Мой...хозяин?

Тишина в личных покоях Оверлорда была особенной. Не просто отсутствием звуков — а густой, осязаемой субстанцией, пропитанной запахом дорогого красного вина, тлеющих в камине углей и чем-то металлическим. Свежей кровью. Его собственной кровью. Свет единственной лампы, стоящей на массивном дубовом столе, был приглушён абажуром из тёмного шёлка. Он отбрасывал длинные, танцующие тени на стены из грубо отёсанного камня, заставляя их жить своей собственной жизнью. В углах комнаты клубился полумрак, густой, как патока. Оверлорд сидел в глубоком кожаном кресле, вытянув длинные ноги к камину. Его поза была расслабленной, почти ленивой, но в ней чувствовалось скрытое напряжение хищника, который только что пережил нападение и теперь переваривал случившееся. На его правой руке, от запястья до середины предплечья, туго белела льняная повязка. Края бинта уже пропитались алым — рана всё ещё сочилась. Вторая повязка, скрытая под воротником чёрной шёлковой рубашки, обхватывала шею. Третья, самая массивная, уходила под ткань на левом плече. Он лениво вертел в пальцах бокал, наблюдая, как рубиновая жидкость обтекает края хрусталя, оставляя маслянистые дорожки. Вино было старым, терпким — из личных запасов бывшего императора. Оверлорд ценил хорошие вещи, даже если они достались ему вместе с троном. Пайтор стоял у окна, но не смотрел на ночной город. Его змеиный хвост нервно вилял по каменному полу, оставляя влажный, поблёскивающий след. Чешуя на его висках казалась бледнее обычного — верный признак крайнего напряжения. Он то сжимал, то разжимал когтистые пальцы, и его язык то и дело вылетал из пасти, пробуя воздух на вкус. Он не мог сдержать дрожь в голосе, когда наконец заговорил: — Это… недопустимо, мой Лорд. Оверлорд не пошевелился. Только его пальцы, сжимающие ножку бокала, на мгновение замерли. — Я говорил вам. — Пайтор сделал шаг вперёд, его голос набирал силу, подпитываемый страхом и возмущением. — Я предупреждал о необходимости жёсткого контроля! Эта вещь должна быть полностью подавлена. Полностью! Никаких поблажек, никаких «периодов отдыха», никаких… Он осёкся, заметив, что Оверлорд наконец поднял на него взгляд. Этот взгляд был… странным. Не холодным, не разгневанным. В черных глазах Повелителя Тьмы плясали искры какого-то неестественного, почти детского любопытства. Он смотрел на Пайтора так, будто тот рассказывал забавную историю, а не докладывал о покушении на жизнь правителя Ниндзяго. — Протоколы, — медленно, пробуя слово на вкус, произнёс Оверлорд. — Ты думаешь, я держу его здесь из страха, Пайтор? Змей замер. Его хвост перестал двигаться. — Я думаю, что он опасен! — выпалил он, и его голос сорвался на шипение. — Он ранит вас. Он пытается убить. Сегодня — нож. Завтра — яд. Послезавтра — он найдёт способ обрушить потолок вам на голову! Разве это не должно вызывать ярость? Разве мы не должны немедленно отправить его в глубокую изоляцию? В карцер без света, без звука, без… без всего! Чтобы он забыл, что такое сопротивление! Оверлорд медленно, очень медленно покачал головой. Уголки его губ дрогнули, приподнимаясь в тени улыбки. — Ярость? — он повторил слово, будто пробуя его на вкус, как вино несколькими минутами ранее. — Нет, Пайтор. Я не чувствую ярости. Он сделал паузу. Поднёс бокал к губам, сделал крошечный глоток. Кадык на его шее — чуть выше белой повязки — дёрнулся. — Я чувствую… азарт. Пайтор моргнул. Его беззрачковые глаза расширились, а чешуя на висках побледнела ещё сильнее. — Азарт? — его голос упал до шёпота. — Вы… вы рады тому, что ваш раб пытался вас убить? — Рад? — Оверлорд усмехнулся. Он отставил бокал на столик — резной, из чёрного дерева, с инкрустацией перламутром. — Нет. Не рад. Это другое чувство. Более… глубокое. Он поднялся с кресла. Движение было плавным, но Пайтор заметил лёгкую скованность в левом плече — там, где под рубашкой скрывалась