Пеплонутые: Змея и Конь

      Мягко.       Где только не побывала моя спина, чьи кровати не опробовала и какую земельку лопатками не ворошила. Но так мягко и уютно мне было только дома. В моих покоях с нелепым названием «Храм Фей». Я почти уверен, что так их обозвал бестолковый предыдущий жилец. Увил не умел ни петь, ни выбирать друзей, ни придумывать названия. Глупая, преданная и любознательная осминожка.       Интересно, у него отпадут щупальца после аннигиляции Сердца Лорхана? Или… ох, они же уже должны отпасть, да? Наммуланага уничтожил частицу пропавшего бога, ведь так?       Тогда почему я всё ещё существую? Почему я грежу наяву? Почему «жив»?       Думак, что происходит?

…

      Ответом мне была тишина.       И только полностью на ней сосредоточившись, я вспомнил.       Всё, что произошло в Мире Сердца.       Сердца, что исчезло и одновременно осталось в Нирне.       Которое всё ещё существовало.       Также, как и я.       И мои братья.       Но не друг.

…

      Я распахнул глаза до блестящих мушек, резко вскочив со своей кровати из лежачей позы задохлика в пародию на впервые выпавшего из гнезда скальника.       С запутавшимся в ногах одеялом, в одних крешевых штанах и с выражением по-о-олного недоумения на харе.       Не уверен, что птенцы падают именно так. А если — да, то у меня только один вопрос.       Где они берут такие маленькие штаны?       — Ворин!       Наверное, там же, где Нехт нашёл целый тазик воняющих рисовым спиртом бинтов.       *БАЦ*       Ненужный тазик бинтов, если судить по тому, как неосторожно его уронили, разбив об пол.       Порча и так дефицитного имущества. Одрос блондину за такое космы повырывает, перекрасит и себе в парик подошьет.       Живой, живой Одрос!       И Эндус!       Пока не пересекутся.       — Братан, таз. — нерешительно киваю подбородком на начинающие протекать спиртом на ковёр белые тряпки, продолжая при этом придерживать у груди край одеяла, змеёй обвившего мои ослабевшие ноги.       — Пёс с ним — с тазом! — как по команде «оттаявший» лекарь, закрепил свой пофигизм перешагиванием через расколотую посуду прямиком в мою сторону.       И с бережностью, (с которой он должен был нести хрупкие глиняные предметы!) подхватил у меня из рук край одеяла, медленно то размотав, и усадив обратно на перину.       — Не стал же я хрустальным, ей-предкам. — посетовал я на чужой излишний трепет. — Чего ты как с неизлечимо больным?       Внимать моему обоснованному гласу здравомыслия, ожидаемо, не стали, жмякая по грудине ледяными пальцами как мягкую игрушку.       Лучше бы пакли свои погрел и меньше в растворе холодном возился.       — Рельеф у меня классный, знаю. Спасибо за столь скрупулёзную оценку. — отодвинул я лекарские руки на уместное расстояние, обратив таки внимание их хозяина на свои слова. — А теперь обьясни, почему ты лапаешь мои телеса так, словно меня переколбасило у тебя на глазах и сколбасило обратно?       — Потому что так и было! — Нехт пододвинул к кровати стул, и моя грудь снова была атакована, на этот раз — указательным пальцем. — Сердце не приняло новый сосуд сразу и начало сжигать твоё тело, пока я тебя зашивал! — затупленный ноготь прошёлся по грудине от ключицы до солнечного сплетения.       Я опустил глаза и вздрогнул, увидев на своей коже неприятного вида вертикальный шрам.       Светло-сероватый и свежий. С молодой тонкой кожей поверх неровных краёв.       И, клянусь, сквозь него пульсировало пламя. Какого х…       — Я сделал всё правильно! Напоил тем двемерским зельем. Облил им Сердце. Зашил аккуратно! — не думаю, что это именно то, что интересует меня сейчас. Но лучше пусть выговорится по порядку, пока не сбился с мысли. — А потом швы разошлись и тебя начало поджаривать изнутри! — Нехт соскочил со стула рядом с кроватью, принявшись лихорадочно жестикулировать, вышагивая из стороны в сторону. — И когда я уже хотел вынуть эту проклятую ВЕЩЬ из тебя обратно, и воспользоваться более грубым, ПРОВЕРЕННЫМ способом… оно… перестало гореть и срастило твою кожу на свой лад. Ни грамма деликатности! — всплеснул он руками, возмущённо вытаращившись на мой шрам. — Словно ребёнок со скрибовым клеем поигрался! Посмотри! — с укором указывает на зажившую рану не касаясь. Этап жамканья прошли, что ж, хорошо. Продолжаем этап возмущений. — Вот что это такое? — и что-то мне подсказывает, придирки его направлены вовсе не на меня. — Нельзя было побыть адекватным Башенным Камнем и провести активацию не из-под палки?

