её сердце напротив моего. Несмотря на небольшой рост, в объятиях столько тепла и прочности, как будто она может вынести всю тяжесть мира. И в каком-то смысле так и есть — дети приюта смотрят ей вслед с благоговением, потому что она дала им жизнь, которой у них, возможно, никогда бы не было.       Когда я осторожно опускаю королеву обратно на землю, она удовлетворённо вздыхает. Мы оба не желаем отпускать друг друга полностью, наши пальцы переплетаются. Мы отступаем на шаг, чтобы лучше рассмотреть друг друга. Оранжевый утренний свет струится на нас из окна.       — Ты в порядке? — я протягиваю руку, чтобы смахнуть слезу с её щеки.       Рейсс быстро кивает и моргает, желая убрать влагу с глаз, сдерживая смех.       — Я просто… Да. Да, я в порядке. Я всё ещё не могу поверить, что ты передо мной. В последний раз, когда я тебя видела, ты…       — Знаю, — перебиваю я, — но я бы ничего не сделал, даже будь способен к трансформации.       — Конечно, — говорит она с абсолютной уверенностью.       Волна благодарности поднимается во мне. Глубина её доброты и сострадания переполняет. Скользя пальцами по ладони Хистории, я нежно беру её руку своими, чувствуя, как тепло прикосновения просачивается прямо в мою душу. Поднеся её костяшки к своим губам, я быстро целую их.       — Спасибо, — шепчу я, закрыв глаза, голосом чуть громче шёпота. — За всё, что ты для меня сделала. За всё, что ты делаешь сейчас.       — Тебе не нужно меня благодарить.       — Хистория, ты даёшь мне шанс, которого большинство не дало бы.       — Жизнь за жизнь, — тихо говорит она, прижимая наши руки к своей груди. — Я бы хотела сделать больше… Пока я тут, нужно со многим разобраться.       — Я знаю.       — …например, с этими ужасными волосами.       — Что? — у меня глаза распахнулись.       — Это, — уже на цыпочках она тянется, чтобы взъерошить мои непослушные локоны, сдерживая всхлипы сквозь улыбку. — Эрен, там может что-то гнездиться, и вполне возможно делает это прямо сейчас.       Несмотря на все мои усилия сохранить самообладание, я чувствую, как к моим щекам приливает жар.       — Это не так, — слабо протестую я, отпуская её руки, чтобы пригладить потревоженные волосы. — И у меня не было возможности этим заниматься.       Безмолвный смех Хистории заполняет комнату. Она прокрадывается мимо меня, подходит к Леви и слегка похлопывает его по плечу.       — Мы ненадолго.       Он смотрит на неё, но ничего не говорит. Поэтому с детским блеском в глазах девушка дёргает меня за руку.       — Пошли, — и я могу только молчаливо оглядываться на Леви, уводимый прочь.              Её комната не оказывается какой-то особенной, практически не отличается от моей. Она такая же маленькая и уютная, как и весь остальной приют, с такими же простыми стенами и простой мебелью. Только пара вещей добавляют ей немного тепла и очарования, почти делая похожей на настоящий дом. Интересно, предпочитает ли какая-то часть Хистории это место покоям в Королевской столице.       Центральным элементом комнаты является высокое зеркало, обращённое к кровати. Оно отражает мягкие лучи солнца, проникающие через окно. На столе в углу разбросаны книги и бумаги, в основном детские рисунки или открытки, испещрëнные угловатыми, неровными надписями. Очевидно, что Рейсс проводит здесь много времени; растение в горшке на тумбочке сияет маленькими бледно-голубыми цветами.       — Сядь здесь, — она указывает на край кровати. — Нет, нет, на пол. Ты выше, чем я помню.       Повернувшись к зеркалу, я невежественно подчиняюсь, наблюдая в отражении, как девушка устраивается позади меня на постели. Слои её длинной льняной юбки струятся по моим плечам, как река, расчёска касается затылка.       