Купалов цветок

"Цветочки рвет, цветочки рвет,

В веночки свивает,

В веночки свивает, слезки проливает,

В веночки свивает, слезки проливает".

Перед ночью Купало много дел у всех: суетится Итир, которому надобно достать каждую лучистую и лютую травинку; чистят колодцы местные; в лесу девицы готовят веники. С последними Наталий и встречается, пряча ножи за подолом рубахи. Троица, ничуть не пугаясь его искорёженного лица, берет его под руки и отводит гадать. Наталий брыкается из чистого страха перед девами, да любопытство и чужое озорство толкает его на полянку с багавочками. В лесу темно, не выходит солнце даже в день Купало, а тяжесть туч предвещает скорый дождь. Это не мешает птицам петь, а девицам веселиться: им ничуть не страшно заглядывать в лицо колдуну, — или убийце, смотря кому верить, — вертеть в руках острые ножи да считать его веснушки. Поцелованный солнцем, смеются они. Наталий не в силах им перечить. Венки он плетет неуклюже, подсматривая у Регины с Алисой да вспоминая, как ловко управлялся с маками Итир. — Вечером пустим венки по воде, — у Алисы длинные, точно у русалки, пшеничные волосы и лисья улыбка. Не держи Наталий при себе Итиров оберег, точно бы принял ее за лесную мавку. — Чей венок первым потонет, ту Водяной в жены возьмёт. — Не лучше ли тогда не подходить к воде? — Наталий смотрит на свой косой венок с примятыми жёлтыми цветами и торчащими стебельками. Такой он Андрею бы не подарил — с того стало бы бросить нерадивого ухажера в воду. — Да ну тебя, — хохочет Дана, высокая и загорелая, с глазами торговки и сильными руками, способными скрутить быка. — Интересно же. Да и не утаскивали никого уже какое лето. Видать, прежняя жена Водяного до сих пор в добром здравии. — Можно и не только на женихов гадать, — мягко улыбается Регина, чьи бледные очи до дрожи напоминают Андреевские. — Но и на здравие семьи, на урожай. Можно оставить подношения Купало. — Как? — об этом Наталий ни разу не слышал, да и подношения делал в последний раз с отцом, дрожа на холоде и пряча отвращение от запаха свежих телячьих сердец в раненых руках. — Да и где? Храмов тут я не видовал. — Их и нет, — Регина забирает у него венок и надевает на короткие русые волосы. Наталию тут же становится неловко, что из всех красивых венков она выбрала самый юродивый. — Зажжем костры, заведём хоровод, да кинем в огонь лакомства с цветами. Купало порадуется, что веселится народ, и выглянет из-под туч посмотреть на гулянку. — Разве не для смирения гнева Богов вы делаете подношения? — А почто им на нас гневаться? — девицы переглядываются, будто Наталий брякнул глупость. Алиса берет на себя наставление странника, вертя в руках наполовину готовый венок из купальниц. — Все по совести живём, обряды проводим. — А солнце куда делось? — Да кто ж дела Богов ведает. Купало — тот еще затейник, на язык остер да скор на споры, повздорил небось с кем-то, да наказали его. Вот он и носа не высовывает. Ничего, придет осеннее равноденствие, да взойдет Авсень, а за ним и Коляда, близняшка его. Алиса чертит веткой линии, сминая влажную от росы траву — получаются осемь стрел по паре на угол, смотрящие наконечником в центр. Символ режет память Наталия, только узнать его не получается. Может, у Давыда в избе такой красовался? В полдень девы правдами и неправдами загоняют Наталия на обед к Дане. Принято так или нет — он не уверен, но ароматное мясо заплетает за обе щеки, слушая вполуха щебет о празднике и вечерних гулянках. Вставляет пару слов о цветке папоротника, да лучше бы рот не открывал — глаза девиц загораются хитринкой. Только что не в лицо хихикают, лисицы. — На хороводе выберешь, с кем цветок искать пойдешь? — Алисе