…

…

…

      В груди нечто несогласно запульсировало, посылая по шраму сквозь кожу оранжеватые всполохи.       Ну, мать-Азура, я что теперь — ночник?       И ведь огонь в груди ещё не самое страшное!       (Хотя что может быть страшнее? Горячая бататень внутри моего собственного тела. Переливается как злогадостная лава! ЛАВА! ВНУТРИ МЕНЯ! Это бессмысленно! Не логично!)       (Уже можно впадать в экзистенциальный кризис?)       (Пожалуйста? Мне очень надо)       — Нехт? Братец? — я перевернулся в сидячее положение, поставив ноги на пол. — Ты закончил бранить… что-то в моей груди? — парень замер на середине ругани, виновато заломав руки.       — Прошу прощения. — подпрыгнули белокурые пряди в такт кивку. — Ты не просыпался почти неделю. Мы все… очень волновались. Брат Гильвот ещё ляпнул, что ты можешь остаться овощем навсегда после… подобной процедуры. Оптимизма это не прибавило.       — Хорошо. Участь баклажана меня миновала. — блондин прыснул в кулак нервным смешком на мою реплику. — А теперь можешь чуть успокоиться, присесть и ответить на парочку моих назревших вопросов?       Нехт послушно вернулся пятой точкой на стул.       — Итак, Нехтушка. Друг мой и брат. Скажи честно. Ты в последнее время… что-нибудь ронял?       К примеру, НИРН?       Думак с Нереваром не стали бы так заострять на образном выражении внимание, если бы произошедшее не оказалось серьёзным.       — Кроме своей самооценки, ничего такого важного. — пожал плечами данмер, без намёка на муки совести.       Я нахмурился.       — Нирн — не важен?       — Важен. — согласился парень. — Но есть то, что некоторые считают важнее.       Понимаю я на кого он намекает, то час от часу от подобной преданности не легче.       — Ты же понимаешь, что я и старшие братья готовы были умереть ради того, чтобы жили другие Даготы? Пойди в твоей авантюре что-нибудь не по плану — и наша жертва оказалась бы напрасной.       — Жертвенность работает в обе стороны, Ворин. — невинной овечкой хлопнула эта зараза ресницами. — Я не провернул всё единолично.       И подельников ты мне, конечно же, не сдашь. Если только Одрос уже вас, решателей мировой судьбы, не вычислил и не пропесочил по первое число.       Мои мысли отразились во взгляде, и Нехт сразу же догадался о чём я думаю.       — Одрос уже провёл со мной беседу. — страдальчески понурил голову он. — Со мной и ещё кое с кем. — и дёрнул плечом, словно вспомнив не самый приятный момент жизни.       — Беседу с ремнём, как я понимаю? — подколка так и просилась на язык, даже не смотря на витающее в комнате напряжение.       — Мне по твоему пять лет?! — встрепенулся эльф напротив, схватившись за сердце в обиженном негодовании. — Он гнался с кнутом. — и тут же стыдливо отвёл взгляд.       Картина маслом — «Довели».       Радуйся, Ворин, что лежачих не бьют, да?       Сыграть на нервах Одроса, когда его недавно лишили любимых нереидовых патл? Рисковый парень ты, Нехт. И твой отряд «самоубийц».       — Ладно, внутренние разборки опустим. — даже массирование переносицы не спасёт меня от зарождающейся мигрени. — Что важно — ты совершил невозможное и дал шанс выжить ВСЕМ Даготам.       Не знаю, что случилось с изменёнными приспешниками Вемина и нашим Увилом, но это вопрос для завтрашнего дня, а сейчас…       Передо мной на грубо вырезанном стуле с осанкой уверенного гордеца и со взглядом, ранимо ждущим и одобрения, и критики одновременно, ожидал вердикта тот, кого народ Морровинда нарёк Нереварином, а меры Когоруна приняли как Хортатора и Дипломата.       Мой гаптофобный напарник.       Заботливый друг.       Маниакально верный младший брат.       Наммуланага.       Это всё, что мне нужно сейчас знать о нём.       — Наммуланага Дагот…       Мне не нужно волноваться, что моё объятие отвергнут. Я спокойно могу прижать бывшего дикого-кота-одиночку ближе к своему новому, до странного громко бьющемуся, сердцу. Не ожидая недовольства и злобы в ответ. Не ожидая, что мои действия неправильно истолкуют.       Потому что так делает семья.       Когда по-настоящему преодолевает невзгоды.       Когда просто хочется показать, что ты рядом и живой.       Ничей вклад не будет забыт.       Ничего не будет забыто.       Я выпустил блондина из крепкого хвата, в который раз дивясь — какой же он ледяной.       — Наммуланага Дагот, девятый господин Дагот.       И, глядя ему сквозь красноту глаз в тревожную душу, говорю то, что должно.       — Ты сделал всё правильно — молодец.       Нехт изменил один из столпов мира. Вписал мою сущность в ткань пространства. Сделал меня якорем Нирна в бескрайней пустоте Аурбиса.       Я всё ещё Ворин Дагот.       Глава Дома Дагот.       Балморский наёмник.       Тот, кто изменил свою предначертанную судьбу.       Тот, кто больше не смертный и не существо, сотканное из воспоминаний и снов о самом себе.       Я…       Ты хороший мер, Ворин.       …Тот, кто я есть. И Нехт — тоже.       — Ты хороший мер, Нехт. Спасибо, что родился в этом мире.       Других слов недостаточно.       Другие слова тут излишни.       И невольному герою рядом достаточно тех, что сказаны.       Нехт спрятал взгляд за чёлкой, склонив голову вниз.       Плечи у парня тряслись явно не от сдерживаемого смеха.       Потому я дал ему достаточно времени, чтобы всё осмыслить.       Ему и себе.       А когда мелкая дрожь сошла с облачённой в алую мантию спины, ободряюще похлопал по предплечью, возвращая из мыслей в реальность.       Сон, явь — а важно ли это?       — Давай совсем раскисать не будем, м? Я уверен — у нас с тобой накопилась куча дел, пока мы тут сидели в раздумьях. У меня за неделю так вовсе — целая гора.       Пока я поднимался на ноги, а Нехт отодвигал стул обратно к стенке, уши уловили звук падающей на пол монеты.       Я наклонился, чтобы поднять «беглеца», не сразу заметив, что ни кошеля, ни пространственной сумки у меня на поясе не было.       С небрежной чеканки на меня глядел облачённый в крылатый шлем профиль. Но стоило моргнуть — и на монете снова красовался привычный лысый мужик.       Видно — не до конца глаза проснулись. Хорошо хоть бандану не сняли. С полным магическим погружением воспринимать мир тяжеловато.       Я подкинул монетку и спрятал в карман, поймав ту на полпути.       Приятная, тёплая монетка.       — Нехт, ты идёшь? — киваю головой в сторону двери на Когорунскую площадь, обернувшись к лекарю, что остановился возле разбитого тазика, очищая ковёр от спирта и мелких осколков заклинанием.       — Спрячу остальное в сумке. — кивнул сам себе блондин, пряча два больших куска посуды в пространственную сумку. – Одрос увидит — красным ухом не отделаюсь.       Над его проклюнувшимся страхом перед Одросом без настроения можно только сочувственно посмеяться.       — Иду я, иду. — распихав осколки, лекарь быстро подобрался к двери, обогнав меня. — Сегодня хорошая погода, поэтому большинство наших меров можно встретить на улице. А из центральной клумбы неделю назад так вовсе — пророс огненный гриб, а они вымерли как вид ещё во Второй Эре и росли до того где позеленее. А тут — пустошь и клумба. Так что не удивляйся, если наш садовник начнёт просить у тебя разрешение назвать световой оранжевый шарик в твою честь.       — Оранжевый шарик?       — С оранжевыми стручками.       — Какой кошмар.       — Поэтому и предупреждаю.       — Какой опекающий у меня братец. — на лице появляется улыбка, и дверь распахивают, впуская в ночной Когорун.       Под небо с отчетливо яркими лунами и тысячью звёзд.       На площадь со странным круглым грибом посередине клумбы и хороводом гудящей толпы возле него.       