Милосердие Парадиза / The Mercy of Paradis

      Я знал, что это будет больно.       Мои и не только воспоминания шепчут о переживаниях, которые мне не принадлежат, но кажутся слишком реальными. Я видел проблески уязвимой близости, мысли о желании, проявления похоти. Поколения оборотней предлагали мне путеводную звезду не только в битве, но и в самых интимных человеческих действах. Раньше я пытался сопротивляться, но теперь я приветствую знания.       Я чувствовал всë это: пульсирующую синергию, каково быть желанным, взятым силой; хищное, жаждущее притяжение близости. Как оно владеет душой, ожидающей в своей голодной природе, как оно стремилось нести жизнь, как завоевало и погубило многих; использовалось для власти, жадности и манипуляции. Кровь и страдание идут рука об руку с удовольствием. Они гнездятся в нëм. Я помню ощущение кожи к коже — одинаковое и в сексе, и после смерти. Жар страсти, как и страсть убийства. Боль тоски — сильная, как боль потери. Я помню, как всë это случилось со мной вчера, хотя этого никогда не происходило; я смотрю через призраков — через бесчисленных женщин, насилие, более обычное, чем мир. Через своего отца, моё собственное зачатие. Моя мать под ним, подо мной, в акте, столь священном для неё, без знания о зле, которое она приводит к рождению.       С воспоминанием приходит знание, что боль будет следствием. Почти неизбежным, куда бы я ни повернулся. Я знал, что должен был смягчить её. И пока Леви курил, я следовал по пути, которым вели меня предшественники.       Я стоял в дверях кухни. В воздухе витал запах остатков ужина, служанки суетились, выполняя свои дела. Перемещаясь по слишком тесному для их числа пространству, они двигались почти балетно; кастрюли, сковородки и тарелки гремели за ними, создавая музыку.       Набравшись смелости, я подошëл к одной из них, женщине средних лет с добрыми, впалыми глазами и руками, на которых были видны следы упорного труда.       — Простите, — нерешительно начал я, — у вас случайно нет… сала?       Служанка продолжала свою работу, бросив на меня взгляд.       — Сала? — повторила она. — Зачем тебе сало, мальчик?       Чтобы уменьшить боль.       — Обветрился, — я указал на свои покрасневшие щëки, следом молчаливо подошёл к ней, протягивая руки. Схватив их своей влажной, мыльной ладонью, она бросила взгляд на потрескавшуюся кожу костяшек и пальцев и щëлкнула языком.       — Бедное дитя… — залепетала она, мягко и сочувственно. — Да, у нас тут его много. Хороший жир подходит для многих вещей. Постой-ка здесь, я принесу.       Вытирая мыло с рук о покрытый пятнами фартук, служанка скрылась в глубине комнаты, вернувшись через несколько мгновений с бруском, завëрнутым в ткань.       — Вот, — сказала она, вложив свёрток мне в руки. — Если это поможет, можешь вернуться за добавкой в ​​любое время.       — Спасибо, — я улыбнулся так искренне, как только мог в это мгновение, и крепко прижал подарок к груди. — Я ценю это.       Теперь небольшой кусочек жира лежит у меня на ладони, плотно завязанный в лоскут ткани. Я чувствую его вес, он податлив под пальцами. Пока я держу его, тепло моего тела начинает просачиваться в жир, заставляя его размягчаться.

✣

      В темноте комнаты, где лампы потушены с прошлой ночи, я слышу тихое дыхание Леви рядом. Мы сидим в тишине на столе, достаточно далеко друг от друга, чтобы всë же избежать того, что должно произойти.       — Мне никогда не доводилось… — он вздыхает.       — Всë в порядке, — перебил я. — Мне тоже.       Сало продолжает таять в моей руке. Его восковая текстура поддаётся теплу прикосновений. Я чувствую скользкость жира на своей коже, стоит ему начать просачиваться сквозь ткань. Я скольжу пальцами между собой и не ощущаю никакого трения.       Подходит для кожи. Для свечей и мыла. Для машин. Оружия. Волос.       Кожа.       Нежная кожа.       — Как ты думаешь, мы совершаем ошибку? — тихо спрашиваю я.       — Не знаю, — Леви отворачивается. — Всë, что я делал с тобой, превратилось в одну сплошную… — он замолкает.       — Тем не менее, ты продолжал возвращаться ко мне. Тебе, должно быть, нравится их совершать.       Я думал, что в темноте будет легче. Это всë, что я когда-либо слышал. Странно, но сейчас мы как-то более уязвимы, чем под угасающими лучами солнца. Эта тихая близость без громкой, пьяной, голодной бравады, без оружия в руках, только робкие следы виски, которые всë ещё остаются. Незаметные, как будто они знают о том, что должно произойти, и чувствуют вкус нашего страха. Как будто капля трезвости пришла, чтобы проучить нас.       Тем не менее, я готов понести наказание.       — Ты последовал за мной сюда, — мой шёпот катится по плечу Леви, когда я наклоняюсь, чтобы вдохнуть его запах. — Ты не захотел сказать «нет».       — Не имеет смысла то, о чём я говорю, — словно отражение, он тоже опускает голову, зарываясь носом в мои волосы. — Я иду за тобой повсюду.       Время замедляется.       Я чувствую, как пальцы Леви рисуют линию на моей шее, так нежно, что это кажется неправильным. Я привык к его силе, но не к слабости. Лишённые притворства, мы обнажены друг перед другом даже в одежде. Моё желание возвращается как поток. И стоит пальцам коснуться изгиба моего плеча — плотина прорывается.       Мой рот накрыл его, прежде чем я оттолкнулся от стола. Спотыкаясь, наклоняюсь к нему, желая как можно быстрее сократить расстояние между нами. Одна из моих рук, скользкая от маслянистых остатков жира, находит путь к лицу Леви. Я обхватываю его щëки, размазывая субстанцию по коже. Жир пахнет грязным возбуждением. Он не отнимает ничего от моих обострённых чувств. Как масло в огне, они горят в первобытной настойчивости; я знаю, что Леви мой. Его тело, его желание и его доверие — все они мои. Но ничто из этого уже так долго не угрожает завладеть мною в ответ.       В отчаянии я целую его, боясь упустить свой единственный шанс показать, насколько я слаб для одной его души, и Леви отвечает такой же мукой. Его руки тянут мою рубашку, как поводья на лошади, самообладание тает в ничто.       Оторвавшись, я сдëргиваю рубашку, но замираю, чтобы посмотреть, как раздевается Леви. Когда он спускает штаны на бёдра, моя душа становится пускающей слюни собакой. Такое зрелище можно принять только нетронутым, иначе я ослепну.       Он откидывается на стол, словно ища опоры только чтобы окончательно раздеться. Его кожа, как бархат в синем ночном свете. Его член выгнут, покоится толстым изваянием в собственной тени, как будто темнота скрывает то, что я жажду увидеть больше всего; как будто это уничтожит меня, если я посмотрю. Он лежит горячей меткой среди жëстких чёрных волос, прижатый к животу, и манит прикосновения.       Воздух покидает мою грудь.       — Да, — шепчу я, не отвечая ни на один вопрос, но с таким смирением.       Уже не по собственной воле, а под действием силы, более высокой и могущественной, чем всë, что я когда-либо чувствовал, берущий верх, я падаю на колени перед ним в религиозной похоти. Словно нищий, я цепляюсь руками за его колени, обхватываю ладонями задние поверхности крепких бëдер, вдыхаю аромат его кожи. Как грабли, мой нос волочится по волосам на ногах Леви. Мягкие, но плотные, они несут в себе потёртый, дневной запах мыла и лошади.       Я целую внутреннюю часть бедра, тяну язык вверх, настолько влажно, что приглаживаю тонкие волосы к бледной коже. Надо мной он выдыхает. Руки Леви сжимают край стола, ища хоть какую-то опору.       Через несколько долгих секунд я поднимаюсь достаточно высоко, чтобы уловить его мускус. Один только запах вызывает боль в паху. Как отчаянно он, должно быть, хотел этого, что даже душ не пришëл ему в голову; вдыхая, как охотничья собака, я ошеломлён тем, как он источает пот, мочу и сперму. Мой язык скользит по чëрным волосам паха, встречает их, как шерстяную подкладку, выискивая всë, что мне предлагают горячие раздвинутые бëдра.       Я провожу языком от ствола члена к самому кончику.       — Тебе… это нравится, — рвано замечает он, как будто в этом когда-либо были сомнения.       