Милосердие Парадиза / The Mercy of Paradis

      Леви идёт впереди. Я следую за ним, закинув рюкзак на плечи.       Лес простирается зелëным одеялом. Пятнистый солнечный свет льётся из густого полога наверху. Воздух прохладный, наполнен землистым ароматом сосны, земля под нашими ногами мягкая и упругая, покрытая толстым слоем опавших листьев и мха. Золотые стрелы пронзают его, отбрасывая узоры света и тени на лесную подстилку. Птицы порхают сквозь ветки наверху, напевая друг другу о нашем прибытии. Если мы остановимся и затихнем, то обязательно услышим мягкий лепет близлежащего ручья.       Я восхищаюсь красотой. Несмотря на нанесённые разрушения, как и предполагалось, большая часть острова остаётся, на удивление, невредимой. Ветви тянутся к небу в стойкости природы. Она оживает буйством красок, ядовито-зелëным смешиваясь с коричневым.       Мы движемся по тропе ещё пару часов, пока мои глаза наконец не замечают строение, маячащее вдалеке. Оно расположилось в конце леса, частично укрытое густой листвой.       Арсенал крепкий и надёжный, само здание сделано из выветренного, покрытого мхом камня, стены украшены рядами высоких окон, которые укреплены металлическими скобами, а крыша скатная и черепичная, с трубами, поднимающимися с её поверхности, выпускающими клубы дыма в небо. Несмотря на утилитарное назначение, в дизайне есть элегантность. Каждая деталь, от резных дверных ручек до витых железных прутьев на окнах, противоречит тонкому мастерству.       — И это всё? — повышая голос, говорю я вслед Леви.       — Увидишь, — отвечает он.       Стойки с дробовиками, пистолетами и другим разнообразным оружием выстроились вдоль стен арсенала. Отполированные, они сверкают в угасающем солнечном свете, проникающем через дверь. Пахнет оружейным маслом. Приглушённые голоса и звон металла — единственные звуки, которые я могу уловить.       Нас встречает офицер, выходящий из дальней комнаты. Он окидывает нас взглядом, который походит на рутинное действие без всякого интереса.       — Капитан Аккерман. Удостоверение личности и разрешение, пожалуйста.       Леви не упускает ни секунды, привычно лезет в карман. Он протягивает листок мужчине, который пробегает по нему глазами скорее по привычке, чем с вопросом.       Через мгновение офицер одобрительно кивает.       — И в чëм причина сегодня взять в руки оружие? — тоже обыденная фраза для протокола.       — Отправляюсь на стрельбище, — отвечает Леви. — Стрельба по мишеням.       Солдат возвращает разрешение Леви, прежде чем повернуться ко мне. Процесс узнавания длится несколько мучительных секунд, а после его лицо окрашивает ни то белым, ни то красным.       — Эрен Йегер, — говорит он, почти смущённо. — Вам не разрешено носить оружие.       Это бросает тень на рутинность всего действа. Я не хотел, чтобы мне напоминали об испытательном сроке больше, чем этим занимаюсь каждый день я самолично, ограниченный в каждом шаге, всегда под наблюдением.       Я смотрю на Леви, не зная, что сказать.       — Он со мной, — твёрдо отвечает он вместо меня. — Нам понадобится только один огнестрел.       — Конечно, сэр. Дайте мне знать, если вам будет нужна помощь.       На этом их разговор кончается, и мы проходим к оружию. Оценив варианты, Леви наконец выбирает гладкую чëрную винтовку с прицелом, установленным сверху. Он берёт оружие со стойки, баюкая в руках с чувством почтения и той же заботой, которую он проявляет ко всему остальному в своей жизни.       Леви протягивает винтовку мне, не глядя. Я принимаю еë, не спрашивая. Дерево гладко скользит под пальцами, металл холодит кожу.       — Как тебе? — спрашивает он. Голос у него сегодня хриплый.       Не говоря ни слова, я поднимаю винтовку и направляю дуло в стену. Вес почти непривычный, но не неприятный. Приклад жёстко упирается в плечо. Я сосредотачиваюсь на балансе.       — Хорошая. Прочная, — мой взгляд скользит к прицелу, установленному на стволе. Его линзы вспыхивают светом, когда я слегка наклоняю огнестрел. Тонкая работа — каждый компонент плавно переходит в другой, создавая оружие, которое одновременно функционально и элегантно.       Твёрдой рукой я тянусь, чтобы настроить прицел, чувствуя плавное вращение циферблатов под пальцами. Фокусировка делает удалённые объекты резкими с помощью простого поворота. Когда я смотрю через объектив, я поражаюсь чёткости, которую он выдаëт.       С чувством почтения я опускаю винтовку и возвращаю её капитану.       — Она отличная, на самом деле. Новая?       — Самая последняя реплика марлийской винтовки, — объясняет Леви. — Но громче, чем наша.       Он расписывается за винтовку и количество патронов. Имея необходимые принадлежности на руках, мы направляемся к стрельбищу. Когда мы прибываем, я не слышу никаких отголосков выстрелов, что говорит о том, что сегодня мы здесь одни.       Расположенное в уединении, достаточно близко к лесу, это место слишком знакомо. Ряды мишеней выстроились в ряд далеко от нас. Их деревянные поверхности испещрены отверстиями от предыдущих раундов. Практика стрельбы по мишеням всегда была возможностью сосредоточить свой разум и тело на одной задаче — то, в чëм я в последнее время нахожу наибольший и, возможно, единственный отдых.       Мы с Леви заходим в одну из уличных кабинок и сбрасываем рюкзаки. Эта простая деревянная конструкция с крышей, откуда открывается прекрасный вид на мишени, установленные на стрельбище.       — Мне действительно нельзя носить оружие? — спрашиваю я через плечо, снимая пальто, чтобы не стеснять движений.       — Тебе разрешено обращаться с огнестрелом под присмотром. Вероятно, он имел в виду, что доступ в оружейную ограничен, — отвечает Леви. Звук шуршащей одежды заставляет меня подозревать, что он тоже раздевается. — Хорошо, что ты всегда под присмотром.       Я фыркнул, невольно не имея возможности сокрушаться — тон, которым эта истина была произнесена, выбивает что-то внутри меня.       — Тогда передай еë мне.       Но прежде чем отдать мне огнестрел, Леви достаёт из сумки круглую стеклянную бутылку, ставит её на деревянный поручень между нами, от чего янтарная жидкость весело плещется внутри, вторя перемещению.       — Мы пьëм каждый раз, когда не попадаем в цель, — заявляет он.       — Ты теперь пьëшь?       — Ещё и курю.       — Ты почти никогда не промахиваешься, — видимо, из-за того, что данный факт я упомянул только после предыдущего вопроса, Леви щёлкает языком, насмешливо щурясь.       — Полагаю, тебе придётся лучше постараться, чтобы это утверждение относилось и к тебе.       — Ты настолько сильно хочешь нести меня на руках по дороге обратно в приют ? Я не думаю, что усваиваю алкоголь так же, как раньше.       — Отлично. Пробоина должна оставаться по крайней мере в пределах восьмёрок. Мы можем расшириться до семëрок позже, — Леви берёт бутылку, откупоривая её. Он пьёт первым, заполняя рот, словно водой, а следом передаёт еë мне. Алкоголь отбрасывает оранжевую тень на мою рубашку. Запах виски развевается в воздухе. — И я дам тебе фору, — говорит он. — Первый выстрел за счёт заведения.       — Знаешь, я был одним из десяти лучших выпускников 104-го, — я опускаюсь на одно колено и поднимаю винтовку.       — Ты занял пятое место.       — Среди сотен стажёров в Южном дивизионе, я бы сказал, что пятый — это достаточно высокий ранг.       Я прижимаю оружие к плечу, наводя прицел на ближайшую цель. Мир на мгновение замирает. Медленно выдыхая, я нажимаю на курок. Винтовка отталкивается в плечо, и отдача посылает в моё тело заряд адреналина. Раздаётся выстрел; птицы стаями взлетают с деревьев, ища тишину в другом месте.       — Блядь, — шепчу я себе под нос — в прицел я не вижу никаких свежих отверстий.       Леви на мгновение останавливается, чтобы понаблюдать за моим выстрелом. Затем он опускается на колено рядом со мной.       — Ты промахнулся.       — Хорошо, что первый выстрел был за счëт заведения, — я передаю ему винтовку. Когда он берёт её у меня, наши пальцы соприкасаются. Это обжигает сильнее, чем оказавшийся в горле виски.       Леви направляет свой выстрел с непринуждëнной грацией, но и полноценным расчëтом. Видеть в нём такую ​​концентрацию — захватывающе. Лес вокруг нас, кажется, затаил дыхание, ожидая звука. И когда выстрел раздаётся, это похоже на удар грома. Леви попадает точно в цель; идеальное яблочко.       — Ты ëбаная собака, — стону я.       — Да, и я немного покусал, — он возвращает мне винтовку. — Твоя очередь.       Сделав глубокий вдох, я снова навожу прицел на цель, пытаясь успокоить нервы. Моё сердце колотится в груди, когда я нажимаю на курок. Раздаётся выстрел, но уже не такой удовлетворяющий. Я смотрю, как пуля ударяет совсем рядом с целью, промахнувшись всего на несколько сантиметров от восьмёрки.       — Чёрт возьми, — бормочу я. — Раньше я был хорошим стрелком.       — А у меня раньше было оба глаза. Что-то выигрываешь, что-то теряешь, — говорит он, почти забавляясь.       Я делаю глоток из бутылки. Алкоголь оставляет в горле огненный след, расползающийся по всему пищеводу. Виски довольно крепкий, но я приветствую тепло, которое разносится по организму, способное прогнать холод вечера.       С вызовом я передаю виски обратно Леви. Он делает глоток, несмотря на то, что попал в цель, глаза не отрываются от моих, пока бутылка наклоняется в горизонтальное положение и возвращается в вертикальное позже. Во взгляде Леви что-то есть. Его глаза никогда не лгут, и теперь в них есть правда, которую я не могу прочитать.       Я, словно неграмотный ребенок, наблюдаю, как он снова попадает почти в самый центр цели.       — Отличный выстрел, — бормочу я. Леви передаёт мне винтовку.       — Твоя очередь, — говорит он, почти поддразнивая.       Итак, мы продолжаем в том же духе, обмениваясь выстрелами, пока день клонится к вечеру, а солнце начинает опускать свои пальцы за горизонт. Запах пороха смешивается с ароматом сосны и смолы, разносящимся по окружающему лесу; он опьяняет меня больше, чем алкоголь. Каждый выстрел становится чуть менее ровным, чуть менее точным, но чем дальше наши пули отклоняются от центра, тем ближе мы становимся друг к другу.       Я снова прицеливаюсь. Мир, кажется, качается, когда я навожу прицел, и моё зрение плывет в море зелёного и золотого. С глубоким вдохом я нажимаю на курок, но выстрел проходит мимо цели, пробоина значительно дальше линии семëрки.       — Отлично, — смеюсь я себе под нос, возвращая винтовку капитану. — Становится всë хуже и хуже. Теперь нам нужно заняться шестëрками.       — Пока нет, — он берёт у меня оружие, ухмыляясь. Но когда Леви готовится к собственному выстрелу, я замечаю лёгкое колебание в его позе — руки дрожат, чего раньше не было. Выстрел раздаётся, но на этот раз он отклоняется от курса, поражая цель не по центру. Ухмылка Леви на мгновение колеблется, сменяясь раздражением, таким лёгким, что только я мог его уловить.       — Просто ветер? — я толкаю его локтем.       Леви бросает на меня насмешливый взгляд, по праву прижимаясь губами к горлышку бутылки.       С более твёрдой рукой, чем прежде, я прицеливаюсь. На этот раз я сосредотачиваюсь на своём дыхании, позволяя ритму вдохов и выдохов направлять пули. Я с удовлетворением наблюдаю, как пуля попадает в цель почти точно.       Леви делает ещё один глоток. Наши взгляды задерживаются друг на друге на мгновение дольше обычного. Мы не разрываем контакта и при передаче винтовки. В его глазах неизвестная интенсивность, которая притягивает меня, несмотря на мои усилия отвести взгляд. Его пальцы сжимают ствол оружия, но внимание не сосредоточено на цели.       Только на мне.       Когда раздаётся выстрел, я рефлекторно вздрагиваю, ожидая, что пуля Леви поразит цель с обычной точностью. Но когда я оглядываюсь, вижу, что она улетела далеко. Настолько далеко, что пробоина оказывается ближе к краю мишени, нежели к центру.       Я снова собираюсь прицелиться, но, похоже, больше не могу удержать руку. Мои ладони становятся липкими, но я пытаюсь сосредоточиться. Винтовка кажется тяжелее, дыхание становится поверхностным, неровным.       Я остро ощущаю расстояние между нами. Если я поверну голову хоть на сантиметр, то окажусь ближе к Леви, чем когда-либо прежде, — но я не двигаюсь. Запах алкоголя витает в воздухе. Он размывает черту, которую мы не смеем пересечь.       Леви переместился, чтобы занять позицию позади меня. Его тело так близко, что я чувствую исходящее от него тепло. Я напрягся от неожиданной тесности, но прежде чем успеваю среагировать, его руки смыкаются на моих, заставляя сжать винтовку. Его прикосновение стабилизирует не только мой прицел, но и что-то внутри.       Я чувствую, как его губы и нос слегка прижимаются к моему правому плечу. Рот приоткрыт, Леви дышит жаром в мою рубашку. Он проникает сквозь хлопок, обжигает кожу, как клеймо.       Я пытаюсь сосредоточиться на том, чтобы выстроить прицел, но его дыхание щекочет мои чувства. Оно касается моего уха, как пёрышко, сладкое с ноткой карамелизированного сахара, даже слегка маслянистое; вызывая образ золотисто-коричневого молока, кипящего на плите. Сначала это едва заметно, как нить жимолости на языке. Но когда Леви наклоняется ближе, скользя губами по моей спине, как плуг, его дыхание окутывает меня облаком. Оно убивает меня. Боже, сколько у меня жизней?       Моя хватка на оружии ослабевает. Я сжимаю винтовку до тех пор, пока мои пальцы не сводит судорогой, но полностью теряю цель из виду. Мне кажется, моё сердце вот-вот подползëт к горлу.       — Эрен, — сквозь дымку прорывается голос Леви. — Держи себя в руках.       Его шёпот ближе, пробирается глубже, чем дыхание. Это всего лишь бархатистый шёпот у самого уха, но он прорезает туман, как нож. Моё имя — проповедь. От него — всегда.       Я с трудом сглатываю, пытаясь восстановить контроль над своими чувствами, успокоить дрожащие руки и сосредоточиться на текущей задаче.       Дерево. Выдержанный дуб. Твёрдый, дымный, сочащийся бледной, молочной смолой. Каждая его нота переплетается со словами, которые он произносит. Груша и сухофрукты дополняют медовую капельку в его голосе. Я чувствую это на собственном языке, когда торопливо глотаю невысказанное.       — Да, — поражëнно отвечаю я, и голос звучит немного с большим напряжением, чем я предполагал.       Это мучение. Оно убивает меня.       Снова.       Убивает.       