в бок прилетают тычки локтем с двух сторон, так что Наталий решает отвечать с величайшей осторожностью. — Один пойду, как на двоих цветок разделишь? — Неправильно ты, Ташка, ночь Купало проводишь. В лес с девицами ходят. — Это традиция такая? Одному цветок не найдешь? — Наталий расстроился бы, не смотри на него каждая со смешливой жалостью. — Может, и найдешь, — ободряюще кивает ему Регина, и они оставляют этот разговор. Девицы берутся за него со всей серьёзностью: гонят собирать тут и там цветы, чтоб повесить венки на деревья или засушить к Ярило; плетут с ним наузы из овечьей шерсти; перевязывают нож Итира, обвиняя в неправильной шнуровке. Рукоять теперь обвита не конопляными узлами, а мягкими, как пух, шерстяными нитями, не режущими ладонь. Повязаны крепко-накрепко и заговорены на удачу — хоть на медведями с ним иди, выйдешь победителем. Прознав о маках перед его избой, требуют принести охапку, и стряпают из них венки, ничуть не уступающие по красоте тому, какой надевал ему на голову Итир. Вечером у опушки собирается вся деревня. На Наталия косо посматривают, но девы берут его под руки, со скупой улыбкой кивает ему Давыд, и вот уже местные наказывают ему собирать дрова для костра, а жены наливают ему берёзовый сок. Без солнца на воздухе холоднее, чем в темном лесу, от того ещё приятнее суетиться возле костра, разгорающегося пуще прежнего от ежечасно подкидываемых сухих дубовых ветвей. Пляски еще не начались, а Наталию уже жарко, как на солнцепеке: его втягивают мериться силами с мужами, и, проиграв Давыду, он садится на утоптанную траву к Регине, вытирая пот рукавом. Рубаху он закатал до локтей, забыв об укусах и некрасиво заживших ранах, доставшихся ему от цепных духов папаши. Поймав взор Регины, Наталий тянется спрятать их, но она останавливает его касанием прохладной руки. — Шрамы — напоминание тому, что ты еще жив, — улыбка ее нежна, да очи не по годам мудры. — Страшный зверь встретился тебе на пути. — Потому я здесь. Найду цветок, и ни одна тварь не будет мне указом. — Раз таково твое желание, попросим немного удачи у Купало. Регина берет с миски печенье, достает из волос петушиные перья и подводит его к костру. Пока за их спинами замыкается хоровод, она читает наговор, и, держась за руки, вместе кидают они угощения в пламя. Наталий, недолго думая, бросает туда и венок из маков, и в сердце его разгорается тепло такой же величины, какой касается его дыхание костра. — Пошли к Водяному, — шепчет ему Регина со смешинками в бездонных глазах, и вместе они пробегают под руками пляшущих юнцов. Озерная гладь чистая, не затуманенная, и ветер подхватывает их венки, — косоокий желтоглазый и аккуратный васильковый, — подталкивая их к веренице таких же, толпящихся разорванной линией. Васильки, коснувшись промокших купальниц, останавливаются, а багавочки Наталия тонут, не достигнув сестриц. За плечом раздается тихий мужской смех, но, обернувшись, Наталий никого не видит. — Вот кто с тобой за цветком Купало пойдет, — смеётся Регина, и Наталий в смущении брызгает в неё водой. За плясками да салками наступает ночь, и девицы устраивают состязание на право идти с ними в лес. Дану под общий хохот поднимает на руки рослый да улыбчивый Миша, а вот Регина с Алисой под руки идут вместе. Наталий, вмиг перестающий понимать чужой язык, стоит к нему подойти очередной красавице, идет один, считая пальцами ножи и поправляя маков венок, чтоб не спадал при беге. Алых цветов девицам хватило на дюжину таких — только по ним он и находил подруг в вихре платьиц и кос. Под светом луны и первыми каплями дождя Наталий скрывается среди дубовых крон и звериных троп, пока в ночи стихает звонкий смех.