Я громко ахаю от ощущения. Мягкие, подобно траве, зубчики скользят по спутанным волосам. Несмотря на простоту действий, в них так много интимности — я уже много лет никому не позволял так ко мне прикасаться. Теперь, с каждым взмахом руки, годы напряжения тают. Ощущение безопасности и заботы заставляет моё сердце колотиться так быстро, словно от страха или долгого бега.       — Ты хорошо выглядишь, — говорит Хистория мягким, ласковым голосом.       — Ты тоже, — мой взгляд скользит по её лицу, впитывая каждую деталь. Я с беспокойством замечаю, как её улыбка немного меркнет.       — Неужели? — шепчет она, словно сама себе. — Я чувствую, что теряю свой блеск. Иногда мне это нравится — люди не видят во мне просто милую штучку. Но словно мне можно доверять, только если я потрëпанная.       — Они видят в тебе лидера и мать, — бормочу я.       Когда её пальцы продираются сквозь особенно неподатливый клубок, я вскрикиваю. Ощущение пронзает мою кожу головы, словно молния, заставляя инстинктивно отдëрнуться.       — Ай! — восклицаю я, потирая больное место на голове.       — Больно?       — Только немного, — но я всё равно улыбаюсь, стоило снова устремить свой взгляд на девушку.       — Извини, — только и отвечает она, а следом дует на мою макушку потоком прохладного воздуха. — Тебе повезло, что у тебя всё ещё нет вшей.       — В каком смысле «всё ещё»?       — Это приют. У тебя они появятся рано или поздно. И вшам всё равно, кто перед ними; даже мне досталось в прошлый раз. От таких гадких мелочей я чуть не полезла на стену.       Наши голоса мягко льются по комнате, переплетаясь. Каждое нежное касание к моей голове отдаётся тяжестью в сердце от такого проявления заботы. Я сижу, скрестив ноги, слегка наклонившись вперёд, пока Хистория терпеливо разбирает колтуны, накопившиеся за всë время. Её прикосновения твёрдые и отработанные.       Мне было практически необходимо провести с ней время наедине. Сидя у её ног, ненамного выше ребёнка в таком положении, я смотрю на её отражение, которое слишком знакомо мне в этой обстановке, в этой позе — она похожа на мою мать. Купаясь в тусклом сиянии скромного зеркала, её изящный дух обрамляет меня белым. Тёмный, как предзнаменование, я охвачен светом.       — Я бы никому другому не позволил такого, — бормочу я, чувствуя укол вины. — И… не думаю, что кто-то другой это сделал бы, на данный момент.       — Никому? — она продолжает заниматься своим делом.       — Никому.       Пока она расчёсывает локоны, я позволяю своим мыслям блуждать, погружённый в спокойствие монотонностью движений.       — Как ты держишься? — вопрос прерывает молчание, и я обдумываю ответ несколько мгновений.       — Достаточно хорошо. Мне так кажется, — я неуверенно улыбаюсь. — Часто думаю о тебе. Я не знал, как у тебя дела, а Леви молчал, когда я спрашивал.       — Капитан Леви ничего обо мне и не знал, хотя, даже будь оно по-другому, всё равно вряд ли рассказал бы, — отвечает она с той же улыбкой. — У нас… странные отношения. Знаешь, не такие, как у большинства. Он понимает, что я хочу сделать для тебя, и на какие усилия я иду во время заседаний совета, чтобы добиться своих целей. На самом деле, он поддерживает и меня, и мои стремления, в отличие от многих других. Но по какой-то причине у него нет желания оставаться дольше, чем нужно.       — Как думаешь, почему?       — Без понятия, — Хистория пожимает плечами. — Ему предлагали хорошую пенсию — отказался. Должность в рядах Королевской стражи — отказался. Подготовка к экспедициям — тоже безуспешно. Единственное, на что он согласен, — это ты.       Тепло расцветает в моей груди. Присутствие Леви в моих мыслях становится всё более частым и совершенно неоспоримым.              — Я избегал его. Слишком долго, — я слегка откидываюсь назад, так что мой затылок касается колена Рейсс.       — Потому что ты знал.       — Что он отговорит меня от моего плана? Да, знал, — бормочу я. — Ты тоже знала — но ничего не сказала. Ни ему, ни кому-либо другому. Было слишком поздно. Я ушëл туда, где он больше не мог за мной следовать.       Она перестаёт расчёсывать мои волосы, вместо этого положив обе руки на мою голову.       — Иди сюда.       Прикосновение заземляет меня. Воодушевлëнный её словами, я придвигаюсь ближе, чтобы положить голову ей на колени. Юбка пахнет чудесно; как свежее бельë, которое точно сняли с верёвок сегодня утром. Длинными, томными движениями она скользит пальцами по моим волосам. Они не цепляются ни за один колтун.       — Он последовал за тобой в Марли, — говорит Хистория тихо, словно мышка, — защищал тебя всем, что у него было, и всем, что он не смог получить, идя за тобой. Он будет делать это до тех пор, пока ты жив.       Я с трудом сглатываю, чувствуя, как в горле образуется ком.       — Я… я думаю, что сделал бы для него то же, — тихо признаюсь я. Её юбка дрожит, как лист, под моим неровным выдохом. — До всего этого я, возможно, что-то сказал. Я просто не знал, что. Не знал, как или когда. У меня было всего несколько лет. А потом всё, что я осознал, прорвало мой разум, любая надежда померкла. Я никогда раньше не чувствовал подобного, но что я мог предложить?       — Ну, путь к раю начинается в аду, — шепчет королева. — По крайней мере, так я слышала.       — Возможно. Но я уже столкнулся с осознанием того, что это закончится. Ад был моим концом.       — Был. А сейчас? — еë рука останавливается, прижатая к моему уху. — Эрен, мы извлекаем максимум из того, что имеем. Это касается и тебя. Ещё один шанс жить — это немалый подвиг.       — Жить с тем, что я сделал, — вот это немалый подвиг.       — Никто не заставляет тебя говорить, что тебе нравилось делать это, но прошлого не изменить, — Хистория делает паузу. — Люди не будут лгать. Они могут быть простыми, иметь мало истин, в которые можно верить, но не безрассудными. Когда перед ними встаёт вопрос «мы или они», нет никого, кто не пошёл бы на эту жертву. Единственное отличие — масштаб всего этого, и только ты был способен на это. Благодарность за кажущееся освобождение, ужас средств, которыми оно было достигнуто, мы все чувствуем это. Но я ловлю себя на мысли о том, что для этого потребовалось, и… Мне жаль, что эта обязанность легла на твои плечи. Это должен был быть кто угодно, но не ты.       Когда я поднимаю на неё глаза, Рейсс тоже ищет мой взгляд.       — Я волнуюсь, что не пожалею об этом, — шепчу я, наблюдая, как её брови озабоченно извиваются. — Я… я не могу. Мне кажется, это всё ещё живёт во мне.       — «Это»?       — Все они.       — Стало лучше? Хоть немного? — она тяжело вздыхает.       — Легче отключиться. Жить легче не становится, — признаюсь я. Мой взгляд устремляется в потолок, когда воспоминания начинают прибывать. — Мне потребовалось много времени для осознания, что я живу. Ещё больше времени для допущения мысли, что я этого заслуживаю.       — Мне жаль, что ты всегда носишь это в одиночку, — выражение её лица смягчается от сочувствия.       Я наклоняюсь к прикосновению, тепло её руки — бальзам для моей души. И затем, без предупреждения, мои глаза наполняются слезами. Так тихо, как только могу, я плачу в складки её юбки, опустив лицо вниз, чтобы скрыть это. Мои руки хватаются за мягкую белую подкладку, как за простыни на кровати. Рыдания вырываются из меня тихими, дрожащими волнами. Платье Хистории становится влажным от свидетельства моей скорби. Я цепляюсь за неё, словно ища убежища в её доброте.       — Прости, — выдавливаю я. — Я не знаю, почему я…       Но даже пусть я произношу эти слова, на самом деле я знаю ответ. Всё так, как она и сказала: тяжесть всего, что я нëс так долго, бремя моей вины, соль моего сожаления в каждой ране, знание всего, что я сделал, и всего, что я потерял, страдания, причинëнные и пережитые в этом теле, в телах других.       