самая глубокая рана. Оверлорд подошёл к окну, отодвинул тяжёлую портьеру и посмотрел на ночной город. Внизу, под серым небом, спал Ниндзяго. Редкие огни фонарей пробивались сквозь вечную мглу, которую принесла с собой его власть. Где-то там, в подвалах этого самого дворца, его учёные заканчивали очередную «стабилизацию» золотой силы. А несколькими часами ранее… Он коснулся повязки на шее. Пальцы ощутили влажное тепло — рана снова открылась. — Представь, Пайтор, — заговорил он, не оборачиваясь. Его голос звучал задумчиво, почти мечтательно. — Ты берёшь чистый лист. Белый. Нетронутый. Ничего не знающий, ничего не помнящий. Ты пишешь на нём свои правила. Свои приказы. Свою волю. День за днём. Неделя за неделей. Месяц за месяцем. Он говорил медленно, растягивая слова, как тягучую карамель. — Он подчиняется. Он молчит. Он смотрит в пол, когда ты входишь в комнату. Он выполняет приказы раньше, чем ты успеваешь их произнести. Ты смотришь на него и думаешь: «Вот оно. Я сломал его. Он мой. Полностью. Без остатка». Оверлорд сделал паузу. Его отражение в тёмном стекле окна искривилось в усмешке. — А потом… раз. Он резко развернулся на каблуках. Пайтор вздрогнул. — Он берёт твой нож. Из твоей прикроватной тумбочки. В твоей спальне. Пока ты в душе, расслабленный, с мокрыми волосами, с каплями воды на плечах — уязвимый, насколько ты вообще можешь быть уязвим. Он ждёт. Он выбирает момент. И он бьёт. Оверлорд рассмеялся. Смех был низким, бархатным, совершенно неуместным в этой комнате, пропитанной запахом его собственной крови. — Это не бунт, Пайтор. Это… искусство. Змей отшатнулся, будто от удара. Его хвост снова заскользил по полу, выписывая нервные зигзаги. — Искусство?! — его голос сорвался на дрожащий свист. — Это безумие! Если он сделает это снова… — Сделает, — перебил Оверлорд. Его голос прозвучал уверенно, почти нежно и восхищённо. — Обязательно сделает. Завтра. Или через неделю. Или через месяц. Но сделает. Он прошёлся по комнате, остановился у камина. Взял кочергу, поправил прогоревшее полено. Огонь вспыхнул ярче, осветив его лицо — резкие черты, тёмные брови, губы, всё ещё изогнутые в лёгкой улыбке. — Видишь ли, Пайтор, — он говорил, глядя в огонь, — идеальный раб — это мёртвый раб. Он пуст. Он выполняет приказы. Он не думает. Он не чувствует. Он… скучный. Он бросил кочергу на место и повернулся к змею. — А Ллойд… — его голос стал тише, интимнее. — Ллойд жив. Он дышит. Он ненавидит меня каждой клеточкой своего истерзанного тела. Он хочет свободы — и одновременно боится её до дрожи, до мокрых простыней, до сдавленных рыданий в подушку. Он пытается меня убить — а через час будет плакать и просить прощения, потому что его тело помнит только мои прикосновения.

Он снова коснулся повязки на шее.

На этот раз — осознанно.

Почти с нежностью.

— Когда он кусается, — продолжил он, — я знаю, что он жив. Что под всей этой покорностью, под всем этим страхом, под всеми этими слоями сломленной воли — там, глубоко внутри, всё ещё тлеет искра. Искра Зелёного Ниндзя. Искра, которую я не могу погасить, сколько бы ни пытался. Он замолчал. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тихим шипением догорающих углей и нервным шорохом змеиного хвоста по камню. — И это… — Оверлорд выдохнул, и в его голосе прозвучало что-то, чего Пайтор никогда раньше не слышал. Что-то похожее на… восхищение? — …прекрасно. Пайтор сглотнул. Его кадык под чешуёй дёрнулся. — Вы… — он запнулся, подбирая слова. — Вы говорите о нём так, будто он… не просто вещь. Оверлорд резко вскинул голову. Его взгляд стал острым, как лезвие того самого ножа. — Он и не просто вещь, Пайтор. Он — моя вещь. Моя. Понимаешь разницу? Змей неуверенно кивнул, хотя по его глазам было видно — он не понимал. Не мог понять. Оверлорд вздохнул. Подошёл к столу, взял бутылку вина — тёмное стекло, покрытое пылью десятилетий, — и наполнил второй