Возможно, он никогда раньше не говорил более правдивой информации.       — Я мечтал об этом, — шепчу я честно, опьянëнный сильным и резким запахом Леви, касаясь словами его разбухшего возбуждения. — О том, какой ты на вкус, — мой язык тянет линии, из-за каждого прикосновения к уздечке его член дëргается, словно плоть знала только жадность и ничего больше. — Как ты выглядишь.       Наклонив голову набок, я раздвигаю губы и провожу ими по длине члена, даже количество слюней выдаёт моё рушащееся самообладание. Леви тает в дрожащем дыхании, мышцы заметно пульсируют на его животе, ногах, руках, когда он ищет больше влажного, мягкого блаженства рта.       Нетрудно поддаться искушению, когда это он; он всего лишь плоть и кровь, а моя любовь плотоядна. Она ест с бесконечным голодом, бессильная от соблазна, но не слабее хищника, идущего по запаху кровоточащей добычи. Так же, как я пробовал человеческую кровь раньше, в своём безумии и силе теперь я чувствую, что меня тянет к Леви инстинктивно: он — самый запретный плод. Вкус этой крови задерживается в глубине моего горла железом, и чтобы заменить его, я беру всю длину в рот, сантиметр за сантиметром, пока воздух больше не может быть втянут. Я беру его так глубоко, что он дрожит на столе. Так глубоко, что он затопляет моё обоняние.       Вот как он может. Вот как я его хочу. Вот степень моей уступчивости. Я отдаюсь его власти, но никакой другой; ни разу ничей другой. Я не подчинился даже нашему Богу — она так и не смогла убить меня.       Только Леви.       Только он может.       Одним резким рывком его рука дёргает меня за волосы, густой жар с хлопком покидает рот. Его рука дрожит от силы, когда он удерживает меня от возвращения.       Леви соскальзывает со стола. Прежде чем я успеваю среагировать, он толкает меня вперёд, прижимая моё лицо к деревянной поверхности. Сердце колотится, когда я чувствую прохладную твёрдость дерева щекой.       Моё тело инстинктивно выгибается. Нащупав руками пуговицу на брюках, я с нетерпением стягиваю их вниз, чтобы убрать любой барьер, который мог бы встать между нами. В одно мгновение, покрытый слюной и обжигающе горячий, член Леви скользит по моему бедру. Я скулю, тихо и нетерпеливо, когда он берёт его в руку, чтобы подставить ко мне.       — Подожди, Леви, подожди, — шепчу я. Отчаяние вспыхивает, когда я снова лезу в карман брюк, сжимая пальцами небольшой, завёрнутый кусок жира. Как наркоман с дозой, я дрожащими руками разворачиваю сало и начинаю втирать его в ладонь. Текстура медленно покрывает кожу.       — Что это? — он наклоняется ко мне.       — Я не… женщина, — продолжая работать с бруском, пока он не становится всë более и более податливым, я смазывая руку густым маслом. — Это… Это должно помочь почувствовать всë более… — у меня не хватает сил договорить. Я сжимаю губы, пытаясь сформулировать то, что хочу сказать, но мысли и сами похожи на масло. Впрочем, Леви всë понимает.       Не задавая больше вопросов, он нежно сгребает немного липкого жира с моих пальцев. Раскрыв ладонь, он размазывает ещё густое сало по моим ягодицам, втирая его в каждую щель и изгиб, а следом по своему члену. Звук от этого более вульгарный, чем я мог себе представить.       — Ты мне нужен, но не как женщина, — шепчет он мне в лопатку. Его маслянистая рука обвивает моё бедро, скользит по напряжённому животу, по моей висячей эрекции; медленно, словно подчёркивая слова, которые он произносит. — Только ты. Таким, какой ты есть.       Я ему нужен. Он не просто хочет — ему необходимо.       Открыв рот, я тянусь рукой за спину. Нащупывая скользкий член Леви, как ориентир, я нажимаю пальцем на тугое кольцо мышц, чувствуя, как тело сопротивляется, прежде чем неуклонно поддаться давлению. Это странное ощущение. Совершенно новое. Обещание удовольствия смешивается с заметным дискомфортом.       