Пеплонутые: Змея и Конь

Спойлер-теги к главе

      — Ты там поселиться собрался?       — Если с зельем не выгорит — то да.       Слов на него нет.       «Позитив» в чистом виде.       Так ещё и из корпусариума пришлось выковыривать собственноручно, когда тот пропал в пропитанных зелёными миазмами пещерах на целые сутки. Как Нехт не извёл Ягруму последние остатки мозгов — тайна семи печатей, но двемер, после неожиданного визита незнакомца с сапогами и книжицами, казался куда более живеньким, не считая кратковременных пауз со взглядом в никуда, стоило только тому зацепить на периферию старые фолианты. В мою же сторону кусок жирка на железных ножках смотрел как-то сочувствующие и невпопад торжественно, от чего меня посетила мысль, что серое вещество Нехт двемеру всё же немного вскипятил. А может, Ягрум таким образом отдавал дань уважения застрявшему в моём черепе королю шестерней.       Впрочем, что мне чужие пауки-центурионы в голове, когда мутсера спаситель-всея-данмери раскидывается необдуманными словами, неосознанно бросая мои старания по спасению его геройской задницы на ветер.       — Ты излечишься, Нехт. — хватая напарника за плечо в проёме деревянных ворот, разворачиваю того к себе лицом, отмечая проявившиеся на шее кровоточащие пятна. — Оставь лишний пессимизм.       — Я лишь констатирую факты. В любом лечении всегда есть шанс провала. — нехотя дёрнули плечом, пряча взгляд. — Но если ты так уверен в успехе, то нечего переживать. Я тебе верю.       Ох, куда мне на плечи такая ответственность за чужие ожидания?       — Пос-с-сшевеливай-й-йтесь, вы двхое! Я не могху держха-а-ть двхери открхытыми вес-с-сь день! — прервал разговор недовольный оклик Виста-Кая.       И чего только такой нервный? Будто за пару минут, почуяв сквознячок, сюда сбегутся все страшилы карантинника.       — Гра-а-а!       О!       И в правду, сбегутся.

***

      — Не стану кривить душой, твои умения в алхимии весьма… неплохи. Для твоего возраста.       Ой, Фир, вот не надо пренебрегать чужим талантом, только если кто-то помоложе отказался от твоих временно облегчающих симптомы зелий и сварганил свои собственные в старой подсобке при помощи походного набора алхимика. И сделал их в разы качественнее. Намного. Намного качественнее.       — Кто, говоришь, тебя учил? — старый прохиндей, разумно рассудив, что в своём собственном доме имеет полное право лезть носом куда угодно и кому под руку угодно, склонился над наливающим прозрачно-охровую жидкость черпаком в склянки Нехтом.       Наблюдая за всем из-за спины сидящего на корточках парня, пока тот хлопочет над расставленными на полу алхимическими приборами, Фир то и дело озвучивал краткие комментарии.       — Нужда и жизнь. — без намёка на эмоции ответил на вопрос старика блондин, закупорив последний бутылёк и резким движением встряхнув тот до проявления красноватого отблеска сквозь розовое стекло.       — Как занимательно! — ауру досады вокруг тельванского данмера можно было почти потрогать, столь плотной она ощущалась.       — Лорд Фир, отстань от парня. Ты сам поставил подобные невозможные условия его работы, как только твои склянки проигнорировали, а теперь бесишься, что проучить юное, но наглое дарование не получилось. Может быть всё же стоило послушать, когда я уверял в таланте Нехта?       И отошёл бы уже от пацана на пару шагов назад. Он, что, не видит, как тот напрягся? Зачем за спину лезть?       — Я не раздражён. — отмахнулись от меня спрятанной в даэдрическую перчатку рукой, не отрывая глаз от процесса чужой работы. — Я одновременно оскорблён и восхищён. Ещё никто ни разу не отвергал мои работы и не заявлял, что может сделать лучше. И делал! — кивнув самому себе, Дивайт скребнул пальцами по подбородку. — Парень, ты никогда не думал вступить в Дом магов? Ты бы мог получить намного больше средств для развития своего навыка и поддержку. Хотя, рано об этом говорить в твоей ситуации. Или поздно. Кто знает, как сойдутся звёзды судьбы? — и тут усомнился в своих же словах.       Нехт выпил одно из только что приготовленных зелий, вздрогнув всем телом.       — Понятие «Дом» немного разнится в нашем с Вами понимании, кена Фир. — прикрыл блондинчик рот рукавом мантии, зажмурившись от явно чересчур гадкого привкуса горьколистника, чей сок был основой поила. — Даже если наша задумка оправдает себя, а я не умру от отравления и даже сохраню ум, то мне его хватит, чтобы не лезть в политику данмерских родословных так глубоко, будучи чужаком-сиротой без поддержки семьи. Даже если это ради науки. У меня уже есть цели и обещания, которым принадлежность к одному из трёх основных Великих Домов острова может помешать. Не обессудьте.       Это он мою просьбу приглядеть за Когоруном имеет ввиду?