бокал. Протянул Пайтору. Тот принял его дрожащими когтистыми пальцами, но не сделал ни глотка. — Я пробовал других, — сказал Оверлорд, снова опускаясь в кресло. Его голос стал будничным, почти скучающим. — Люди. Серпентины. Даже ниндроиды — модифицированные, с болевыми рецепторами. Знаешь, что с ними происходило? Пайтор молча покачал головой. — Они ломались. — Оверлорд сделал глоток, поморщился — вино показалось ему слишком терпким. — Не в том смысле, в каком ломается дух. В прямом, физическом смысле. Их тела привыкали. Адаптировались. Переставали реагировать. Он отставил бокал. Подался вперёд, опираясь локтями на колени. Его глаза блестели в свете камина. — А Ллойд… — он растянул губы в улыбке. — Его тело не привыкает. Его золотая сила восстанавливает всё. Всё, Пайтор. Он сделал паузу, наслаждаясь непониманием в глазах змея. — Я ломал ему кости. Все. По очереди. Рёбра — трещали, как сухие ветки. Пальцы — хрустели под моими руками. Ключицы — разлетались на осколки. Проходила неделя. Две. И они срастались. Идеально. Будто ничего не было. Он говорил спокойно, буднично, как о погоде. — Я резал его. Глубоко. До мяса. До кости. Оставлял шрамы, которые должны были остаться на всю жизнь. Проходил месяц — и кожа снова была гладкой. Чистой. Нетронутой. Он снова взял бокал. Повертел его в пальцах, глядя на игру света в рубиновой жидкости. — И самое… — он усмехнулся, подбирая слово, — …восхитительное. Пайтор замер. Его змеиные глаза расширились. — Его тело. Оно… девственное. Всегда. Каждый раз — как первый. Змей вздрогнул. Его пальцы сжали ножку бокала так, что хрусталь жалобно зазвенел. — Вы имеете в виду… — Да, Пайтор. Именно это. — Оверлорд посмотрел на него поверх края бокала. — Его ректальная кишка не растягивается. Не привыкает. Не адаптируется. Его золотая сила восстанавливает всё. Абсолютно всё. Он рассмеялся. Смех был низким, гортанным, почти интимным. — Ты знаешь, каково это — каждый раз быть у кого-то первым? Каждый раз слышать этот крик — искренний, неподдельный, полный настоящей боли и настоящего ужаса? Каждый раз чувствовать, как его тело сопротивляется, сжимается, отторгает — будто это происходит впервые? Он откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза. На его лице застыло выражение глубокого, почти медитативного удовлетворения. — Это… бесценно, Пайтор. Бес-цен-но. В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как потрескивают угли в камине и как где-то далеко, в коридорах дворца, перекликаются стражники. Пайтор не двигался. Его чешуя побледнела до серого оттенка, а хвост замер, прижатый к полу. Он пытался осмыслить услышанное — и не мог. Его примитивный змеиный разум, заточенный на выживание и подчинение, не вмещал эту концепцию. Для него Ллойд был угрозой. Опасностью. Врагом, которого нужно уничтожить или подавить. Для Оверлорда он был… вечностью. Бесконечной игрой. Бесконечным подарком, который никогда не заканчивается. — Ты всё ещё не понимаешь, — сказал Оверлорд, не открывая глаз. Его голос прозвучал тихо, почти устало. — И никогда не поймёшь. Потому что ты, Пайтор, думаешь о власти как о подчинении. Как о контроле. Как о страхе. Он открыл глаза. Посмотрел на змея — долгим, изучающим взглядом. — А я думаю о власти как о… танце. Партнёрстве. Игре, в которой оба участника живы. Чувствуют. Борются. Он встал. Подошёл к двери, ведущей в смежные покои — туда, где сейчас, свернувшись калачиком на холодных простынях, лежал Ллойд. Приложил ладонь к тёмному дереву. Задержал дыхание. Где-то там, за этой дверью, его золотой мальчик, возможно, не спал. Возможно, смотрел в потолок. Возможно, думал о том, почему промахнулся. Почему его рука дрогнула в последний момент. Почему нож, уже занесённый для удара, вдруг отклонился на какой-то миллиметр — ровно настолько, чтобы не перерезать сонную артерию, а лишь оцарапать кожу.

«Почему ты промахнулся, Ллойд?»

