Купалов цветок

"Станет вновь шаман собой,

Меж семи рогов имя то запрятано –

Станет вновь передо мной,

Словно лист перед травой".

Наталий чувствует присутствие духов, сколько себя помнит. Это смрадное дыхание на коже, это пронизывающий до костей слепой взор, это острые когти, оставляющие в ранах гниль и жгучий зуд. Это безумный шепот в ухо, это длинные языки с ядовитой слюной, это леденящий душу вой, слышимый через море и камень. Наталий живёт с покойником и его убийцей, Наталий шестнадцать лет учился обуздывать нечисть, пока не узнал истину: его убьют, так или иначе, ведь сын шамана не сможет стать главой семьи, им станет лучший из учеников. Он никогда не был первым, и разочарование отца пускало ему кровь в каждой схватке с нечистью, призванной служить шаману. Наталий слушает деревья, землю и луну, тихо ступая по нетронутой людьми траве, и ответом ему служит тишина. Зло молчит, но не дремлет, и нечеловеческие взгляды прожигают ему спину, разукрашенную в Купалов день суровыми руками Алисы и Даны. Он не останавливается, когда ноги начинают гудеть от долгих поисков, и даже когда мелкий дождь вырастает до несчадного ливня: так Перун празднует ночь друга, хохоча раскатами грома и дразня кусачими молниями. Свет луны белым пятном бьёт в маленькую поляну, окружённую вековыми дубами. Земля дымится после удара молнии, а в трещине растет папоротник, величественный, как и должно божественному знаку. Алый цветок, опущенный лепестками вниз, тяжело качается на ветру от тяжести влаги. Наталий останавливается в косой сажени от него, не в силах поверить, что сон стал явью. — Я уж поверил, с Региной под руку придёшь, раз уж привел ее ко мне знакомиться. Наталий не оборачивается, даже когда на плечо опускается холодная ладонь. Андрей огибает его и присаживается у цветка, накрывая его ладонью от дождя, и глядит на него так бережно, что сомнений не остаётся: не навредит, не враг он Наталию. — Не с тобой, а с Водяным, — Наталий с фырканьем вытирает губы от залившей их воды. — Не слыхал, чтобы Морок озером властвовал. — Морок то, Морок сё, — Андрей цыкает, поднимая взор. Стоит Наталию двинуться к нему, как он поднимается, перешагивая через папоротник. — Не догадался еще? Хотя куда тебе. Ты ж людей живых увидел только с пару дней назад. Долго же мне ждать тебя пришлось. Мой Купало сбежал бы, впервые услашав "нельзя". — Не пойму, опять не разгадал я тебя? — Разгадал, да только это всё... — Морок закрывает себе рот ладонью, качая головой. Наталий с беспокойством заглядывает ему за спину, ожидая, что цветок вот-вот загорится пламенем. — Ты знаешь, зачем девицы ищут юношей перед поиском цветка папоротника? — Жениха найти? — не думая, отвечает он. Правда, вот-вот готовая сорваться с уст Морока, вновь обрывается на полпути. — Ярить, — Андрей подходит к Наталию вплотную и легко перехватывает руку, бездумно тянущуюся к поясу. — Много девиц с тобой отправиться в лес хотело? — Тебе какое дело? — горло сохнет, будто днями не видав питья. Наталий облизывает губы и сглатывает, следя за тем, как очи Морока мечутся по его лицу. — Или обиделся, что не позвал? — Может, и обиделся, — жесткая улыбка скалит острые клыки. Андрей медленно протягивает руку к его голове, касаясь венка. — Понравились тебе маки? — Всё-таки твое послание? — Забвение. Любовь. Маки тебе следует слушать, а не меня, — Андрей убирает руку с прилипшими к ней лепестками. Он прислоняет пальцы к устам Наталия, едва тот открывает рот. — Думай. Не могу я большего сказать. "Итир заставил забыть тебя? Коль не Морок и не Водяной, а облик твой истинный я видел лишь во сне..." — Наталий с ясностью вспоминает алый кафтан и золотые волосы, круг со стрелками, начертанный Алисой, и ужас покойника, отползающего от Итира в день, когда он возвратился с озера. — Достаточно, Авсень, — мужской голос звучит почти незнакомо от переполняющей его холодной ярости. — И так позволил я тебе лишнего. Итир с покойником идут по тому же пути, какой нашел Наталий. Следили, да только давно ли? И какого Скипера Змея всем так легко найти Купалов