Я закрываю глаза, заставляя себя дышать. Медленно, старательно. Я сжимаю пальцы вокруг винтовки, чтобы стабилизировать прицел и заблокировать поток желания, грозящий поглотить меня. С дрожащим выдохом я нажимаю на курок. Раздаётся выстрел.       Сосредоточившись на чëм угодно, кроме цели, отдача швыряет меня обратно в Леви, словно физическая сила. Резкая, жгучая боль пронзает мою бровь в том месте, куда попал приклад, но её быстро заглушает новое осознание — между нами больше нет расстояния.       Все чувства, сосудом для которых я когда-либо был, концентрируются в моей груди, и я даже не пытаюсь восстановить равновесие. Пронзëнные одним лишь желанием, моë нутро подчиняется близости тела Леви, пульсирующей силой в руках вокруг меня. Как воск, мой позвоночник тает в форме его торса; ствол винтовки врезается в дерево, когда мы оба опускаем руки.       Нос Леви касается моей скулы, томно и неторопливо, словно он смакует ощущение моей кожи на своей. Каждый нерв в моём теле отдаëт тянущей болью. Он вдыхает и выдыхает с тихим скулежом, как будто мой запах причиняет ему физическую боль.       Это меня убивает.       Практически не шевеля мышцами, я поворачиваю голову, достаточно, чтобы увидеть его краем глаза. Наши взгляды, полуприкрытые веками, встречаются.       Тепло. Теплее, чем я когда-либо чувствовал, даже проблесками. И это тепло не исчезает, поэтому я невольно начинаю задаваться вопросом, не струится ли всë моë существо тем же самым. А оно должно струиться. С последними чувствами, которыми я владею, я улавливаю ноту специй — намёк на корицу, гвоздику, мускатный орех, немного чёрного перца, стружка имбиря. Его желание, его запах.       Ошеломлëнный бессловесным туманом, я снова прислоняю своё лицо к нему, и он позволяет это. Наши кожи соприкасаются в момент полной капитуляции, как будто границы между нами растворились в пулях и крепком алкоголе, и не осталось ничего, кроме сырой, первобытной потребности, пульсирующей между нами. Даже если это всë, что я когда-либо получу, я буду эгоистично верить, что он позволяет этому случиться только для того, чтобы разделить бремя моего желания, ибо оно тяжёлое, как свинец, и не годится для того, чтобы нести его одному.       Когда я отстраняюсь, яркая кровь размазана по щеке Леви. Она врезается в сознание, как пятно греха. Инстинктивно я поднимаю руку к своей пульсирующей брови. Должно быть, расколол еë; точно, винтовки Марли обладали куда большей отдачей.       Кончики моих пальцев блестят красным. Не задумываясь, я подношу их к губам, ощущая привкус крови на языке. Он тёплый. Солёный. Как металл, оставленный под дождём, горький, покрывающий зубы шероховатой текстурой. В этом есть что-то первобытное — напоминание о моей смертности, вкус, который вызывает одновременно отвращение и очарование.       Стоило Леви первому прервать повисшие молчание, его голос наполнен такой глубиной, что по телу пробегают мурашки.       — Как на вкус?       И тут моя решимость разбивается вдребезги, как стекло под выстрелом из винтовки.       — Я могу показать тебе, — шепчу я, наклоняясь ближе, чтобы мои губы оказались всего в нескольких сантиметрах от его губ.       Но я воздерживаюсь. Как будто движимые какой-то невидимой силой, мои губы касаются щеки Леви, язык скользит по коже, покрытой потом, собирая кровь. Выкованное в стыде и тоске, моё желание побеждает. Для этого нет слов, и нет ни одного объяснения. Его вкус завершает мои поиски, хотя всë это так же знакомо, как и всë окружающее: это влажная почва, это кожа, это табак.       Это вкус рая, который наступает после ада.       