      И Наммуланага вполне прав.

      Ага. Если он присоединится к Великому Дому, Совет которого позже может воспротивится союзу с Неоплаканным племенем, ему придется или подчинится вышестоящим, или пойти на конфликт с сильными мира сего. И то, и другое не в плюс ни моему народу, ни ему.

      Именно.

      И с каких, кстати говоря, пор ты перестал называть Нехта Нереваром?

      С тех самых, когда узрел настоящего Неревара. Что за очевидный вопрос?

      — Дело твоё. — отпрянув от темы так же легко, как и придя к ней, Фир развернулся на каблуках к арке-выходу из комнатушки… — Нереварин-не-Нереварин, а в одиночку противостоять будущему, что тебе уготовано — излишне самоуверенно. — …а потом бросил через плечо совет повидавшего жизнь мера.       Ох уж эти данмеры со своими очевидными «советами».

      И вопросами.

      Хорошо, сэра Дотошность, — 0:1.       Пока я был занят дружеским приперательством с черепушечным квартирантом, Нехт уже успел прибрать за собой импровизированную лабораторию, и перекинуться со стоящим возле вертикального коридора тельванцем парой слов.       — …И всё же, по-вашему, я один? — уловили уши последнюю фразу, когда взор приметил понимающе-хитрую улыбку уже парящего в коридоре хозяина башни.       — Нет. Определённо — нет. — загадочно протянул маг ответ, сощурив нашу сторону глаза полумесяцами. — Комнаты этажом выше в полном распоряжении моих ещё не утерявших разум пациентов. Надеюсь, соседство с Танусеей не подкосит твоё и так шаткое ментальное состояние, юный Наммуланага. — и кивнув мне… — Глава Дагот. — …завершил разговор, «пушинкой» воспарив на самый последний этаж в свой кабинет.       С уходом данмера повисла неловкая тишина.       — Я опять пропустил важный разговор?       — Меньше надо в облаках летать. — беззлобно фыркнули в ответ.       — Ну право, Нехт, смилуйся над своим верным напарником и поясни уже наконец: зачем ты наварил столько лишних зелий и решил устроить себе в Фировском пансионате внеплановый отпуск? — краткий мах подбородка на несколько неубранных в карман склянок. — Разве время не то, чем нам не стоит пренебрегать прямо сейчас?       — Если любезно предоставленные мне заметки кены Фира о его зелье верны, то время — как раз то, о чем нам не стоит беспокоится. — теперь уже на побледневшем от тягот хвори лице блондина расцвела точно такая же, как у древнего старика, хитрая лыба. — Даже наоборот — чем дольше медлим, тем результат окажется предпочтительнее.       Что это ещё за заговорщический тон, Нехт? У меня потеют ладони от предчувствия того, что следующие слова моему уху могут не понравиться.       — Дух зайцев одним ударом!       — Я всё ещё не понимаю…       Почему выражение лица Нехта стало так похоже на Фировское, когда он говорил о своем зверинце?!       — Наука — это так интересно!       — …       О, Мефала, эти двое синхронизировались!

***

      — Нехт… Нехтушка… Наммуланага бл*ть!       — Телом не торгую. Твое оскорбление неприемлемо.       — Твои игры со здоровьем — вот что неприемлемо!       Предчувствие не подвело. Идея окончательно поплывшего мозгами эпидемиолога-любителя оказалась…       — Дерьмо!       — Молодые сэры, прошу не выражаться! — за подпахивающей спорами стенкой раздался хриплый старушечий голос, полный небезпочвенного возмущения. Ещё мгновение и по сухим грибным волокнам для пущего эффекта глухо стукнули ладонью.       Вот нельзя было выбрать комнату без соседей, Нехт? Нет, мы запрёмся в первую попавшуюся!       — Кена Велот, потерпите ещё пару минут нецензурной брани от соседей! — шикнул я в сторону хлопка, меря шагами комнату рядом с вальяжно развалившимся на плетёном кресле блондином. — Здесь идёт воспитательный процесс.       — Непотребство! Хам!       Бабка, прогуляйся до Дрожащих Островов и потеряйся там, пожалуйста. Можно вместе с Фиром, который как последний гад не дал по моему требованию зелье для Нехта, ссылаясь на то, что не имеет право саботировать чужой научный эксперимент!       — Ты не можешь меня воспитывать. Мы не родня. — его слова — как раскалённой кочергой по сердцу.       — Разве не я был тем, кто помог тебе получить репутацию на Вварденфелле, нашёл учителей и достойную экипировку? Ни разу при этом плохого не посоветовал! Что, так сложно послушать меня ещё раз, а не огрызаться?!       Я… совсем не ожидал что когда-либо повышу голос на Нехта будучи зверски в ярости. Всякие колкости от пацана всегда воспринимались мной не более детского бунтарства, на которое яриться — ниже собственного достоинства, да и вовсе глупо. В остальном мой напарник вёл себя в большинстве своём разумно и зрело, не подавая поводов оттаскать его за остриё уха, словно нашкодившего скампа.       А оказывается, он из тех меров, что если портачат — то с размахом и доводя окружающих до нервной тряски!