Этот вопрос мучил Оверлорда. Не давал покоя. Жёг изнутри сильнее, чем все три раны вместе взятые. Он не знал ответа. Но хотел узнать. — Он пытается меня убить, — прошептал Оверлорд, не оборачиваясь. Его голос был едва слышен. — Я пытаюсь его сломать. Он не может. Я не хочу. И в этом… гармония. Он убрал ладонь с двери. Развернулся. Прошёл мимо замершего Пайтора, даже не взглянув на него. Опустился в кресло. Взял бокал. Сделал большой глоток. Мужчина, по имени Оверлорд, уже собирался закрыть глаза, погрузиться в дрёму под тихое потрескивание углей, когда тишину разорвал возмущённый возглас. — Но господин! Он приоткрыл один глаз. Пайтор, уже почти добравшийся до двери, резко развернулся. Его чешуя, только начавшая возвращать нормальный оттенок, снова побледнела. Хвост нервно хлестнул по каменному полу. — Он на меня сегодня цыкнул! — выпалил змей, и в его голосе звенела такая неподдельная, почти детская обида, что Оверлорд невольно приподнял бровь. — Цыкнул! На меня! На вашего верного слугу! На того, кто с самого начала поддерживал ваше восхождение! Пайтор, забыв о всяком этикете, плюхнулся в кресло напротив. Кресло жалобно скрипнуло под весом его змеиного тела. Он выхватил из рук Оверлорда бутылку, плеснул себе вина — щедро, до краёв — и сделал большой, шумный глоток. Оверлорд наблюдал за этим с лёгкой, почти тёплой улыбкой. Он не остановил его. Не одёрнул. Просто смотрел, как змей, его правая рука, его самый преданный (из страха, но какая разница?) слуга, возмущённо размахивает свободной рукой, расплёскивая вино на дорогую обивку. — Цыкнул! — повторил Пайтор, делая ещё один глоток. Его язык нервно мелькнул в воздухе. — Вот так. — Он изобразил звук, похожий на «тц», и скривился. — Как на какого-то… как на насекомое! На досадную помеху! Я, Пайтор Пи Чамсворт, величайший генерал Серпентинов, правая рука самого Оверлорда, был… был… — Цыкнут, — подсказал Оверлорд, и в его голосе прозвучала едва скрываемая усмешка. — Да! — змей подскочил в кресле. — Цыкнут! Им! Этим… этим мальчишкой! Этой золотой канарейкой, которая даже летать не может без вашего поводка! Он снова отпил вина. На этот раз — меньше, но с тем же возмущённым выражением на морде. — Вы понимаете, господин, что это значит? — Пайтор подался вперёд, его беззрачковые глаза горели праведным гневом. — Это значит, что он совсем потерял страх! Не перед вами — перед вами он хотя бы дрожит. А передо мной? Перед тем, кто отвечает за дисциплину в этом дворце? Цыкнул! Оверлорд медленно, очень медленно отпил из своего бокала. Он не спешил отвечать. Ему нравилось наблюдать за Пайтором в такие моменты — когда змей забывал о своей обычной подобострастности и становился… почти живым. Почти настоящим. — И что ты хочешь, чтобы я с этим сделал? — спросил он наконец. Его голос был ровным, но в уголках губ пряталась улыбка. Пайтор замер с бокалом у рта. Опустил его. Задумался. — Я… — он осёкся. — Ну… я не знаю. Наказать его? Лишить ужина? Или… или заставить его извиниться! Да! Пусть извинится! Передо мной! Публично! Оверлорд рассмеялся. Негромко, но искренне. — Пайтор, — он покачал головой, — ты хочешь, чтобы я заставил свою золотую канарейку извиняться перед тобой за то, что она на тебя цыкнула? — Да! — змей кивнул с таким энтузиазмом, что вино в его бокале опасно колыхнулось, чуть не вылившись. — Это вопрос уважения! Дисциплины! Иерархии! Если он позволяет себе такое по отношению ко мне, то что будет дальше? Завтра он на вас цыкнет! — Он уже пытался меня убить, Пайтор, — напомнил Оверлорд. — Цыканье — это… шаг назад, тебе не кажется? Змей открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Ну… — он замялся, — …ладно, с этой точки зрения я не смотрел. Он сделал ещё один глоток — уже спокойнее, задумчивее. — Но всё равно! — Пайтор поднял когтистый палец. — Это… унизительно! Я столько для вас сделал! Я организовал захват башни Борга! Я наладил систему контроля над населением! Я лично следил за тем, чтобы ваши… эм… особые поручения выполнялись в срок! И что я получаю в благодарность? Цыканье