К родным лицам и хорошим знакомым.       К привычным…       — ПРЕДКИ! Срам какой. Прикройся! Тут бегают дети!       …не терпящему возражений голосу Одроса.       — Не шурши, братец. Он в штанах — уже достижение для контуженного. ТАК, СТОП! Кто из вас, мелкие паразиты, опустошил мой стакан?! Там был не КОМПОТ, тупицы!       …к знакомому перегару с ноткой фирменного бренди от Эндуса, что уже давно не режет нос своей резкостью.       — Ты минуту назад разлил его содержимое на МОЮ КНИГУ. Дети — не те, кого тебе стоит опасаться прямо сейчас.       …Турейнулу, которого я здесь точно не ожидал увидеть, тем более в ипостаси обычного мера. Но очень ему рад.       — Алкоголь вреден для общего здоровья. Чрезмерное чтение — зрению.       Это там Гильвот? С нарезанными на лице и бороде огурцами на шезлонге лежит?       — Мо-о-оё ми-и-илое дитя. Ра-а-азбуди, пожа-а-алуйста, дядю Гильво-о-ота так же, как ты разбудил меня на берегу речки в Гни-и-исисе. А то твой здоро-о-овый как гуар дядя сно-о-ова мается дурью.       Утол наконец-то вернулся с моим племянником домой?!       — Без проблем, папочка!       — Зачем меня будить… А! Мои больные органы! УТОЛ!       С очаровательным ПРЫГУЧИМ племянником.       — Архес, отпусти ты уже этого скальника!       — А я говорю — на ингредиенты этот свето-гриб надо. А моя старуха говорит — что на ингредиенты надо меня, а грибу расти. А сама его чуть не выкорчевала как сорняк.       — Да, да, Бегущий-По-Лабиринтам, никто не оставит твоего дружка без пригляда в лечебнице.       — ???       — Даже если аптекарь здесь.       — !!!       — Иди и сиди с ним сам, если так беспокоишься. В чём проблема?       — У кого-нибудь, бл*дову кочку через колесо, есть мазь от покраснений, моё ухо разьеб… а-а-а то есть, не найдётся у кого мази от раздражений на коже? Мутсэра Одрос немного перебрал с воспитанием у этого скромного Дагота чувства самосохранения при спасательных операциях.       — Леди Левша сегодня так хорошо покушала…       Я оглядел шумную толпу, ощущая зарождающееся в глубине груди чувство светлого счастья.       На Когорунской площади было действительно много меров.       Народ Дома Дагот.       — Дядя? — повезло вовремя заметить «подлетающего» ко мне племянника и встать так, чтобы его голова не выбила мне коленную чашечку из сустава. — Голящий дядя, теперь у тебя голит только твоё сер-р-рдце. Ты знал? — ребенок ожидающе встал впереди меня, комично потягиваясь на цыпочках и подбородком вверх.       — И… Что ты делаешь, снежик? — с непониманием почесал я макушку, глядя на детские кривляется.       — Как что? Сёчки!       — Эм?       Белые кудри возмущённо распушились.       — Жамкай. Аурэль же сказал «когда велнёшься». «Когда велнёшься» наступило.       Ах… Так вот, что он тогда имел в виду.       Я присел на корточки, нежно ущипнув паренька за розоватую пухлость на личике.       — А ты, я погляжу, в нашей победе и не сомневался? — улыбаюсь непривычно сосредоточенному, совсем не детскому взгляду.       — Будущее как лучи солнца. Эфемерно. Как волны в реке. Оно изменчиво. Как ветви на дереве. Его можно перерубить. И оно может вырасти заново.       Четко и расплывчато одновременно. С идеальной дикцией до которой разуму и языку маленького ребенка ещё далеко.       Тяжёлая эта ноша — знать всё заранее и ждать.       Только сейчас племянник никого ждать не собирался.       Аурэль подхватил меня за руку и повёл вперёд. К семье.       Нехт последовал вместе со мной плечом к плечу.

…

Живые. Свободные. С надеждой на мирное будущие.

Вся моя семья была в сборе.

Физически и духовно. Сейчас и в скором времени, когда раны на душе затянуться и тот, кто был обижен вернётся.

Со мной.

Рядом.

Здесь.

Вместе.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

…

Навечно

…