Я заставляю себя расслабиться, уговаривая своё тело принять проникновение. Каждое движение встречает прилив тепла; он пробивает нос потом и пронизывает поясницу слоем холода. Рука Леви поддерживает меня, она касается уже моего собственного члена, начиная доводить его до твёрдости, которую я не чувствовал ни разу прежде. Я дрожу от волнения; осознание того, что я собираюсь полностью отдаться, наполняет меня сильным приливом адреналина.       Я слышу, как Леви плюётся, а затем и чувствую это; его большой палец скользит по моему собственному, медленно надавливая. Только это действие отправляет моё сердце в живот — осознание того, что мы оба внутри меня, бок о бок. Палец Леви соответствует ритму моего, двигаясь в идеальной синхронизации. Я ощущаю, как напряжение в моих мышцах сдаётся. Каждое нервное окончание в теле взорвано.       Это же странное чувство быстро становится опьяняющим, заставляя меня прижиматься к мужчине с возрастающей настойчивостью, словно меня поглощала неизвестная потребность в большем. Я знал раньше и понимал сейчас, что будет больно. Каким-то образом это больше не имеет значения.       Не в силах больше сдерживать своё желание, я с силой бью лбом по дереву.       — Сделай это, — я говорю рваными вздохами, не чувствуя воздуха. — Сделай это. Сейчас.       С чувством голода, которое совпадает с моим собственным, Леви убирает палец. Пустота длится недолго — он уже прижимается ко мне без малейшего сомнения.       Он погружается в меня постепенно, по сантиметру.       Боль, справедливая преступлению.       Я кусаю свой бицепс так сильно, что взгляд покрывается пеленой. Рычание приглушается собственной плотью и лихорадочной слабостью. На несколько секунд, каждая из которых длинна, как зимняя ночь, я никто, только обветренная оболочка тела, наблюдающая за своим собственным дрожащим «я» сверху; свидетельствующая о своей смерти и возрождении весной.       Вбирая Леви в себя до сгибающихся колен, я вижу перед глазами, как мужчины и женщины во мне приняли это, охотно и не совсем. Я поглощаю его, горячего и густого, пульсирующего сердцем. С гордостью и мужеством, даже если кажется, что он раскалывает меня надвое; сквозь ожог я имею всë, что мне дано.       Леви замирает и шепчет моё имя мне в плечо, но его замедленные движения причиняют боль.       — Продолжай… продолжай двигаться, — бормочу я, ослеплëнный потом и жадностью. Мой голос хриплый от голода, а ноги дрожат, едва выдерживая вес, стоит мне поддаться назад.       — Это больно?       — Я хочу этого, — мне нужно это больше, сильнее, чем страх перед болью может заставить меня отступить. — Пожалуйста.       Меня потрясает до глубины души то, как Леви движется по моему призыву, словно сердце и все его клапаны против меня: движениями такими плавными, такими естественными и такими неправильными; такими отчаянными, чтобы контролировать то, что он никогда не мог раньше. Он знает, что это проигрышная игра, но каким-то образом также выигрывает в ней.       Я толкаюсь в бëдра Леви, погружая его глубже в себя, чем он может выдержать — я чувствую это через его руки, его пальцы впиваются в мышцы моих ног, пытаясь закрепиться на мелком темпе, как человек, борющийся с приливом, когда всë, чего он хочет, — это быть поглощëнным жаром. И Леви умирает с голоду — я могу сказать, что это то, от чего он себя удерживал слишком долго. Он жадно касается меня, не боясь причинить боль, достигая темпа жестокого и решительного.       Удовлетворение от того, что меня используют таким образом, вытекает холодной липкой нитью из кончика моего члена, который качается с каждым движением. Бёдра бьют мои ягодицы, как кнут. Каждый толчок вонзается в меня глубже с мощью, которой мог обладать только Леви, и я бессилен перед ним. Сгорбившись, позволяя иметь себя, как он того заслуживает, я чувствую, словно моя жизнь почти вновь обрела смысл.       Дыша как животное, Аккерман замедляется. Я ощущаю, как его пальцы откидывают мои волосы в сторону, позволяя им соскользнуть на одно плечо. Чёрные каскады падают на лицо как раз тогда, когда я начал собирать воедино тьму.       Он касается моего затылка. Это вызывает дрожь во всём теле. Пальцы Леви словно шепчут на открытом месте — я чувствую, как он осознаёт мою уязвимость, какую власть он имеет надо мной в этот момент. Он знает, что может воспользоваться этой слабостью, если захочет.       