Я напуган. Я всегда поглощëн чем-то большим, чем-то более могущественным, чем я, ни разу не ухватившись за роскошь настоящего выбора. Если это не будущее, то прошлое, а если ни то, ни другое, то сегодня. Оно поглощает меня, словно огонь в доме без окон и дверей.       Я не могу позволить себе полюбить это. Мне было гораздо легче принять свою смертность, когда я знал, сколько мне осталось. Теперь у меня могут быть годы впереди, а может быть, всего один день; поэтому я боюсь возможности, что я не проживу достаточно долго, чтобы это того стоило. Это ужас, который оглушает.       — Как надолго ты останешься? — спрашивает Хистория. Вопрос содержит в себе больше, чем говорят её слова; она не имеет в виду приют или Парадиз.       — Я буду тут столько, сколько смогу, — отвечаю я приглушённым голосом, ответ приходит легко, как будто он уже вертелся у меня на языке. — Столько, сколько ты захочешь.       — А если я попрошу сказать правду?       Правда вызывает одновременно облегчение от её принятия и сожаление из-за потерянного времени в попытках сбежать.       — До тех пор, пока он будет со мной.       Она молчит мгновение, проводя по моему лбу кончиками пальцев.       — Тогда у тебя всегда будет здесь место. Его вера в тебя никогда не колебалась.       Наконец темнота поглотила меня всего, сразу.

✣

      Когда февраль сменяется мартом, а март — апрелем, переход ощущается скорее как размытость, чем как чёткий сдвиг. Дни, хотя и различаются по наступлению света и опусканию темноты, словно смешиваются в один; зима постепенно сдаётся весне, хотя и не без борьбы. Иногда это больше похоже на войну.       Март приходит с удвоенной силой. В один день солнце прожигает белую дыру в ясном голубом небе, согревая землю и пробуждая молодые деревца ото сна. На следующий день тёмные тучи накатывают, словно дурное предзнаменование, высвобождая потоки дождя, которые превращают улицы в реки, а поля в озёра. Ветра завывают, как банши, проносятся по лесам, подчиняя их своей воле; порывы такой ярости, что они грозят вырвать с корнем даже самые крепкие деревья. А когда наступают грозы, они сотрясают воздух. Молнии проносятся по небу, словно разбивая стекло, и грохот каждый раз не даёт приюту уснуть.       Дождь падает сплошной стеной. Улицы затапливаются, дома заливаются, поля превращаются в сплошные озёра, вода поднимается всë выше и выше с каждым часом, а следом резко тонущую землю окутывают заморозки, как будто зима борется за сохранение своей безжалостной хватки, отказываясь уступать неизбежности весны. Но, несмотря на эту войну, чувство надежды остаётся — чувство, словно что-то великое находится прямо за горизонтом. И с наступлением апреля штормы разбегаются и медленно стихают, уступая место более ясному небу и более тёплым ночам. Снег начинает таять, открывая спящую под ним жизнь, которая пробуждается медленно, но уверенно стремится к господству.       Обновление и возрождение охватывает всë. Не только природу, но и меня самого. Долгие часы я трачу на работе. Каждый день начинается и заканчивается лязгом металла. Ритмичные удары молотка и запах свежевскопанной земли становятся привычными константами. Я обнаруживаю, что меня тянет к задачам, требующим грубой силы и непоколебимой сосредоточенности — таскать мешки с тяжёлыми материалами, вбивать колья в землю, прокладывать пути. В физической работе много утешения и чувства цели, которого я не чувствовал уже несколько месяцев. Она требует моего полного внимания и оставляет мало места для навязчивых мыслей, которые так долго меня мучили, заменяя их удовлетворением от достигнутого прогресса.       