      Ты делаешь подобное регулярно, и что?

      Но я бы в жизни не додумался саботировать своё лечение в угоду смутной вероятности сохранения физического усиления!       Думак, он будет страдать всё то время пока не посчитает изменения удовлетворительными. Зная педантичность Нехта, страдать он будет долго — до победного. И всё это время к нему в голову будет лезть Вемин!              А если зелье не сработает? Если останутся шрамы? Если…       — Ты буквально слепил меня заново из неподатливой основы, я знаю это, Ворин. — голос блондина выдернул из судорожных мыслей, будто из обжигающей душу лавовой жижи. Режущие без лезвия «если» метались в черепе бешеными скальниками, скомковавшись в один большой рой, стоило причине их балагана вернуть на себя внимание. — Я никогда не пропущу мимо ушей твои советы и просьбы. Но сейчас мне нужно, чтобы ты охладил пыл и послушал уже меня.       — Я и так это делаю, разве нет? — нервно растираю покалывающие ладони. — Я тебя слушаю. Ты меня СЛУШАЕШЬ. Это нормально для здоровых дружеских отношений. Все так поступают. У кого есть совесть.       Только почему ты, Нехт, такой бессовестный? Говоришь одно, а поступаешь иначе?       — Верно. — спокойно кивнул этот лекарь-эксперементатор, пока меня внутренне рвало кусками от безысходности. — Поэтому прошу, сделай то, что для меня в жизни делало столь мало людей, что их даже не наберётся полной пятерни при счёте — выслушай, поверь в меня и помоги.       — Я… это подло с твоей стороны, давить подобной просьбой. — руки опустились.       Из меня нагло вьют верёвки, да? Ну, конечно — вьют. Целый канат, чтобы попрочнее. Почему я не могу быть хоть немного более соответствующим своему былому-нынешнему титулу и поступить по своему, игнорируя чужое мнение?       Шармат захотел напоить Нереварина лечебным зельем — Шармат его выкрал и влил, игнорируя чужое сопротивление.       Всё могло быть проще.

      Не будь у тебя морали.

      Мораль отсутствует у трёх лжецов. Не будь её и у меня — уподобился бы их паршивой кодле, перезаразившей весь Ресдайн разжижением мозга.       — Пообещай, что прекратишь это, как только почувствуешь свой предел.       — Обещаю.       — Поклянись, что не посмеешь случайно помереть в процессе.       — Ты мне такую клятву не давал. — фыркнул данмер. — Почему должен я?       — Нехт!       — Хорошо. — неуверенное поджимание губ и взгляд в сторону. — Постараюсь.       — Хотя бы так… — тело онемевши ослабло вместе с принятием чужого рискованного плана. — И? Какого рода помощь от меня требуется?       — М-м-м… небольшая забота о больном?       Почему это прозвучало как вопрос? Будто я и до этого над ним не хлопотал птахой-наседкой.

***

      Схема «помощи» практически ничем не отличалась от нашего путешествия до Тель Фира. Начинает лепетать глупости — зелье восстановления интеллекта на язык, мерещится Вемин — осторожное касание к чужому разуму магией и гонение незваного гостя взашей. Фиру бы точно не понравилось, начни гости крушить его башню в попытках отмахнуться от «надоедливой мухи».       И лишь одному только проявлению прогрессирующей «божественной» болезни Нехт запретил препятствовать любыми способами.       Всё, вплоть до последней гнойной раны должно было остаться нетронутым силой трав.       — Только стандартная промывка ран водой. Их нужно поддерживать в чистоте дабы избежать заражения крови. Прошу, подай то ведро, мне… немного неприятно наступать пятками на пол с дополнительным грузом.       Каждая кровоточащая, подобная фоядам, трещинка. Пятно воспалённой кожи. И искажающие её гладкую поверхность бугры струпьев. Всё это должно было заживать естественным путём.       Я бы ещё понял смысл (но не смирился!) задержки лечения ради наращивания присущей жертвам корпруса развитой мускулатуры и физической силы, что и происходило с телом Нехта прямо сейчас, и именно почему его кожу и рвало бороздами растяжек и лопающихся ран. Но почему парень прямо-таки чурался идеи подправить проявляющиеся уродства зельями, пока ещё их можно было исцелить?       — Нехт, давай хоть на щеках шрамы уберём, пока только коркой покрылись? — в моем голосе сквозила вселенская усталость, когда я смотрел на своего друга, чьи увечья покрыли уже полностью всё тело, с каждым днём проявляясь всё болезненнее и причиняя ужасный дискомфорт носителю отметин «благословения».       — Вот лицо в осо-о-обенности трогать не нужно. — хрипло оскалился блондин, с мучительной осторожностью промокая себе чистой марлей гнойники на костяшках. — Оно становится идеальным, друг мой. Идеальным.       Это не идеал. Это травма. Память о боли. Даже не о славе битвы. В этом нет красоты, когда это происходит намеренно.