цветок, когда о его трудных поисках складывают песни и сказки? — Ты мне лишнего позволил? — щетинится Андрей, вставая между Наталием и новоприбывшими. — Через твои змеиные отвороты сам Велес не проберётся, ты мне в ноги лучше кланяйся, что я твою горе-избушку на дощечки не разобрал, чтоб Купало вызволить! – Ещё б ты нос из тумана высунул, в миг бы пылью обратился. Нельзя нарушать уговор, Купало сам должен был к тебе прийти. — Я, может, не понимаю, о чем вы толкуете, — встревает Наталий, по шагу отходя к папоротнику. — Но можно потише? Всех духов сюда нагоните. Андрей с Итиром оборачиваются на него так резко, что капли воды отлетают на покойника, бродящего за их спиной. Он на мгновение замирает, будто бы что-то почувствовав, но наверняка просто отзываясь на смену настроя Итира. — Ты продержался месяц, — уважительно протягивает Андрей, за что получает оскорблённый взор Наталия и смешок — от Тира. — Не понимаю, как вы не поубивали друг друга за эти семь сотен лет. — Он влипает в неприятности, я лезу следом. Так и живём, — пожимает плечом Андрей. Им приходится кричать громче, чтобы услышать друг друга из-за усиливающегося ливня. Наталий задирает голову, закрывая ладонью очи от дождя. Луна поднимается выше, а значит, время цветения на подходе. Предательство Итира его не тревожит: разберётся опосля, сам же знал, что делит кров с убийцей. Взгляд троицы падает на цветок, чьи лепестки начинают подниматься вопреки ливню, прибивающему всё живое и мёртвое к земле. — Пора, — Итир кивает покойнику, и Андрея валит на землю чёрный дым. Наталий успевает выхватить нож, — в ладонь впиваются жесткие конопляные нити, — прежде чем в него врезается мёртвое тело. Убитый целится зубами в шею, а острыми гнилыми ногтями – в грудь, намеренный выцарапать сердце из ребер. Камень нагревается в руке Наталия докрасна, проклятый Итиром, — и падает на землю. Отдергивая от себя чужую голову за смоляные грязные волосы, Наталий выхватывает нож, переплетённый Региной, и точными движениями влезает его в окоченевший живот, грудину, бок. Мертвяк ревет оглушающим, похожим на скрежет стекла о железо, голосом, и извивается ещё упорнее. Краем глаза Наталий ловит две вещи: разгорающийся багряным цветок папоротника и полёт дуба прямиком в Итира, вокруг которого закручивается вихрь. Наталию удаётся перевернуть мертвяка на спину и навалиться сверху. Нож, протыкающий каменную шею, звенит трещинами, а из раны проливается мутная, густая жижа, когда-то бывшая кровью. — Посмотрим, как ты запоешь без головы, — сипит Наталий, чье горло пережимает когтистая рука, и ведет ножом влево. Над головой свистит воздух — ещё одно дерево со страшным шумом врезается в собратьев, окропляя их дождевыми каплями. Наталий прилагает все силы, но удержать под собой нечисть не удаётся. Лес кружит перед глазами, а из груди выбивается весь дух, когда Наталий оказывается на земле. Спину холодит мокрая земля, шеи касается дыхание, и острые клыки отдается оттащить от себя только вместе с добротным куском плоти. Наталий нащупывает упавший нож и вонзает его под череп, где заточенный камень и застревает. — Помочь? — крик Андрея прорывается через раскаты грома, хрипы мертвеца и свист ветра. Перед глазами всё темнеет и наливается алым, и Наталий не уверен, не чудится ли ему хоровод деревьев над головой мертвяка. — Порядок! — Наталий харкает ответ кровью мертвецу в лицо, ненароком разбивая нос о его лоб мигом ранее. В ушах стоит гвалт: гром, тяжёлое биение сердца, крики встревоженных духов. Окровавленную в бою руку Наталий прижимает к земле, в этот момент рискуя быть загрызенным насмерть, и зовёт — всех, кого может. Не позабыл он уроков отца, и сколько бы морей он не переплыл, не разорвать его шаманской связи с лесной нечистью. С визгом спрыгивают с крон косматые твари, из-под трещин земли лезут хвосты и лапы. Покойник с ревом отбрыкивается от навалившихся на него чудищ, пока не смыкаются на его щеках челюсти медведя. Наталий же бежит, не чувствуя ни ног, ни рук, на зарево цветка, разгорающегося с каждым мигом все пуще, и грузно опускается