от вашего… вашего… Он осёкся, не решаясь произнести слово, которое вертелось на языке. — Моего фаворита? — подсказал Оверлорд. Пайтор вздрогнул. — Я не это хотел сказать, господин. — Но подумал. Змей промолчал. Его чешуя на висках слегка потемнела — признак смущения. Оверлорд отставил бокал. Подался вперёд, опираясь локтями на колени. Его взгляд стал серьёзнее, хотя улыбка не исчезла полностью. — Пайтор, — заговорил он тихо, почти доверительно. — Ты мой самый верный слуга. Самый полезный. Самый… незаменимый, пожалуй. Змей приосанился. Его хвост перестал нервно вилять и замер в горделивом изгибе. — Но, — продолжил Оверлорд, и Пайтор слегка сдулся, — Ллойд… он другое. Ты это знаешь. Ты всегда это знал. Пайтор опустил взгляд в бокал. Покрутил его в пальцах. — Знаю, — пробормотал он. — Просто… иногда хочется, чтобы и меня… ценили. Не только как инструмент. Оверлорд приподнял бровь. Это было… неожиданно. Змей редко позволял себе такие откровения. — Тебя ценят, Пайтор, — сказал он после паузы. — Иначе ты бы не сидел сейчас в моём кресле, не пил моё вино и не жаловался на моего… фаворита. Пайтор поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на благодарность. — Правда? — Правда. — Оверлорд кивнул. — Но цыканье… — он усмехнулся, — с этим ты уж как-нибудь сам справляйся. Не буду же я наказывать его за каждую мелочь. Он тогда вообще перестанет на кого-либо реагировать. А это скучно. Пайтор вздохнул. Сделал глоток. Помолчал. — Знаете, господин, — заговорил он наконец, и в его голосе прозвучала странная, почти философская нотка, — иногда я думаю: что бы я делал, если бы не вы? Оверлорд промолчал, ожидая продолжения. — Серпентины… — Пайтор покачал головой. — Они слабы. Разобщены. Глупы. Даже мой собственный народ не понимал меня. А вы… вы увидели во мне потенциал. Вы дали мне власть. Цель. Смысл. Он поднял бокал, глядя на рубиновую жидкость. — Я ненавидел ниндзя. Искренне. Всей душой. Особенно этого… зелёного. Ллойда. Он всегда был символом всего, что я презирал. Надежда. Свет. Дружба. Фу. Он скривился и сделал глоток. — А теперь… — Пайтор вздохнул, — теперь я смотрю на него и вижу… даже не знаю. Он всё ещё раздражает меня. Безумно. Особенно когда цыкает. — Он бросил на Оверлорда обиженный взгляд. — Но… он часть всего этого. Часть вашего… нашего мира. И я… привык. Оверлорд медленно кивнул. Он понимал. Возможно, лучше, чем сам Пайтор. — Он и меня раздражает, — признался он тихо. — Иногда до бешенства. Особенно когда смотрит вот так — пустыми глазами, покорный, сломленный. В такие моменты мне хочется встряхнуть его, ударить, сделать что угодно, лишь бы в этих глазах снова появилась жизнь. Он сделал глоток. — А когда появляется… когда он кусается, царапается, пытается убить… — Оверлорд усмехнулся, — я чувствую… азарт. Интерес. Желание продолжать игру. Пайтор посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Вы… правда не хотите его сломать до конца? Оверлорд задумался. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и важный. — Нет, — сказал он наконец. — Не хочу. Потому что если я сломаю его до конца… что останется? Пустая оболочка. Кукла. Мм… Возможно… Марионетка без воли. Он посмотрел в огонь. — А я хочу, чтобы он был живым. Чтобы боролся. Чтобы ненавидел. Чтобы… — он осёкся, не закончив фразу. «Чтобы любил», — пронеслось в голове, но он отогнал эту мысль. Пайтор, казалось, что-то понял. Он отвёл взгляд и сделал ещё один глоток. — Знаете, господин, — сказал он после долгой паузы, — я, кажется, начинаю понимать. Оверлорд вопросительно поднял бровь. — Вы не просто мучаете его. Вы… — Пайтор подбирал слово, — …создаёте его. Как скульптор. Отсекаете лишнее, оставляете только суть. И эта суть… она принадлежит вам. Не потому что вы заставили. А потому что она не может существовать без вас. Оверлорд молчал. Его лицо было непроницаемым. — Это… красиво, — признал Пайтор неохотно и вздохнул. — В каком-то извращённом смысле. Как искусство. — Искусство, — эхом повторил темный лорд, кивая головой. — Да. Пожалуй.

Они замолчали.