      Для эльфа, чьё миловидное лицо на протяжении жизни приносило только проблемы — есть.

      Нехт намерено себя уродует? Это не здорово. Это психика, Думак.

      А кто из нас полностью психически здоров? И физически?

      Общество не удивишь шрамами. Эта земля слишком жестока, чтобы всем подряд везло сохранить чистоту кожи. Наммуланага всего лишь станет среднестатистической единицей Вварденфелльского общества.

      А вот красота, наоборот, притягивает. И не всегда хороших людей. Он уже это проходил. Если с изуродованным телом и ликом юноша будет чувствовать себя увереннее — дай ему это.

      Вред во благо — это бред.

      Не в его понимании.

      ЧТОБ ВАС ОБОИХ!       — Я сейчас иду и спрашиваю с Фира обезболивающие зелья. — с трудом подавляя агрессивный тон, указываю пальцем на полоскающего марлю в воде идиота-лекаря. — И ты без всяких возражений будешь пить ещё и их! Ведрами, если потребуется.       — Благодарю за понимание, друг мой. — края потрескавшихся губ чуть приподнялись на конце фразы.       Сдалась мне его измученная улыбка!       — Я НЕ понимаю тебя, Нехт. — твердо огрызаясь, резкими движениями ступаю к коридору. — И НЕ поддерживаю затею. Но мне некуда деваться, разве что насильно обмазать тебя лечебными припарками и потерять доверие. Но я отвратительный мер, Наммуланага из Кватча. Я НЕ хочу терять твое доверие. Поэтому, позволю тебе страдать.       С этими словами дверь в комнату за моей спиной захлопнулась, обрывая разговор на тяжёлой ноте.       Притворяюсь, что не слышал сквозь хлопок тихое «Спасибо».

***

      Каждый день Нехтовых тягот постепенно слился в один большой поток одинаковых действий. Подай воду — зелье — помоги с бинтами — поддержи плечом, когда нужно куда-то двинуться с кровати дальше, чем на метр.       Простые акты заботы, но сколько из-за них ощущалось внутренних терзаний совести напополам с банальным желанием поскорее уже закончить эти мытарства. Чужие и свои.       На второй месяц Нехту перестало помогать обезболивающее. И тот, уже в невмоготу, сбросил с себя всякую раздражающую раны одежду, оставив лишь внешнюю мантию, ткань которой меньше прилипала к сочащимся кровавым гноем струпьям.       Что же. Меня окончательно перестали воспринимать как «опасность», даже не боясь привычно распахивать верх мантии, не удосужившись надеть при этом рубашку.       «Срамота!» — судя по бубнению старушки-соседки за стенкой, она в Нехтову комнату ещё и дырочку просверлила.       Только чего срамного может быть в том обтянутом изорванной кожей куске мяса, которым стала грудина моего напарника от шеи до исхудавшей талии? Взбудоражить подобный вид мог только конченого извращенца с прогнившими мозгами.       И он всё ещё был непростительно худой!       Еду блондин заталкивал в себя через силу единожды в день. И с каждым разом всё меньше и меньше. Всякая растительная пища перестала перевариваться, выходя с желчью обратно. Единственное, что мог принимать организм Нехта — это мясные блюда. И то, диапазон усваиваемых видов с каждым разом всё сужался.       Добродушная Уупса, благослови Трое Истинных её отзывчивое сердце, только и успевала приносить к порогу комнаты всё новые виды «жучино-ящерного» мяса, отмахиваясь на слова благодарности непринуждённым «Удобство больных — её обязанность». Девушка ни разу не приносила того, что Нехт не мог переварить, а если и ошибалась, сразу же просила у поваров другое блюдо.       Вот почему меня бросило в дрожь, когда однажды, взамен отвергнутому куску жареной бентамской гуарятины, младшее детище Дивайта положила на стол такой же.       Но сырой.       — Уупса?       — Да, сэра?       — Что это?       — Сырое мясо бентамсика, сэра.       — Я не слепой. — череп сдавило головной болью, и я растёр не скрытый банданой верх лба ладонью. — Почему оно сырое?       Данмерка с не покидающей лицо дежурной улыбкой услужливо чирикнула простой, но до холода в груди зловещий ответ:       — На определённом этапе корпрусного заражения жертва начинает испытывать непреодолимую тягу к термонеобработанному мясу. Желудок и кишечник перестают переваривать остальную пищу. Лучше всего усваивается мясо при акте каннибализма, то есть — заражённое. Но в Тель Фире подобное не приветствуются. Наши пациенты едят исключительно животное мясо. К сожалению, немногие долго живут на подобной диете, но это куда гуманнее, чем позволять им пожирать самих себя и соседей.