И он это делает. Прижимает меня за затылок к столу, как щенка, которого хотят утопить, и я полностью подчиняюсь его воле. С каждым долгим, глубоким толчком во мне растёт тугой узел. Он знает, что я хочу быть под его контролем; хочу быть хоть на миг слабым; хочу быть всегда в его подчинении. Мощь его власти надо мной опьяняет.       Леви издаёт сдавленный звук. Мои внутренности сжимаются от этого. Я чувствую нетерпение, то, как близко он стоит, напряжение, нарастающее внутри него, слияние желания и потребности, которое убивает его. С каждым толчком он приближается; стоны, рваные и надломленные, царапают и пронзают мою спину.       Наконец, я чувствую его конец. Задерживаю дыхание, чтобы ощутить это во всей полноте. Леви сжимает мою шею так сильно, что вижу, как зрение меркнет, изливая своё семя внутри меня через грубые спазмы. Его оргазм пульсирует жарко и полно, стоны затаились в глубине его горла, как какая-то паническая попытка сдержать крик. Но он продолжает, в том же темпе, с той же интенсивностью. Жар капает из меня, всë больше с каждым толчком. Леви выходит из меня также резко.       Я уже хочу его вернуть. Трясущийся и слабый, страдающий от отголоска того, что было, чувствующий, что мог бы иметь больше, бесконечно, без перерыва.       Я медленно переворачиваюсь на спину, без сил касаясь лопатками поверхности стола. Придя в себя, Леви обвисает надо мной, щека прижимается к моей грудной клетке, руки свободно обнимают мою потную талию. Вместе мы дрожим в хриплой тишине.       Вот уже через несколько минут мы лежим голыми в моей кровати, пока Леви курит. В комнате пахнет спермой, сигаретами, потом и виски, сеном, седельной кожей, оружейным маслом, старой койкой и гниющим деревом. Я никогда не понимал, что имелось в виду, когда кто-то говорил о запахе секса, но, кажется, теперь этот аромат меня окружает. Здесь почти густо. Чтобы пройти сквозь это, нужно было бы заставить себя.       Я подношу руку Леви к собственному рту и затягиваюсь сигаретой. Уголёк ярко светится, отбрасывая оранжевый отблеск на бледную кожу груди мужчины. И на вкус он такой же, как табак.       В его глазах чувствуется удовлетворение, очень тихое удовлетворение. Поэтому я тянусь к нему, проводя большим пальцем по изгибу его челюсти. Щетина колет мою кожу, в отличие от мягкости его губ, когда он наклоняется, чтобы поцеловать мою ладонь.       Леви затягивается, выдыхая облако, которое висит в воздухе. Густо, как я и сказал; даже дыму некуда деться. Он смотрит на меня ещё мгновение.       — Ты не кончил, — замечает он низким и хриплым от табака голосом.       Я встречаю его взгляд, чувствуя укол чего-то похожего на смущение.       — Я знаю.       — Хочешь? — тихо спрашивает Леви.       Я колеблюсь с ответом. Часть меня хочет сказать «да», искать освобождения и завершения. Другая часть — боится. Думаю, я пугаюсь возможности зайти слишком далеко. Я и так прошу чересчур многого.       — Я… мне не нужно, — наконец признаю я. Это едва слышно из-за стыда от того, что мне, на самом деле, нужно даже больше.       — Я не об этом спрашивал.       — Я знаю.       Кажется, будто он меня изучает. С тихим вздохом тушит сигарету в моём стакане с водой и слегка меняет позу, приподнимаясь на локте, глядя на меня сверху вниз.       — Что ты использовал? — тихо спрашивает Леви.       — Сало. Из кухни.       — Есть ещё?       — Да, немного. Но я не думаю, что смогу… повторить, — я разочарованно прикусываю внутреннюю часть щеки. — Извини.       — Я не это имел в виду, не для тебя, — Леви протягивает руку, чтобы убрать прядь волос с моего лба. — Для меня.       — Ты?..       — Я хочу знать, каково это — отдаться… — говорит он. — И чтобы ты почувствовал то, что чувствовал я. Я бы не стал пытаться это описать. Не думаю, что смогу.       На мгновение я теряю дар речи.       Мой разум лихорадочно пытается обработать предложение. Но под шоком бурлит волнение.       — Ну, это… это будет больно. Это почти заставляет тебя отстраниться. Также есть сильное давление, огромное чувство полной заполненности. Это очень подавляюще.       — Я не боюсь боли, — Леви наклоняется, целуя моё плечо около подмышки. Моё лицо заливает жар, пока я пытаюсь сформулировать что-то ещё.       — Ну, и это… странно. Но в каком-то смысле это… как будто ты сдаёшься чему-то большему, чем ты сам.       Его губы скользят по моей коже, разжигая огонь, который проникает прямо в мою кровь.       Я изо всех сил пытаюсь сохранить самообладание.       — Это… это не похоже ни на что, что я когда-либо чувствовал раньше, — умудряюсь сказать я, хотя мой голос звучит чуть громче хриплого шёпота. — В хорошем смысле.       — Звучит неплохо.       — Так и является.       Руки Леви, грубые и уверенные, блуждают, как будто он уже решил, не дожидаясь моего ответа. Он тянет кожу на моей талии, крепко сжимает тазовую кость, как седло, проводит пальцами по моим лобковым волосам, разгребая их в поисках сокровища. Вскоре он находит его — полутвëрдый, мой член отвечает на прикосновение, слишком нетерпеливый, желание густеет быстрее, чем сливки на плите. Моё дыхание сбивается, когда Леви гладит плоть открытой ладонью; почти как будто ему это безразлично, но я знаю, какие глубокие чувства в нём закрыты.       Он наклоняется ближе. Дыхание мужчины прерывистое и пахнет дымом, голос хриплый, когда он бормочет:       — Ты невероятен, — с благоговением говорит это, пока рука сжимает мою эрекцию, как будто он не сможет вынести мир, если отпустит. — Находиться внутри тебя… Со всем этим жаром, и…       Леви замолкает и обнимает меня за шею.       Я слышал грубость в его голосе. Я чувствовал, как она отдаётся в моём теле, словно удары.       — Ты невероятен, — шепчет он снова, тёплое дыхание щекочет остывающую влагу с его языка. — Я хотел, чтобы это никогда не заканчивалось. Тебе тоже нужно почувствовать моё отчаяние.       — Ты уверен? — спрашиваю я, хотя вопрос больше к самому себе, чем к нему. В глубине души я знаю, что не хочу ничего, кроме как сдаться. Я всегда чувствовал гортанную потребность оказаться внутри него тем или иным способом. Будь то секс или моё тело, чтобы кормить его в голоде; это просто должен быть я.       Ответ Леви бессловесный, но несомненный. Он перекидывает ногу через мою талию, колено приземляется прямо у естественного изгиба тела. Я пытаюсь поднять глаза, задрав голову, но Леви зажимает запястье на моём горле и толкает меня обратно вниз, грубость движения даёт мне совершенно новый импульс. И он чувствует это, я думаю, потому что прижимает свои ягодицы к моему члену, тяжело выдыхая через не сомкнутые губы.       Я обхватываю руками бёдра Леви, чтобы поднять его и оттолкнуть в сторону. Он с грохотом ударяется о матрас. Гася своë желание, я целую его бледное бедро, покрытое шрамами и слабым синим светом, который льётся из окна.       — Ты убьёшь меня, — шепчу я в живот Леви, вдыхая его пот, а следом провожу языком по коже, чувствуя солëность на языке. — Ты не можешь дать мне это, а потом забрать. Если сегодня единственный раз, когда я могу иметь тебя, я… Лучше никогда, чем один раз.       Он ничего не говорит.       Леви шевелится и встаёт с кровати. Я смотрю, как он идёт к столу, его обнажённый силуэт резко выделяется на фоне окна. С каждым шагом я чувствую новую тоску. Мне хочется протянуть руку и вернуть его.       Лунный свет отбрасывает тени на его тело, рисуя что-то нечто из моих снов; эфирное и светящееся сквозь блеск пота, натянутость кожи. Плечи широкие и квадратные, с силой, которая говорит о дисциплине, исчезнувшей теперь, когда солнце не смотрит. Даже в темноте я вижу линии его мышц, переливающиеся при каждом движении. Осанка уверенная, даже когда он нагой; думаю, мне всегда нравилось, как Леви держался.       Он возвращается с тем, что ему нужно. Одно из его колен опускается на матрас, глаза смотрят на меня. Я могу сказать это только по тусклому блеску, или, может быть, по ощущению, вырезанному в моей памяти, которое этот взгляд вызывает.       — Знаешь, — начинает Леви, — я сталкивался со смертью больше раз, чем могу сосчитать. Разве я когда-либо имел право быть слабым?       Я лежу неподвижно, когда он снова ползёт по моим бёдрам и устраивается на моей груди.       — Столп силы для каждого, — продолжает он. — Чёрный обелиск на горизонте, направляющий потерянных, спасающий всех, кого может прежде, чем они умрут, как будто это было написано на камне. Я знал, что моя жизнь изменится. Я был силён, но даже не был подвержен страху. Он грозил убить всë, что у меня когда-либо было, кроме меня самого. Я мог отправиться в прошлое, но там никого нет.       Я знаю. Я всегда вижу Леви таким, какой он есть на самом деле: не несгибаемым солдатом или тактичным лидером, а человеком, обременëнным горем, ищущим утешения в объятиях другого, даже если это приносит стыд.       Я смотрю вверх в туманном блаженстве. Живот Леви, весь в рельефных мышцах, напрягается при каждом движении, когда он перемещает свой вес. Контуры его живота прочерчены линиями разрушения. Его бёдра толстые и сильные, как и ожидалось от ног воина, созданных для выносливости и стойкости. Каждая плоскость его тела поражает меня красотой, которую я раньше не видел в полной мере, но теперь замечаю, и это заставляет мою кровь стынуть в жилах.       — Я там, в твоём прошлом. Я буду слаб для тебя, — шепчу я в его круглое колено. — Я отдам тебе всë, что у меня есть.       Рука Леви засовывает мою между своих ног. Она вся скользкая от масла. Я провожу вокруг, собирая жир на пальцах, пока не нащупываю его вход.       — Я тоже, — отвечает он. — Но больше не уходи.       Мой большой палец погружается в жар. Его живот напрягается у меня на глазах.       Стенки Леви такие же мягкие, как и внутренняя часть его рта. Мышцы вокруг большого пальца сжимаются и расслабляются с каждым движением. Я медлю, глотая каждую секунду, наслаждаясь зрелищем больше, чем когда-либо признаюсь. Мышцы слегка поддаются давлению, растягиваясь, чтобы приспособиться, при этом сохраняя плотный захват.       Я меняю большой палец на средний, и Леви реагирует тихим, прерывистым вздохом, который ерошит мои волосы.       — Хорошо? — шепчу я, целуя его колено.       — Хорошо, — выдыхает он, скользя рукой к своему члену.       Интересно, кому из нас это нравится больше?       Мой указательный палец проскальзывает внутрь, до самых костяшек. Эта горячая и густая теснота, которая просто поглощает меня. Леви тает на моих пальцах с дрожью, нависая надо мной, как ангел войны. Даже когда он слаб для меня, его сила легко одолевает хрупкость.       Я так твёрд, что мне больно. Моя рука горит от напряжения, но блаженство, что рисует лицо Леви, стирает эту боль. Присвоить его удовольствие таким образом, держать его в своей руке, сломать его, как никто другой, заставляет мою жажду этого возрастать в десять раз. Я никогда не думал, что желание может быть таким сильным — или что оно может взять под контроль мою доброту, как это происходит сейчас.       Я вытаскиваю пальцы и толкаю его.       — Сядь.       Леви прижимается своими ягодицами к моему члену в ту секунду, как я ему говорю. Он идеально выравнивает плоть, так что я могу ощутить жар, который только что оставила моя рука, едва проникнув внутрь. Я задыхаюсь, чувствуя, как головка скользит дальше, чем я думал.       — Возьми меня, — рычит Аккерман.       Мои движения по-прежнему следуют его указаниям. Когда требует послушания, я подчиняюсь как слепой, и здесь ничего не меняется. Годы спустя я всë ещё податлив, даже когда приказ наполовину мой собственный.       С чувством почтения я провожу руками по его ногам и мягко толкаю его вниз на свои колени. Оба бедра по сторонам моей талии, и Леви опускается; под своими руками я чувствую, как его квадрицепсы пульсируют невысказанной энергией.       Плотность сокрушительна. Как хватка смерти, она медленно поглощает меня, обжигая по всей длине, выжигая ощущение, не похожее ни на что другое. Моё самообладание рушится окончательно, и когда я чувствую, как ягодицы Леви мягко касаются моих бёдер, я понимаю, что полностью внутри него.       