И в этот момент, когда я снова встречаюсь с ним взглядом, я знаю, что что-то необратимо изменилось. Самообладание Леви давно его покинуло. Теперь всë, что я вижу в нём, — это шок и возбуждение, оба в равной степени присутствующие и борющиеся за контроль. Но контролем, настоящим контролем, он больше не обладает.       Губы Леви встречаются с моими с мучительным голодом, который пронизывает каждую клеточку моего существа.       И пути назад теперь нет. И никогда не было.       Подгоняемый неудержимой силой, я бросаюсь на него, толкаю, пока его спина не упирается в грубую деревянную стену кабинки. Его дыхание застревает в горле, изголодавшись по моей интенсивности. Отчаяние царапает, когда я прижимаюсь своим телом к ​​нему, ища близость, по которой я тосковал. Мои руки тянут его рубашку, прослеживают линии его плеч, изгиб его шеи; я пытаюсь запомнить каждый сантиметр и выжечь их на своих ладонях.       С тихим стоном я целую его, жаждая вкуса, как жаждет воды иссохший человек. Я в отчаянии, я уродлив в своих желаниях, но меня наконец-то отчитывают. Поцелуи Леви голодны. Неистовые, целую вечность удерживаемые от любви. Его губы двигаются против моих, как будто для них никогда не было другого смысла, полностью передавая слова, которые мы никогда не сможем произнести. И как мы могли бы? Не существует слов для такого сильного влечения. Как болезнь, оно разрушает нас, причиняет нам боль и убивает нас. Но я готов умереть. Ради него.       Нет места сдержанности или запретам. Мы оба движимы неутолимой жаждой, которая может быть удовлетворена только друг другом.       — Я… я должен остановиться, — бормочет Леви между нашими губами, голос пропитан подавленным отчаянием, действия полностью выдают неправильность этих слов. С каждым поцелуем его решимость слабеет, уступая всепоглощающему желанию, которое съедает нас.       Я рычу в знак протеста, и он подчиняется моей воле. Наши губы встречаются снова и снова, каждый раз глубже, жаднее, влажнее.       — Эрен, мы не можем… — умудряется вымолвить он. Он напряжëн от тоски. Но его губы снова ищут мои, не в силах противиться тяге. Его слова становятся отчаянной мантрой, повторяемой как мольба о спасении: — … я не могу … я не могу… не могу.       Слова теряются между ними. Но даже когда он их произносит, его губы не перестают находить мои.       Ладони Леви пробегают по моим предплечьям, вверх по рукавам рубашки, шевеля шелковистые, влажные волосы на руках и подмышках. Он, не торопясь, ласкает каждую мышцу. Я откидываю голову назад, наслаждаясь ощущением, открываю рот, цепляюсь за воздух. Пальцы Леви скользят по моему торсу, вычерчивая линии благоговейным прикосновением, словно поклоняясь тому, кто я есть — всему, что я есть, каков я есть — обводя моё тело, чтобы запечатлеть его в памяти, как стратегию на бумаге.       Закрыв глаза, я отдаюсь огню, который требует освобождения. Мои руки скользят вниз по бёдрам Леви, по сильным мышцам под его одеждой, вызывая низкий гул в груди. Я чувствую мощь, заключённую в нём, и это сводит меня с ума; как у голодного животного, мой рот наполняется слюной.       — Ты… Понятия не имеешь, что со мной делаешь, — шепчу я ему в шею, большие пальцы упираются во внутреннюю часть его бёдер. — Каждый раз, когда ты смотришь на меня. Каждый раз, когда ты рядом… Я чувствую, что теряю контроль. И мне он не нужен, я не собираюсь его удерживать.       Дыхание Леви сбивается от признания. Его пальцы всë ещё на моей коже. Он всегда замирает, впитывая мои слова, и я единственный мужчина в мире, который когда-либо это заметит.       — Ты никогда этого не умел, — говорит он, и голос его груб. — А я не хотел тебя учить.       Тяга к хаосу — это проклятие.       — Но мне он нужен, — я прижимаюсь лбом к его виску, выдыхая запах алкоголя ему в лицо. — Твой контроль. Я всегда слушаю только тебя, и я не могу продолжать отрицать это. Я не могу оставаться в стороне. Это убивает… Это так. Это убивает меня.       Он слышит мою мольбу. Большой палец Леви скользит по моей нижней губе, прежде чем скользнуть в рот, беря меня за челюсть, оттаскивая прочь. Я чувствую вкус оружейного масла. Соли. Грязи.       — Я не буду сопротивляться. Слишком поздно, — тихо говорит он, его губы зависают в нескольких сантиметрах от моих. — Слишком поздно, и… я устал.       Да — устал. Я тоже. Я устал притворяться, что не хочу его. Я устал отказывать себе в том, чего я жаждал больше всего на свете. Отрицание истощило меня. Оно протëрло во мне дыры, как солнце, которое выцветает краски.       Я снова целую Леви, руки приземляются где-то снизу, но через мгновение ладони смело тянутся по жёсткости его штанов без всякого стыда. Он трясëтся от нового желания, и я не лучше, пах греховно горячий, пульсирующий в том же ритме, что и моё сердце. Мы на грани отказа от любых рамок и запретов. Мы висим на волоске.       Внезапно Леви поворачивает голову. Он приглушает своё громкое дыхание, уткнув рот в плечо, его брови опущены в хмуром взгляде. Я дышу тихо и тяжело, следуя за взглядом Леви.       Далёкий звук. Стук копыт.       Я отползаю назад, прижимаясь спиной к противоположной стене кабинки. Моё дыхание всë ещё прерывистое, даже когда жар его тела покидает меня. Мы понимаем друг друга без единого слова: Леви быстро поправляет свою одежду, пока я привожу в порядок свою. Мы успокаиваемся достаточно спешно; если бы только наши раздвинутые ноги не выдавали две твëрдые выпуклости. Их легко заметить, но только если целенаправленно искать.       Мы с Леви сидим молча, ждём, когда проедут солдаты, и смотрим друг на друга, как собаки. Запретное желание грохочет между нами; я бы пускал слюни, пыхтел и переворачивался по команде, но мои нервы напряжены от страха быть обнаруженным. Поэтому, не задумываясь, я снова тянусь к бутылке виски; мои руки дрожат, когда я откручиваю крышку и делаю большой глоток.       Леви жестом просит меня передать ему алкоголь. Я подчиняюсь. Он пьёт залпом, кадык дëргается вверх при глотке, выражение лица искажается от крепости виски. Насколько привлекательным может быть мужчина, такой растрëпанный, балансирующий на грани сломленности и подчинения, глаза остекленели от алкоголя и потребности трахнуть меня до полной слепоты.       — Что здесь делают солдаты? — спрашиваю я, чтобы заполнить тишину чем-то другим, а не своим возбуждением.       — Они патрулируют. Нам нужно поймать попутку, — говорит Леви. Я всë ещё слышу, как он пытается скрыть одышку, — иначе мы можем не вернуться до наступления темноты.       Я заглядываю через деревянные перила.       — Думаешь? Ещё ведь светло. Чтобы добраться сюда пешком, потребовалось всего несколько часов.       Он почти смеётся. Это заставляет моё тело раскаляться добела.       — Неужто теперь ты хочешь подождать?       Пожалуйста, никогда больше; ни секунды дольше.       — Я мог бы трахнуть тебя прямо здесь, — спокойно отвечаю я.       — Как заманчиво, — горлышко бутылки упирается ему в челюсть. Он медленно катает её в ладони, опуская дно на грудь, прямо под ключицу.       Когда солдаты наконец появляются, мы приветствуем их с невинностью и любезностями. Леви позволяет им пригубить остатки виски, и они без вопросов предлагают подвезти нас обратно в приют.       Мы обедаем вместе в тишине. Он курит сигарету в одиночестве.       Но когда я ухожу в свою комнату, Леви следует за мной.