      Значит, скормить юноше старушку не получится, жаль.

      Думак, ты как выдашь! Меня так за психа примут со смехом без причины.

      Я не шутил. Здесь как раз где-то лежал топор…

      Хэй? Это преступление! И за ним последует наказание!

      Я всего лишь проявил заботу о ребёнке. Ты уверен, что он попадёт в тот процент больных, которые осилили диету?

      Не сможет есть — значит придёт время фировского зелья.       — Что ж, благодарю за предусмотрительность. Надеюсь мой друг оценит кулинарные старания ваших поваров…       Я даже не знаю, что ещё сказать в этом случае. Хорошо — Уупса освободила меня от дальнейших неловких разговоров.       — Лишь бы смог съесть. — отмахнулась девушка, уходя. — Многие наши подопечные испустили дух только потому, что мы не позволили им совершить главный грех чревоугодия.       Жрать друг дружку — неприемлемо. Полностью поддерживаю. Прошлое «Я» и Вемин могут идти в пешее эротическое со своими больными «изысками». Но почему именно СЫРОЕ МЯСО?!       Филосовское отождествление с нетронутой первозданностью? Хотя ю, какая тут философия! Там же может всякая пакость попасться!

      Хуже корпруса, дарующего имунитет к любым болезням?

      Паразиты?

      Переварит. Я уверен.

      Хотя бы сделай вид, что тебя хоть чуточку беспокоит то, что ест мой друг!

      Я беспокоюсь о более своевременных вещах. К примеру, о том, что твой друг ещё не накормлен.

       Вы оба рушите остатки моего психического состояния!       Мысленно воскликнул я, показательно игнорируя комментарий Думака о том, что нельзя разрушить то, что изначально не было целым.       Тарелка с нашим местным аналогом завезённой имперцами пару десятилетий назад в теплые края Морровинда курицы, была переставленна мной со стола на прикроватную тумбочку, где рядом, спрятав глаза под локтем в попытке хоть немного укрыться от разъедающего сетчатку дневного света, лежал перебинтованной мумией дурной любитель экспериментов над собственным телом.       — Что это у тебя так хорошо пахнет? — руку с лица убрали, открыв на обозрение глаза, укрытые пропитанной обеззараживающим настоем марлей. Приподнимаясь в полусидящее положение, Нехт невидящим взором уставился в сторону, откуда услышал звук моих шагов и стук тарелки об тумбу.       Хорошо пахнет? Губы свело корявостью неприязни. Сырое белое мясо пахло разбавленной железистой кровью и гуарьим душком. Но для постепенно мутировавшего восприятия блондина этот запашок вовсе не вызывал отрицательных чувств.       — Это сырое бентамское мясо, Нехт. — не скрывая своих, с небольшой долей отвращения ответил я.       — Тех куроподобных ящериц? С общипанными крылышками? — даже не отреагировав на состояние готовности мяса, поинтересовался парень, взяв тарелку одной рукой и приподняв мясо к лицу другой для лучшего «принюхивания». — В Морравинде есть свой вариант тар-тара? Без мелкой нарезки? Весьма… необычный способ подачи.       — Не знаю что за тар-тар, но твоя стадия корпруса уже дошла до состояния Видящего. Теперь сырые куски плоти для тебя новый рацион. Поздравляю. — последнее вырвалось с колким сарказмом, ядом которого брызгать в друга вовсе не хотелось, но вырывалось как-то само. От нервов и их тяжести.       — О? Преобразование вкусовых рецепторов и обоняния вместе с изменением состава желудочной кислоты, позволяющей усваивать необработанную пищу? Это… весьма упрощает данный аспект жизни. Меньше отвлечений на приготовление пищи и мороку на поиск подходящих условий для её готовки.

      Вот именно так ты в прошлом объяснял этот акт первобытного звероподобия.

      Фу!

      Именно.

      И ведь Нехт додумался до того же!

      Оу.

      Именно!       — Если твой желудок скажет «нет» подобным извращениям — выпьешь зелье Фира как положено послушному пациенту. — убрав руки в замок на груди, показываю всем своим видом, что возражений принимать этот Лорд Дагот не намерен.       — Когда это я был послушным? — хохотнул молодой данмер, удерживая гуарятину и наклоняя голову чуть выше, чтоб от мяса было удобнее откусить часть побольше. — Приятного мне аппетита?       Это очень неподходящая фразе интонация, Нехт.       Заострившиеся резцы с клыками впились в кусок плоти неестественно легко.       Сырая диета сработала.