Тишина была уютной, почти дружеской. Двое — Повелитель Тьмы и его змеиный генерал — сидели у камина, пили вино и думали об одном и том же золотом мальчике, который спал за соседней дверью. — Но если он ещё раз на меня цыкнет… — нарушил молчание Пайтор. Оверлорд рассмеялся. — Что тогда? — Я… я не знаю. — Змей надулся и скрестил руки на груди. — Пожалуюсь вам. Снова. — И я снова тебя выслушаю. Пайтор фыркнул, но в его глазах мелькнула искра тепла. — Вы… хороший друг, господин. Наверное. Для того, кто держит в страхе весь мир. Оверлорд улыбнулся — на этот раз искренне, без обычной холодной насмешки. — А ты — хороший слуга, Пайтор. Для того, кто когда-то пытался меня предать. Змей вздрогнул, но Оверлорд лишь поднял бокал в примирительном жесте. — Прошлое в прошлом. Сейчас ты здесь. Со мной. Пьёшь моё вино. Жалуешься на моего мальчика. Это… — он сделал паузу, задумавшись, — …ценно. Пайтор медленно, неуверенно улыбнулся в ответ. Поднял свой бокал. — За нас, господин? — За нас, Пайтор. Они выпили. Тишина снова опустилась на комнату, но теперь она была другой — тёплой, почти уютной. Двое, связанные не только властью и страхом, но и чем-то ещё. Чем-то, что, возможно, можно было назвать… дружбой. Где-то за дверью, в своей комнате, Ллойд перевернулся на другой бок. Ему снилось солнце. И маленькая девочка, танцующая в его лучах. Он не знал, что в соседней комнате его враги пьют за его счёт. Но, возможно, это было и к лучшему. *** — Знаешь, — Оверлорд откинулся на спинку кресла, вытягивая длинные ноги к камину. Огонь отражался в его глазах, но не грел их — лишь подчёркивал холодный, изучающий блеск. — А недавно он сам захотел меня. Пайтор, только поднёсший бокал к губам, замер. Вино плеснулось о край, но не пролилось. — Что? — его голос прозвучал глухо, недоверчиво. — Сам, — повторил Оверлорд, растягивая слово с видимым удовольствием. — Я его даже не трогал. Сидел в кресле, читал. Устал после совета. Хотел тишины. А он подошёл. Опустился на колени. И попросил. Пайтор медленно опустил бокал на стол. Его змеиные глаза сузились, а язык нервно пробежал по губам. — Попросил… о чём? Оверлорд усмехнулся — холодно, аналитически. Он покрутил бокал в пальцах, наблюдая, как рубиновая жидкость оставляет маслянистые дорожки на хрустале. — Обо мне, Пайтор. Он попросил меня. Не приказа. Не наказания. Не боли. Просто… меня. — Он сделал глоток. — Это было… любопытно. Змей откинулся на спинку кресла. Его хвост нервно шевельнулся по каменному полу. — Психология, — пробормотал он, повторяя слова, которые часто слышал от Оверлорда. — Все дела… — Именно. — Оверлорд кивнул, и в его голосе зазвучали нотки лектора, объясняющего очевидное непонятливому ученику. — Месяцы работы. Тонны терпения. И вот — результат. Он сам пришёл. Сам захотел. Сам… Он осёкся. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение — не тёплое, а холодное, как у учёного, завершившего сложный эксперимент. — Он же даже не умел расстёгивать пуговицы, — добавил Оверлорд, и в его голосе прозвучало не умиление, а скорее удивление исследователя, обнаружившего неожиданную переменную. — Что? — Пайтор моргнул. — Пуговицы. Оверлорд покачал головой, всё ещё глядя куда-то в пространство, будто прокручивая в памяти запись эксперимента. — Он тянулся к моей рубашке — сам, по своей воле, — и не мог справиться. Его пальцы дрожали. Соскальзывали. Он краснел. Зажмуривался. Пытался снова. Он сделал ещё глоток. Уголки его губ дрогнули в усмешке — не тёплой, а оценивающей. — Я смотрел на него и думал: «Вот он. Золотой Ниндзя. Спаситель мира. Герой, которого боготворили тысячи». И он не умеет расстегнуть пуговицу на рубашке своего врага. Потому что никогда этого не делал. Потому что он… чистый. Пайтор нахмурился. — И что вы сделали? — Ничего особенного. — Оверлорд пожал плечами. — Взял его пальцы в свои, показал, как это делается. Раз. Два. Три. Он справился с остальными сам. Он отставил бокал. Сложил пальцы домиком, глядя в огонь. — И знаешь, что было потом? Пайтор молча покачал головой. — Он поднял на меня глаза и сказал: «Я справился». Вот так. С дрожью в голосе. С этим дурацким румянцем на щеках. «Я справился». Будто ждал похвалы. Будто я — не его мучитель, а… наставник. Учитель. Он усмехнулся. — И я понял, что эксперимент дал результаты даже лучше, чем я рассчитывал. Змей медленно выдохнул. Взял бокал. Сделал большой глоток. — Вы говорите об этом так… холодно. — А как я должен говорить? — Оверлорд приподнял бровь. — Это наука, Пайтор. Психология. Я изучаю его реакции. Его пределы. Его