Я дёргаюсь в плотском желании, зарабатывая слабый кляп из его рта. Запах пота доводит меня до грани безумия от тоски. Я тяну Леви вниз, позволяя аромату донестись до меня, прижимаясь носом к его плечу в головокружительной потребности. Своим языком я смакую резкий вкус кожи Леви, тепло его плоти. Я почти могу почувствовать привкус крови и сущность самой жизни, зовущей меня, как песня сирены, соблазняя предаться запретному пиршеству, в которое я вступил.       Мужчина поглотил меня целиком. Уничтожил меня в ненасытном голоде, довёл до невиданного аппетита, вырезал мои глаза, ослепил в жаре. Он поднимает бёдра и опускается обратно, медленно, медленнее, чем когда брал меня. Ещё один перекат, и его дыхание сбивается — и я становлюсь жадным, как и думал.       Пока Леви всë ещё у меня на коленях, я сажусь, крепко обхватив его талию. Это погружает меня глубже в него, и его низкий стон подтверждает тяжелую потребность в этом. Каждый раз, когда он опускается на меня, я чувствую, как по моему телу пробегает шок. Тугое тепло полностью окутывает меня, стенки сжимаются вокруг моего члена, втягивая с непреодолимой силой. Каждый толчок отправляет нас всë дальше в отчаяние.       Я издаю звуки, которые никогда не покидали моего рта. Леви издаёт звуки, которые я слышал во сне. Теперь они реальны, они сводят меня с ума.       Потерявшись в муках своей преданности, я обнаруживаю, что быстро теряю контроль. Наши движения становятся хаотичными и отчаянными. Постоянный, безопасный ритм, который у нас был, разбивается вдребезги, сменяясь неистовой срочностью, которая поглощает обоих. Я впиваюсь ногтями в спину Леви, оставляя на своём пути гневные следы, но Леви отвечает тем же, впиваясь зубами в моё плечо с дикой интенсивностью. Он разрывает кожу, кровь стекает по моей груди, но боль не делает ничего, чтобы удержать меня от края забвения — она только отправляет меня в колею.       Я двигаюсь, резко и сердито, и мой гнев ломает его. Леви кончает, изливаясь семенем на мою грудь в потоке экстаза. Его освобождение окрашивает меня своим жаром. Не колеблясь, я наклоняюсь и вытираю жидкость, поднося еë к губам. Сладкий, бальзамический и густой, его вкус утоляет мой голод, в то время как соль моей собственной крови утоляет жажду.       В порыве ощущений, от которого перехватывает дыхание, я чувствую это — с последним, жалким рычанием всë моё тело содрогается от силы освобождения. Вспышки из разных жизней проникают в разум; воспоминания о временах, когда я был свидетелем зачатия ребёнка, владения заключëнным, осквернения девственницы — всё приходит с яркой отчётливостью. Отчаянные крики удовольствия и боли, которые заставляли их искать освобождения, всепоглощающее чувство удовлетворения, которое последовало… Я чувствую это, наконец, своим собственным телом, со всем опустошением, которое оно приносит, и всем страхом, что оно питает.       Дрожа и хватая ртом воздух, я беру Леви за бёдра, чтобы поднять его обратно. Всë его тело дрожит вместе с моим.       — Не надо, не надо, — устало говорит он, прижимаясь мокрым лбом к моей ключице. Маленькие складки кожи на его животе сморщиваются от спермы. — Пока нет. Оставайся.       Я чувствую каждый его сантиметр, когда он говорит. Его голос разрывает мою душу. Губы ищут его челюсть, я чувствую след того, что может быть потом, но также и слезами.       — Я не уйду, — шепчу я. — Не в этот раз.       Пока мягкие лучи восходящего солнца льются через окно, отбрасывая розовое сияние на наши сплетëнные тела, мы с Леви лежим без сна в постели, пальцы рисуют любовь по коже друг друга. Комната наполнена тихим спокойствием, нарушаемым только лёгким шелестом занавесок, развевающихся на ветру, и разговором, едва ли громче сердцебиения. С открытым окном мурашки покрывают кожу от каждого прикосновения.       Как мир и свобода могут быть врагами? Они любят друг друга.       На войне и в страданиях они любили друг друга — и даже после.