***

      Не продержавшись и недели.       Белым мясом бентамского гуара Наммуланагу стошнило уже на следующий день. Более тяжёлое — квамовое — точно также опротивилось парню на следующий же прием пищи. Красное мясо никс продержалось опять же только сутки, обычное гуарье вновь было выплюнуто спустя день.       На просторах Вварденфелла водилось ещё куча живности, годной в пищу, но «аппетиты» Нехтового желудка прогрессировали в сторону жирности и большей питательности мяса. А гуарье — считалось лучшим и самым сытным во всех землях бывшего Ресдайна. Алиты с кагути были жирнее, но ядовиты похлеще гадюк из хаммерфельских пустынь.       Но наш Нехт и сам был ядовитее этих самых змей всех вместе взятых, потому ещё два дня продержался на мясе пойманого мною в окрестностях Тель Фира самца кагути. Ареал обитания алитов, увы, был слишком далеко от Тельванских остравов, так что на седьмой день сыроедства все варианты «блюд» исчерпали себя, а я на корточках сидел возле постели совсем исхудавшего друга, держа пальцами скромненько поблёскивающий алым стеклом бутылёк спасительного зелья.       — Нехт. Пей.       На мои слова парень, словно ребёнок, тихо захныкал, отворачиваясь в противоположную сторону, подгибая к себе колени в позе эмбриона.       — Ворин, не лезь сейчас. Прошу.       — В смысле — не лезь? У тебя совесть окончательно атрофировалась?       Так себя чувствуют родители, чьи дети не хотят лечиться, когда заболевают всякой пакостью, потрогав что не надо? Так ещё и из-под палки пьют лекарства? Только я вот не Нехтов папаня! Да, старше. Намного. Но не в ментальном плане. Он мне разве что на младшего брата тянет. А я понимаю, сколько проблем порой приношу своим старшим. Это мне такая кармическая ответка в виде раскапризневшегося блондинчика пришла?       — Ты не понимаешь, Ворин. Ты не понимаешь…       — Что я не понимаю, Нехт? Что у тебя мозги поплыли, и ты сам себе вредишь на радость всем известным-неизвестным недругам? — сев на противоположный край кровати, я осторожно коснулся чужого плеча. — Они же только и ждут того, чтобы посланный по их души Нереварин загнулся. Хочешь сделать им подарочек на Фестиваль Новой Жизни?       — Я в здравом разуме, Ворин. — прохрипели в ответ моему негодованию, сжавшись ещё сильнее. — И я подсчитываю каждый день моей хвори. Мне осталось всего пять дней до сотни. Корпрус… Фир говорил, что если бы зараженные не теряли разум, то могли понять, как управлять ростом собственной плоти. Поэтому Танусею не постигло уродство. Она неосознанно не позволяет телу искажаться. Я… тоже. Каждый день я следил за изменениями нарастающих мышц. Чтобы они не завязались неправильным узлом, не выросли где не надо, уплотнялись достаточно, чтобы выдержать нечеловеческие нагрузки. Позволил ранам расправиться с моим приносившем столько бед лицом. Я… стал почти идеален, Ворин. Сила, что останется после исцеления, и уродство, что навсегда отвадит от меня мерзостных пиявок.       Я и раньше замечал, как ненормально бугрились мышцы под его кожей, но это почти не влияло на общий силуэт худощавого мага-целителя. Плечи стали чуть шире, да. Немного более широкие запястья и конечности. Видимый рельеф. Но Нехт всё ещё не потерял привычного силуэта, внезапно превратившись в здоровенного норда-качка. Значит парню всё ещё было дело до привычного удобства. Стань он вдвое больше или шире — пришлось бы переучиваться управлять громоздким телом заново.       — Осталось примерно… пять дней до идеала, Ворин. Я продержусь, ты только поверь в меня. Мне НУЖНО доказать… Я могу вытерпеть и добиться своего. Стать полезнее. Сильнее. Я могу…       — Тебе не нужно никому ничего доказывать. Даже самому себе. — в причинах Нехта сквозило неуверенностью в завтрашнем дне и закравшимся в самую душу одиночеством. Как бы я не старался окружить его вниманием, однажды посаженое в душу семя недоверия к окружающему миру останется прорастать в почве накопившихся страхов до того момента, пока эти страхи не будут вытравлены все до единого.       — Мне придется доказывать многое, Ворин. Я — Нереварин. Эти испытания уготованы судьбой. Так говорила Нибани.       — Судьба — та ещё дрянь, да. Но нельзя загонять себя до такого состояния ради её исполнения!       К Даэдра всё!       Если страхи — то, что питает неуверенность моего друга в своих силах и будущем. То страхи эти я ему помогу искоренить.       Просто сидеть и смотреть, как пацан загинается от голода пять дней? Это Наммуланага называет «верой в него»?       Нет, уж. В моём понимании, куда лучше веры будет помощь. Даже в разрез принципам. Своим и чужим.       Что есть — настоящая дружба? Что есть — преданность?       Это готовность отдать всё, что у тебя есть ради другого мера?       Возможно.       Иначе, я не знаю, как ещё оправдать последующее своё решение.       Зелье Фира было отставлено в сторону, а вместо него я поставил себе на колени не до конца надкусанный, отвергнутый сегодня кусок мяса с бедра кагути.       Уупса говорила, что после отказа от любого другого мяса, больные могли есть только себе подобных. Подобное к подобному. Корпрустным тварям нужно больше корпруса.       Нехт прямо сейчас — являлся корпрусной тварью.       (И останется таковой, даже купировав большую часть симптомов, чего не договаривать правды)       Я прямо сейчас — тоже корпрусная тварь.       (Даже если тело моё — физический мираж. Но оно всё ещё имеет отравленную божественной болезнью плоть и кровь)       Я не настолько тронулся серым веществом, чтобы отрезать от себя куски плоти, как-то делают Видящие, но…