Ещё одна постоянная — конюшни. Я ухаживаю за своей чёрной лошадью так же, как и за другими, помня об их стадном менталитете: доверие к одному — это доверие ко всем. За эти месяцы я научился двигаться медленнее, находя шёпот, который успокаивает, и прикосновения, которые кажутся нежными. Дни без рывков и щелчков редки, их практически нужно праздновать. Зато довольно скоро при входе в конюшни лошади перестают шуметь.       После недель повторяющихся слов и действий, ухода за своей лошадью, предоставления ей такой заботы, которую я никогда не предлагал себе, я наконец чувствую себя готовым попробовать неосëдланную езду. Жеребец, должно быть, проснулся в подходящем настроении, потому его ноздри всë время раздуваются, как будто он чувствует мои намерения. После выполнения наших рутинных действий, я тихо шепчу ему свои планы со всей возможной уверенностью в успехе и протягиваю руку, чтобы погладить бархатистый нос, одновременно направляя жеребца к ступенькам, с помощью которых и буду на него садиться. Когда я перекидываю ногу через мощную спину и устраиваюсь сверху, всё кажется идеально сбалансированным — но лишь на мгновение.       Я не успеваю в достаточной степени опомниться, а конь уже мчится вперёд с бешеной энергией. Я отчаянно цепляюсь за его гриву, пытаясь удержаться наверху, но это бесполезно. Животное дико брыкается, отправляя меня кувырком на землю в мокрую грязь. Удар выбивает дыхание из лёгких и заставляет задыхаться, поэтому я лежу, оглушëнный, на земле.       Я медленно поднимаюсь, чувствуя себя избитым, но всë ещё не желаю сдаться, и это упорство, я уверен, в конце концов убьёт меня в один прекрасный день. Я бросаю взгляд на жеребца, который стоит всего в нескольких шагах от меня, глядя с вызовом. Как будто спрашивает: «Как ты смеешь?»       С мужеством и решимостью я отряхиваюсь и снова подхожу к нему. Он не сбрасывает меня только с четырнадцатого раза. Должно быть, на меня повлияло чтение Хистории перед сном, потому что в тот миг я посвятил его в рыцари Фенрира.       В воскресенье, мой единственный выходной, я встаю с рассветом. Усталость сидит в мышцах от недельного труда. Я чувствую её… повсюду. Медленно потягиваюсь, позволяю тишине утра окутать меня; безмолвие в приюте — редкое удовольствие. Слышны только мои тихие стоны облегчения.       Я собираю туалетные принадлежности и отправляюсь в баню. Тепло и пар сделают чудеса над уставшим телом.       Когда я вхожу, меня встречает звук текущей воды, и я понимаю, что не один. Не отпуская дверную ручку, я размышляю о том, чтобы уйти, прежде чем пожалею, что не сделал этого. По утрам Леви уже выходит к тому времени, как я спускаюсь, и мы только приветствуем друг друга мимоходом.       Но сегодня всë иначе.       И это «иначе» я намеренно избегал на протяжении месяцев.       Он скрыт только низкой дверцей, так что я вижу, как вода каскадами струится по телу Леви ручейками. Несмотря на то, что пар закрывает большую часть моего обзора молочными клубами, я всë ещё могу различить сильные линии мускулов, изгибы плеч. Его движения плавные и отточенные, совсем не торопливые. Я знаю, что Леви услышал, как я вошёл, поэтому на мгновение позволяю себе не отводить взгляд; задерживаюсь, впитывая зрелище, и оно вдруг делает меня более уязвимым, чем хотелось бы.       Наблюдать за ним — удовольствие. Без доспехов он… человек; и я часто забываю, что он всего лишь человек. Но чаще я забываю, что и я всего лишь человек — у Леви нет ничего, чего бы я не видел раньше, и всë равно нет ничего, что есть у меня. Это то, что его зацепило, когда мы встретились?       Чувствовал ли он то же самое?       Я захожу в свою кабинку и не жду, пока вода нагреется. Вместо этого я позволяю ей ударить меня холодом, чтобы выбить эту мысль. Мне она нравится. Слишком нравится.       