перед папоротником на колени. — Обожди! Наталий в нетерпении оборачивается на Андрея, — ну что там еще? — чтобы воочию наблюдать, как Итира втаптывают головой в землю. От покойника остаются лишь кости на черной траве, а лесные духи, накормленные плотью и одаренные кровью шамана, отползают в чернь. За время бойни дубовая роща превратилась в поленницу, а чёрный колдовской дым уносит в землю гроза. Скипер Змей — теперь он знает это, он помнит, — сгинул, оставив после себя, как и полагается, разруху и запах гари. Андрей, прихрамывая, достигает Наталия и падает перед ним, кладя ладонь на щеку. Они мокрые от макушки до пят, — ливень, кровь, грязь, — и обоих сотрясает ледяная дрожь. Тяжелое горячее дыхание мешается с воем ветра, лбы соприкасаются с болезным стуком. Наталий посмеивается, а после ловит чужие губы в свои. Не чужие. Родные. Язык у Авсеня непривычно холодный, зато рот такой же кусачий, как и предыдущие семьсот лет. На судорожном выдохе Купало обвивает его плечи, цепляясь так крепко, что у обоих трещат тела, не способные выдержать божественную силу. Вместо криков и грома он слышит лишь свое сорванное дыхание, в пальцах трещит рубаха, а рану на шее Авсень крепко зажимает ладонью, второй рукой бережно сжимая челюсть. Купало не может представить, чтобы целый месяц он не целовал эти губы, что не тянулся он всем телом к возлюбленному, что жил с чужой памятью в чуждом теле да не сошёл с ума. Колдовской дым развеивается из его тела с каждым новым вздохом, хоть жадные поцелуи Авсеня и выбивают из него весь дух. — Теперь можно, — шепчет Авсень. Купало улыбается сбитыми в кашу губами, протягивает руку к папоротнику и срывает свой цветок. Уходит за тучи Перун, шепчутся духи, лишённые дома, — искать им новое пристанище по лесу, — ярким пламенем горит цветок в окровавленной ладони. Купало целует алые лепестки и поднимается, протягивая руку Авсеню. Скипер Змей вместе с братом уходят в землю, как уползают гады в свои норы, да это и неважно. Важно — довести тело Наталия до избы и исцелить его, чтоб не помер бедный странник до того, как Купало вознесется в Правь. — Значится, месяц ты не только Водяного замещал, но и Морока? — Купало бредёт по тропе, поддерживаемый с плеча возлюбленным. Авсень прижимается лбом к его виску и мстительно щипает его за бок. — Не мог я пред тобой в своем обличии подойти, только во сне, да и там все мои слова слышал Змей. Сам знаешь условия спора. А Морок мне здорово подсобил. Прознал же, что душа Водяного с рыбаком повязана. Вот и мотался я, чтоб и Змея запутать, и тебя к озеру утянуть. — Знаю, знаю. "Коль Купало не отыщет цветок свой да не поймет, кто он, век ему жить в забвении в Яви. А коль кто позовет его по имени, в прах осыпется да в Правь не вернется". Не стоило мне Змея слушать, прихлопнул бы сразу двоих, с тобой бы не расстался. Младший Змей, вырвавшись из Нави, кошмарил деревню за деревней всё пуще с каждым днём, и ни праздники Богов, ни людские обереги не тревожили его. Тогда спустился Купало в Явь и сразился с ним, не жалея сил. Скипер Змей, оплакивая брата лживыми слезами, разрешил их скорую войну так: коль справится Купало с его задумкой, не будет кровавой мести, а коль нет, то и сгинет в забвении. — Да и старший дурак дураком. Зачем биться полез, коль решено было всё? — Честный он для славы дурной своей. Брата не любил пуще меня, а честь защищал. — Шею лечи, язва моя. — Да стараюсь, осётр мой. Лес, с корнем вырванный за ночь, пахнет мокрой листвой и победной кровью. Авсень подбирает с земли маков венок и вплетает в него цветок папоротника, по ходу к избе Наталия скрепляя бутоны колосками. — Твой венок я принял, теперь надевай мой. Купало улыбается, вспоминая, как невзначай вручил Наталия в мужья Водяному, и склоняет перед возлюбленным голову. — Теперь и в Яви ты мне муж. Осталось в Нави повенчаться, чтоб Скипер Змей точно со злости удавился. — Успеется, родимый. А теперь бери в руки солнце, отблагодари люд за хороший праздник. Тучи развиваются с купаловым хлопком в ладони, и в деревне впервые за лето наступает рассвет.