      Может сработать.

      Так думаешь, Думак?       Пока блондин рядом затихорился в надежде, что про него забудут, если не издавать звуков, я также молча достал из стеклянного сапога охотничий нож. Знакомый звук лезвия не прошёл мимо ушей рядом, но их носитель показал то лишь кратким вопросительным замиранием дыхания, а после вновь вернулся к пародированию ничем не интересной гусенички-переростка на Тель Фировской кровати.       Неглубокий росчерк остриём по ладони и в руке уже набралась небольшая лужица крови. Сжав руку в кулак, я стал отрешённо наблюдать, как собственная кровь каплями стекает меж пальцев, орошая ядовитое мясо жидкими рубинами.       Красиво. Поэтично. Жутко.       В стиле Дагот.       Теперь этот кусок плоти вполне можно назвать корпрусным. Кровь — единственное, что осталось во мне заразным. Она должна подействовать быстро.       Нехт, уже не скрываясь, заворочился на месте, стоило только из моего пореза появится первым кровяным нитям. Снова, как и тогда с бентамским мясом, учуял «вкусняшку».       — Нехт. Ешь. — теперь, вместо флакона зелья, под нос усевшемуся на колени блондину была подставлена тарелка кровавого мяса.       — Ты… нашел более питательный вид мяса?       Можно списать недогадливость парня на перевязанные марлей глаза, но он вед точно слышал звук ножа. Где бы я ему не с того не с сего мясо нашёл, не отходя от «прилавка»? Телепортировал? Или он догадывается…

      Он понял, чем ты сдобрил мясо. Но хочет, чтобы ты поддержал его самообман. Это очевидно.

      А толку от лжи самому себе? Он и так на самом дне. Какая разница, как вылезать...       — Да, новый вид. С добавками. — но всё-таки подыграл.       — Оно… оно ведь продержится в желудке дольше остального?       — Не сомневайся.       Мясо привычно подобрали с тарелки одной рукой. Подхватили второй, словно разглядывая незрячим взором неведомую зверушку.       А потом жадно впились зубами.       Всего за пару укусов проглатывая большими кусками.       Прикончив кровавый завтрак, эльф сам того не осознавая принялся слизывать с рук остатки «яства».

      Специфичное зрелище.

      Не озвучивай очевидное. Мне и так не по себе, но иначе он у меня на руках от голода умрёт с такой упертостью.

      Этот Думак лишь поделился своим мнением.

      Сам не ожидав от себя подобной прыти, Нехт так и застыл на месте всем телом, уставившись на свои руки пустым, немигающим взглядом.       Его накрыло?

      Чем? Осознанием? Одеялом? Медным тазом?

      — Сп… спасибо за… еду.       Это были последние слова, перед тем как Нехт свалился в обморок.