Я каждый день принимаю душ, опаздываю на завтрак и рано ухожу с ужина. Леви всегда рядом со мной, но я каким-то образом убеждаюсь, что никогда не нахожусь рядом с ним. Надеяться, что вода смоет мысли, которые меня терзают, бесполезно. Она бьётся о мою кожу, подобно льду, а потом жалит жаром, подобно огню, и я больше ничего не могу сделать. Я знаю, что не могу продолжать избегать этого. Я не могу продолжать избегать его — я не хочу.       — Доброе утро, — слышу я сквозь шум голос Леви.       Сердце сжимается в груди. Если я не посмотрю на него сейчас, у меня ещё может быть шанс сбежать.       — Доброе утро.       — Горячая вода не бесконечна, — отмечает он. — Спишь на ходу?       — Просто устал, — сухо отвечаю я. — Долгая неделя. Мне кажется, что она длиннее, чем у большинства.       Наступает минута тишины, прежде чем Леви снова заговаривает. На этот раз его тон мягче.       — Как и всегда, — краем глаза я вижу, что он закрывает кран. — Увидимся за завтраком.       Когда он уходит, я делаю немыслимое… прямо в общей душевой, зная, что больше сюда никто не зайдёт ближайшее время. Это не занимает много времени, но вода не смывает мой стыд.       Как отвратительно. Утешительно знать, что я всë ещё обладаю стремлением, но изнуряюще то, как легко я поддавался ему. Я, вероятно, мог бы поблагодарить весь этот тяжёлый труд. Часы, проведённые за строительством, и повторяющиеся движения, требующие силы и выносливости, похоже, пробудили что-то первобытное: голод, как будто физическое истощение подпитывает другой вид тяги, который обжигает и поглощает меня изнутри.       Ночью, когда я лежу без сознания, меня мучают беспокойные сны, видения и воспоминания о переплетённых телах, настолько яркие каждый раз, что кажется, будто я прикасаюсь к ним своими руками. Мой разум, кажется, предаёт меня, вызывая образы, которые оставляют меня с желанием — постоянная битва, война между пылом и сдержанностью. Всë чаще я ловлю себя на том, что цепляюсь за край, не зная, какая сторона в конечном итоге победит.       Я хорошо справился с этим, да; настолько хорошо, что сломался за считанные секунды. Сердито уставившись на себя в зеркало, словно всë ещё в камере смертников, я вытираюсь полотенцем и одеваюсь.       Когда я вхожу в столовую, приятный аромат ударяет в нос, но это не облегчает чувство вины, которое скручивается в моём желудке. Я машинально накладываю еду в тарелку, чувствуя на себе взгляд Леви, как только сажусь. Легче сосредоточиться на еде, чем на разговоре; пусть столовые приборы звенят вместо слов.       — Есть планы на день? — небрежно спрашивает Леви.       С моих мокрых волос капает вода на полированный деревянный стол. Я вытираю капли рукавом и поднимаю глаза, мы смотрим друг на друга всего мгновение, прежде чем я быстро отвожу взгляд.       — Ещё не решил.       — Я думал пойти на стрельбище. Мне показалось, что ты захочешь присоединиться ко мне.       Вся моя защита рушится от простого приглашения.       Я держал дистанцию. Я держал свои желания под контролем. Я поддерживал наше взаимодействие отрывистым и профессиональным, пытаясь убедить себя, что я могу похоронить чувства так глубоко, что они никогда не выплывут на поверхность, хотя они всегда находят способ прорваться обратно, и они сдирают слои моего существа до сырого, кровавого желания.       Я всегда знал, что хочу его. Я знал это годами. Я хочу его с отчаянием, граничащим с одержимостью. Я хочу его и на небесах, и в аду, в крови и плоти, мёртвого или живого, моего или чужого, дающего или берущего; я хочу его, желающего или нет, ненавидящего или любящего, чёрного или белого, или всех оттенков серого — я хотел его так молчаливо и так долго, что теперь все мои чувства желают вырваться в крике. Я бы умолял об этом проявлении, если бы это облегчило тяжесть в груди. Я бы провёл остаток своей жизни, стоя на коленях ради этой секунды.       — Звучит хорошо, — говорю я, голосом не выдавая ничего, прекрасно осознавая, что отбрасываю всю осторожность — поддаюсь всему, что может меня убить.