точки слома и точки… подъёма. Он подался вперёд, опираясь локтями на колени. — Я, кстати, говорил с Эдгаром. Тем учёным, что следит за его состоянием после купола. Умный человек. Жаль, что запуганный до полусмерти. Пайтор насторожился. — И что он сказал? Оверлорд усмехнулся. — Он объяснил мне, почему жертва в таких условиях может сама прийти к своему мучителю. Попросить. Даже… захотеть. Он откинулся обратно, наслаждаясь вниманием змея. — Это классический механизм, Пайтор. Называется «травматическая связь». Или, если проще, — Стокгольмский синдром. Когда жертва находится в полной изоляции, когда её жизнь полностью зависит от мучителя, когда боль чередуется с… «наградами», — он выделил слово интонацией, — мозг перестраивается. Он начинает воспринимать мучителя как источник не только страданий, но и спасения. Как единственную точку опоры в хаосе. Он сделал глоток. — Ллойд изолирован. Полностью. Его друзья здесь, но они не могут с ним контактировать — не так, как я. Его сила заблокирована ошейником. Его тело восстановлено золотой энергией, но разум… разум сломан. Разбит на фазы. «Спячка», «агрессия», «принятие». И в каждой фазе — я. Только я. Пайтор слушал, не перебивая. Его чешуя на висках слегка потемнела — признак глубокой задумчивости. — Эдгар сказал, — продолжил Оверлорд, — что в таких условиях жертва начинает испытывать благодарность за любую «милость». За то, что её не убили. За то, что дали поесть. За то, что позволили спать не на полу. Он усмехнулся. — А если «милость» чередуется с болью — правильно, с расчётом, — то жертва начинает сама искать эту «милость». Провоцировать. Заслуживать. Просить. Он посмотрел на Пайтора с холодным торжеством. — Ллойд пришёл ко мне сам не потому, что я ему нравлюсь. Не потому, что он «влюбился» или какая-то другая романтическая чушь. Он пришёл, потому что его мозг перестроился. Потому что я стал для него единственным источником… всего. Боли. Удовольствия. Страха. Безопасности. Он не может без меня. Физически. Психологически. На клеточном уровне. Пайтор медленно кивнул. — И вы… гордитесь этим? — Горжусь? — Оверлорд задумался. — Нет. Это не предмет гордости. Это… результат. Чистый, подтверждённый, воспроизводимый результат. Как в хорошем эксперименте. Он взял бокал, сделал глоток. — Понимаешь, Пайтор, большинство людей думают, что власть — это страх. Заставь их бояться — и они подчинятся. Это примитивно. Страх со временем притупляется. Или переходит в ненависть. А ненависть даёт силы для бунта. Он покачал головой. — Настоящая власть — это зависимость. Когда жертва не может без тебя. Когда она сама возвращается. Сама просит. Сама… хочет. Он посмотрел в огонь. — Ллойд Гармадон, Золотой Ниндзя, спаситель Ниндзяго, пришёл ко мне и попросил меня взять его. Не из страха. Не из-под палки. Сам. Потому что его собственный мозг убедил его, что это — единственный способ почувствовать себя… живым. Он перевёл взгляд на Пайтора. — Вот что такое настоящий контроль. Не сломать. Перестроить. Сделать так, чтобы жертва сама держалась за свою клетку. Потому что вне клетки — пустота. А в клетке — я. В комнате повисла тишина. Пайтор медленно допил вино и поставил бокал на стол. — Это… — он запнулся, подбирая слово, — …впечатляет, господин. Даже пугает. — Пугает? — Оверлорд усмехнулся. — Возможно. Но это работает. И будет работать дальше. Он потянулся к бутылке, плеснул себе ещё вина. — Эдгар сказал ещё кое-что интересное. Он сказал, что если продолжать в том же духе — чередовать боль и «награды», усиливать изоляцию, поддерживать зависимость от золотой силы, — то через несколько месяцев Ллойд перестанет различать, где его собственная воля, а где — моя. Он будет хотеть того, чего хочу я. Думать то, что я хочу, чтобы он думал. Чувствовать то, что я прикажу ему чувствовать. Он сделал глоток. — Представляешь, Пайтор? Золотой Ниндзя, величайший герой этого мира, станет моим идеальным отражением. Не сломленным рабом — это скучно. А… продолжением. Частью меня. Пайтор поёжился. — И вы этого хотите? Оверлорд задумался. Покрутил бокал в пальцах. — Я хочу посмотреть, как далеко это может зайти, — сказал он наконец. — Это… интересно. Как сложнейшая головоломка. Как шахматная партия, где ты играешь против самого себя. Каждый его шаг — это мой шаг. Каждое его желание — моё желание, пропущенное через его сломанную психику. Он улыбнулся — холодно, почти жестоко. — И самое прекрасное, Пайтор, что он даже не осознаёт этого. Он думает, что это его выбор. Его воля. Его… чувства. Он рассмеялся — негромко, но