***

      «Корпрусное» мясо повлияло на блондина не самым лучшим образом.       Он ел его, не выблёвывая обратно. Был сыт.       Но постепенно начал подавать признаки настоящего помешательства и слишком много спал. Никакие зелья интеллекта или бодрости уже не помогали.       Стоило глазам друга сомкнуться, как мне приходилось заглядывать в его сон, охраняя от посягательств особо наглых, трёхглазых пепельных вампиров. Кроме себя.       В моменты бодровствывания Нехт съедал уже «приправленную» порцию филея кагути и лепетал бессмыслицу пока снова не проваливался в глубокий сон.       Ничего интересного в подсознательных видениях. Только знакомые коридоры Когоруна времён Первой Эры, сменяющиеся на такие же стены, но обитые синим шёлком. Глубокие, пустые пещеры преображались пышущими паром медно-золотыми коридорами отполированных двемерских цитаделей. Я почти уверен — то были слабые отголоски не принадлежащей ему памяти. Которой у него никогда не было и не будет. Но с которой он связан слабой, тонкой нитью.       Наммуланага только и делал, что бродил по ним неприкаяной душой. Не останавливаясь. Не обращая внимание на незванного компаньона в лице меня.       А как просыпался — вновь начинал нести чушь.       — Коты много лгут, ты знал?       — Но у них девять жизней, в отличие от нас. Несправедливо.       — У шалка глаза — красные рубины. Не та розоватая пародия из недр Сиродильских гор. Нет.       — И изумруды там тоже тусклые. Почему они такие дорогие на острове?       — Септимы не потомки Алесии. Об этом знают все, но молчат. Тогда почему им позволено носить божью кровь на шее?       — Потомки Алесии — рогатые.       — А божья кровь — не драконья.       И прочее в таком духе.       Под вечер пятого дня Нехт по новой застрекотал заморским соловьём очередную нелепицу, пока я развеивал в лампах магический свет, дабы парень поскорее начал засыпать. На следующий день я уже мог без всяких отговорок напоить дурня лекарством.       Уже совсем скоро.       Губ Нереварина коснулась последняя порция окровавленного мяса, и тот уже пошатывался после «сытного» ужина, готовый упасть в объятия сна.       — Много пыли под ногами. Или это прах был? — только бессмысленный бубнёж продолжался даже сквозь сонливость.       — Ворин?       — М?       — Во-о-орин?       — Что такое, Нехт?       .                   .       .       — А кто такой Думак?       .       .       .       Блондин отрубился раньше, чем я успел издать неприлично писклявое «Кто-о-о?»       Это лишь отголоски видений. Он сам не понимает о чем говорит.       Хорошо, будь оно так.       Иначе нас троих ждет тяжелый разговор.

***

      — Открой рот и закрой глаза.       Фраза прозвучала пошло.       Мой напарник, даже будучи не в себе, тоже так подумал, предпочтя пить неизвестного происхождения жидкости из своих рук.       Я торжествующе поднял руки сжатыми кулаками вверх, считая проглатывающего целительную фировскую бурду Нехта своим достижением, даже больше, чем сам создатель этой самой бурды. Эфория «победы» продлилась до того момента, пока Нехта не скрючило в три погибели, и нам с Фиром пришлось четырьмя руками усаживать его на ближайшее кресло, проверять реакцию зрачков и прочие-прочие лекорьские премудрости в исполнении Дивайта, пока я сдерживал отхватившего судороги Нехта, чтоб тот случайно не залепенил древнему старику нокаут меж глаз.       Я уверен в фировской даэдрической броне и его маг-щитах, но мало ли.       Буйство прекратилось почти так же быстро, как и началось. А вместе с ним ушло и неприятное ощущение бугристой кожи предплечий под рукавами, за которые я удерживал друга.       — Феноменально. — воскликнул Фир, осматривая Нехта, будто легендарную диковину. — Исчезли не только магические симптомы, но и все внешние признаки! Мне нужно сделать ещё пару тестов с кровью…       — Нехт сейчас явно не в той кондиции для тестов, Фир…       — Зеркало.       — Что?       Блондин в моих объятиях завертелся юлой, выпутываясь на волю под мой вопросительный и Дивайтов понимающий взгляды.       — Соседняя комната налево, юноша. — указал маг в сторону помещения с необходимой «излечившемуся» пациенту вещью. Я мельком приметил там ростовое…       — Благодарю. — торопко бросил парень, с завидной прытью вскочив на ноги, и буквально «влетая» в нужную комнату, без проблем перепрыгнув яму вертикального коридора.       — Зеркало-то зачем? — непонимающе хлопнул глазами я.       — А ты лицо его видел? — хохотнул древний данмер, убирая обратно на полки диагностирующее оборудование.       — Только затылок. Он так быстро втопил, что я и не успел толком его оглядеть.       Дивайт снова кратко повел плечами, усмехаясь.       — Скажем так, зелье подействовало даже лучше, чем предполагалось.       — ВОТ СУКА! — неожиданно раздалось из соседней комнаты.       Меня аж на месте встряхнуло. Нехт сквернословил столь грубо и громко, только когда происходило нечто из ряда вон выходящее и одновременно ему никак не подконтрольное.       Фир так и продолжил тихо хохотать.       — МОЁ ИДЕАЛЬНОЕ ЛИЦО! ВСЁ ПРОПАЛО! Я ПРОКЛЯТ!       А… А-а-а-а-а-а-а…       Теперь всё понятно.       — Ворин, дай сюда свой ножик. — целеустремлённо тяжёлым шагом вошёл в кабинет Нехт, одаривая окружающих чистым, молодым лицом без намёка на уродство.       — Зачем тебе мой нож, Нехт? — закрались в мысли нехорошие подозрения.       — Наводить красоту. Заново. — без тени сомнений ответили мне.       — Наммуланага — нет.       — Наммуланага — да! Давно надо было так сделать.       — От острых предметов отошёл сейчас же!       — Нет!       — Какие любопытные отношения.       .       .       .       Что за сюр…       .       .       .       И вот за что мне это?