искренне. — Чувства! Как будто у него ещё есть свои чувства. Всё, что он чувствует сейчас, — это я. Мои прикосновения. Мои приказы. Моя воля. Он пустой сосуд, который я наполняю собой. И он благодарен мне за это. Искренне благодарен. Пайтор долго молчал. Потом взял бутылку, плеснул себе вина и сделал большой глоток. — Знаете, господин, — сказал он наконец, — когда вы так говорите, я почти рад, что я всего лишь змей. И моя психика устроена проще. Оверлорд усмехнулся. — Не прибедняйся, Пайтор. Ты тоже интересный экземпляр. Предательство, трусость, жажда власти, смешанная с подобострастием… Классика. Но в твоём случае — рабочая классика. Змей неуверенно улыбнулся, не совсем понимая, комплимент это или оскорбление. — И всё же, господин, — осторожно начал он, — если он настолько под вашим контролем… почему он пытался вас убить? Оверлорд улыбнулся шире. — А это, Пайтор, и есть самая интересная часть. Эдгар объяснил и это. У Ллойда — диссоциативное расстройство, вызванное травмой. Его личность… фрагментирована. Есть «спячка» — фаза полной покорности. Есть «агрессия» — фаза бунта. Они сменяют друг друга непредсказуемо, но я уже научился распознавать триггеры. Он отпил вина. — В фазе «спячки» он придёт ко мне сам. Будет просить. Будет хотеть. Будет благодарен за любую мелочь. В фазе «агрессии» — попытается убить. Сбежать. Укусить. Оставить шрамы. Он коснулся повязки на шее. — И это не противоречие, Пайтор. Это две части одной сломанной личности. Две стороны одной монеты. И я… я наслаждаюсь обеими. Потому что каждая из них — результат моей работы. Моей… науки. Пайтор медленно кивнул. — То есть… когда он пытается вас убить, это не провал контроля? Это… часть плана? — Именно. — Оверлорд поднял бокал. — Провал был бы, если бы он перестал реагировать совсем. Если бы стал пустым. Но он не становится. Его золотая сила восстанавливает не только тело, но и… эмоциональный ресурс, скажем так. Он не может сломаться до конца. И это делает его идеальным объектом для изучения. Бесконечным. Он сделал глоток. — Я могу ломать его снова и снова. А он будет восстанавливаться. И каждый раз — давать новые реакции. Новые данные. Новые… открытия. Пайтор поднял бокал. — За науку, господин? Оверлорд усмехнулся. — За науку, Пайтор. За самую увлекательную науку из всех — науку о человеческой психике. И о том, как далеко она может зайти, прежде чем перестанет быть человеческой. Они выпили. — И всё же, — Пайтор покрутил бокал в когтистых пальцах, — когда он на меня цыкнул сегодня… это была какая фаза? Агрессия? Оверлорд задумался. — Скорее, переходная. Агрессия, направленная не на меня — значит, не полная. Он проверял границы. Твои границы. Смотрел, что будет, если он покажет зубы кому-то, кроме меня. — И что будет? — с надеждой спросил Пайтор. — Ничего, — Оверлорд пожал плечами. — Ты же не собираешься его наказывать за цыканье, правда? Змей надулся. — Но… — Пайтор. — Голос Оверлорда стал твёрже. — Ты — моя правая рука. Ты управляешь дворцом, армией, учёными. А он — мой… объект. Мой эксперимент. Не вмешивайся в мою работу. Если он цыкает на тебя — терпи. Это часть процесса. Белый змей вздохнул. — Хорошо, господин. Я потерплю. — Вот и славно. — Оверлорд откинулся на спинку кресла, довольный. — А теперь иди. Завтра много дел. И пришли ко мне Эдгара утром. Хочу обсудить с ним новые… методики. Пайтор поднялся. Поклонился. — Как прикажете, господин. Он направился к двери, но у выхода остановился. — Господин? — Да? — А вы… не боитесь, что однажды он всё-таки вас убьёт? В фазе агрессии? Если вдруг окажется быстрее? Или удачливее? Оверлорд посмотрел на него долгим взглядом. Потом медленно улыбнулся. — Нет, Пайтор. Не боюсь. Потому что даже в фазе агрессии… он не хочет меня убивать. Он хочет, чтобы я его остановил. Чтобы доказал, что я всё ещё контролирую. Что я всё ещё… его точка опоры. Он отпил вина. — Он промахнулся с ножом не случайно. И не потому, что дрогнула рука. А потому что его подсознание не позволило ему довести дело до конца. Потому что без меня он — ничто. И он это знает. Даже когда ненавидит. Пайтор медленно кивнул. — Понятно. Спокойной ночи, господин. — Спокойной ночи, Пайтор. Дверь закрылась. Оверлорд остался один. Он сидел в кресле, глядя в умирающий огонь, и на его губах играла тонкая, холодная улыбка. Он думал о завтрашнем дне. О новых экспериментах. О новых данных. И о том, как далеко он сможет зайти, прежде чем его золотой мальчик окончательно перестанет быть собой. Это было самое увлекательное исследование в его жизни. И оно только начиналось.