Ариэль

      Они устраивают драку ровно через неделю после приезда Филиппа с сёстрами в Королевство Мира. И даже если для всех остальных их стычка оказывается неким сюрпризом (хотя это отнюдь не первая их драка за всё время знакомства!), Ульрих относится к этому с пророческим спокойствием: можно было предположить, что плохо спавший в последние дни и весь взвинченный событиями вокруг Аланмир и вспыльчивый по характеру, чертовски подозрительный и явно имеющий какие-то счёты с самим Аланмиром Филипп при чуть неблагоприятных обстоятельствах обязательно столкнутся и не разойдутся мирно.       Неблагоприятные обстоятельства начинаются с того, что Аланмир и Филипп впервые оказываются наедине в гостиной в полдень, когда все остальные уже разошлись по своим делам. Ульрих почти принудительным порядком утром отправил юношу досыпать, заверив, что днём с его величеством королём Солнца ничего не случится в его отсутствие. Так что в полдень младший принц только выползает из своей комнаты, зевая и потягиваясь, чувствуя себя после нормального полноценного для себя сна куда бодрее, чем накануне. Он, предполагая, что вся семья уже давно позавтракала, сразу направляется к комнатам Софи и Стеллы, чтобы пригласить подруг хотя бы разделить с ним чаепитие, но не застаёт их в покоях, что на самом деле не слишком удивительно для всегда деятельных сестёр. Зато натыкается в коридоре на Юлиана, который бежит в сторону Малого Зала, размахивая своей скрипкой, словно это не музыкальный инструмент, а секира. Чуть не получив скрипкой по голове, Аланмир заручается согласием Юлиана на чай минут через тридцать.       Таким образом, не торопясь особо, Аланмир доползает до кухни и, чтобы никого из персонала не беспокоить своим внеплановым завтраком, набирает еды, посуды, заваривает чайник чая и помещает всё это добро на самый большой поднос, который находит в видимых пределах пространства.       Уже толкая дверь Малой Гостиной плечом и стараясь не уронить ничего с подноса, он чувствует, как легонько ёкает сердце, и на секунду замирает, чтобы услышать знакомый раздражённый голос.       -… сколько можно? Я звонил полчаса назад!       В гостиной у окна, сложив руки на груди и сердито сверкая тёмными глазами, стоит Филипп. Мгновение они смотрят друг на друга, почти не мигая. Принц скидывает с себя оцепенение первым и, аккуратно протиснувшись в комнату с подносом, ставит его на стол, бегло бросая:       — Доброе утро, ваше величество.       — Утро? — брови Филиппа приподнимаются, и всё его лицо приобретает такое насмешливо-презрительное выражение, что любой посторонний почувствовал бы себя презренным смертным в глазах всемогущего божества. Аланмир обожает это выражение как и многие другие, но только не тогда, когда оно направлено непосредственно на него. А потом предсказуемо быстро внутренне вспыхивает, но какое-то время решает придерживаться рамок приличия и вежливости.       — Ну, я только встал, поэтому у меня утро. Я вполне могу сказать: «Добрый день, ваше величество», если это так задевает твои чувства. Если ты звонил, чтобы позвать кого-то из работников, сомневаюсь, что тебя услышали, я только из кухни, и там никого не было. У нас, если ты хочешь поесть в течение дня…       — Умолкни.       — Прошу прощения? — выдержка Аланмира стремительно тает.       — От тебя лицемерием так и разит, как только ты открываешь рот. Здесь только мы с тобой, можешь сделать одолжение и перестать притворяться?       Аланмир на мгновение прикрывает глаза и сжимает пальцами переносицу, глубоко вздыхая. Этот порочный круг, по его ощущениям, никогда не прервётся. Они с Филиппом как влезли в какую-то непонятную петлю взаимоотношений почти шесть лет назад, так по этой петле и бродят. И если Аланмир регулярно предпринимает какие-то попытки разобраться, в чём же соль конфликта и почему Дар Филиппа так на него реагирует, то Филиппу, кажется, даже в голову не приходит над этим предметом подумать. Он просто уверен, что Аланмир постоянно лицемерит и лжёт, потому что это каждый раз подтверждает его собственный дар. А с людьми, которые ему врут, Филипп не общается и старательно их обычно игнорирует (это в лучшем раскладе). Проблема заключается в том, что совсем игнорировать брата своего лучшего друга и по совместительству принца соседнего Королевства, и по совместительству лучшего друга своих сестёр, и по совместительству человека, который эдак пару раз признавался ему как бы в любви… в общем, это непросто. И злит это и так вспыльчивого Филиппа неимоверно.       — Хорошо, — Аланмир открывает глаза и демонстративно начинает раскладывать принесённую еду на столе, — не буду. Хочешь есть, спустись на кухню и возьми сам. И, если не хочешь меня видеть, будь добр, займи любую другую комнату: у меня здесь встреча с Юлианом через полчаса.       — Хорошенькое отношение к гостям!       — Какое поведение, такое и отношение!       Филипп фыркает и уже направляется было к выходу из гостиной, но, не удержавшись, напоследок бормочет непременно так, чтобы услышал Аланмир:       — Пожалуй, отсюда действительно лучше уйти как можно скорее: нет никакого желания быть свидетелем вашего свидания. То одному голову морочишь, то другому. Мне искренне жаль твоих партнёров.       — Что? — Аланмир чувствует, что горло словно перехватывает, и голос звучит слегка задушенно.       — Ничего, — Филипп оборачивается и, глядя прямо в глаза принцу, холодно добивает, — просто держись подальше от Ульриха. Я постараюсь ещё раз раскрыть ему глаза на твою природу, жаль, что он мне, скорее всего, в очередной раз не поверит. Так что скажу так: Ульрих — мой очень давний и хороший друг, мой учитель и моя опора. Если ты будешь продолжать пудрить ему мозг, врать ему и в конце концов разобьёшь ему сердце, тебя уже ничто и никто не спасёт.       — Да какое ты вообще имеешь право… — вскидывается Аланмир, повышая голос, но его жёстко перебивают.       — Ты мизинца его не достоин.       — Ну знаешь что!       Когда Филипп, кажется, вполне сознательно, переступает некую грань и говорит что-то вроде этого в лицо Аланмиру, вся любовь последнего магическим образом исчезает, уступая место чистой и разрушающей ненависти и злости. Проблема в том, что, когда юноша выплёскивает из себя эту ненависть и злость, любовь, как сорняк, лезет обратно в душу, почти разъедая её этим, казалось бы, светлым чувством. Но выплеснуть всё копившееся тоже приятно и приносит некое, пусть и временное, облегчение.       Именно поэтому Аланмир не чувствует никаких угрызений совести даже на задворках сознания, когда, стремительно подойдя к Филиппу, со всей силы ударяет его…в плечо. Снова, как и много раз до этого, возникает и подавляется желание как следует зарядить в нос или в челюсть, но в последний момент желание защитить (даже от самого себя) выскакивает наружу, как чёртик из табакерки.       «Сволочь! — мысленно сетует Аланмир. — Я даже навредить тебе сильно не могу».       А потом как-то всё закручивается стремительно. Филипп, ошеломлённый внезапностью удара, отпихивает от себя Аланмира с излишней силой, отчего тот больно ударяется бедром об угол стола — и вот через пару минут они уже сносят собой всю посуду с едой, переворачивают пару стульев и теперь отчаянно дерутся, подошвами хрустя по осколкам, как облезлые бездомные коты на улице, нанося удары почти не глядя и куда придётся.       Первым в гостиную врывается Ульрих и на секунду даже замирает столбом, увидев всю картину, непосредственное участие в которой принимает его король, который прямо сейчас, буквально плюнув на все кодексы, доблесть и честь, лупит по принцу соседнего королевства без разбора и безо всякой техники. Аланмир, сверкая абсолютно невменяемым и диким взглядом, сплёвывает кровь на пол, бросается на Филиппа в очередной раз, и Ульрих, тут же очнувшись, кидается их разнимать в разные стороны. Благодаря его дару разнять двух драчунов не слишком сложно, но они буквально лезут на него, явно всё ещё не осознавая реальности, чтобы дотянуться друг до друга и ударить ещё хоть разок.       В гостиной как-то слишком стремительно оказываются те, кого вроде как и в замке не должно было быть — Дамир в ещё уличных сапогах, на подходе к замку пойманный одним из работников кухни, Златомир в рабочей форме, невовремя решивший пообедать дома, и король с королевой, возвращающиеся после поездки в пригород, также поторопленные сообщениями о драке. В дверях замирают на мгновение все, но старший наследный принц соображает на секунду быстрее своего брата и бросается к Ульриху, чтобы помочь и кого-то оттащить подальше.       — Филипп! Аланмир! — он начинает оттаскивать от Ульриха с Филиппом своего младшего брата, легонько встряхнув его за плечи. — Алан! Да приди же ты в себя! Что вы тут устроили?       Аланмир тяжело дышит, его всегда аккуратные и гладко причёсанные волосы сбились в колтуны и представляют собой нечто, похожее на развороченный стог сена, из носа и уголков рта течёт кровь. В бледно-голубых глазах всё ещё неуправляемый морской шторм и ни одной осознанной мысли. Впрочем, его противник выглядит не лучше, хотя крови на лице у того всё же в разы меньше.       — Хранитель! — Дамир ошеломлённо всматривается в лицо брата, доставая из кармана платок, чтобы хоть немного очистить лицо. — Алан, брат, ну что вы тут устроили?       Дамир, стараясь как можно аккуратнее и нежнее протереть ранки на лице Аланмира, вглядывается в глаза младшего брата, надеясь поймать момент, когда тот придёт в себя и начнёт успокаиваться. Ульрих в это же время с силой усаживает на поднятый с пола стул своего подопечного и смотрит на него крайне раздражённым взглядом.       — Ваше величество, ну как дворовые мальчишки, честное слово! Драка кулаками! Вам сколько лет-то?       Филиппу хватает стыда чуть виновато склонить голову. Он не пытается оправдаться, но всё ещё стреляет грозными взглядами в сторону Аланмира, которого сейчас не может видеть за спиной его брата.       Милада, тяжело, но всё же облегчённо вздохнув, отправляется звать кого-то из работников замка, чтобы убрали устроенный беспорядок. Благомир хмыкает и остаётся в комнате, что-то совсем насмешливо-мальчишеское мелькает в его лице при взгляде на недавних драчунов, даже ностальгическое. Златомир уже деловито осматривает Филиппа, который сидит с мрачным каменным лицом, сняв рубашку, и многозначительно хмыкает при взгляде на наливающиеся синяки на плечах и предплечьях.       — Ручка у тебя, Алан, нелёгкая.       Со стороны Аланмира раздаётся только пренебрежительное фырканье. Тот старается на своего противника без рубашки не смотреть вообще.       Стараниями Златомира уже через четверть часа никаких особых следов драки, кроме небольших синяков и затягивающихся царапин, ни на Филиппе, ни на Аланмире не остаётся. Стараниями вызванной горничной никаких следов через двадцать минут не остаётся и в гостиной. Выдохнув, все члены семьи спонтанно решают организовать всё-таки совместный перекус, несмотря на всё ещё грозовую атмосферу между двумя представителями семей. Где-то посреди всей суматохи появляется в дверях и так же незаметно исчезает Юлиан, быстрым и намётанным взглядом оценив обстановку и кивнув другу. А когда уже приносят лёгкие закуски, пузатый чайник с чаем и сладости с фруктами, в гостиную влетают, обгоняя одна другую, София и Стелла.       — Вы опять подрались?       — Филипп! Что ты опять сделал с Аланмиром?       — Все говорят, что ты его избил!       — Филипп!       Аланмир, искусно сдерживающий улыбку, старается прикинуться невинной жертвой и кидает жалобный взгляд на своих подруг. Стелла тут же ощутимо расслабляется, с одного взгляда раскрывая игру и вполне убеждаясь, что ничего ужасного не произошло. Софи же, чуть менее наблюдательная и гораздо более эмоциональная, уже стремительно подходит к брату и несильно, но резко ударяет того в плечо. По тому, как Филипп вздрагивает, принц убеждается, что попала девушка явно в место только сошедшего синяка, и чуть было не начинает злорадно хихикать, но сдерживается.       — Да почему я? — возмущается громко Филипп. — Мы подрались и побили друг друга!       — Очаровательно, — кивает Стелла, величественно присаживаясь на свободное место возле Аланмира, — это, конечно, звучит гораздо лучше.       За столом кто-то насмешливо фыркает, кто-то в голос посмеивается, и гнетущая атмосфера несколько рассеивается. Негласно решено придерживаться за столом каких угодно тем, кроме случившейся драки и того, что напрямую может затрагивать отношения Филиппа и Аланмира.

* * *

      Аланмир начал плотно исследовать возможности дара Филиппа пару лет назад. Можно сказать, что это вполне естественно — интересоваться даром своего возлюбленного — но у принца есть ещё одна более конкретная причина этим заниматься. Ему необходимо выяснить, почему дар Правды Филиппа реагирует на него самого так, словно он действительно постоянно врёт, даже когда говорит честно, и достучаться до мужчины благодаря найденным аргументам.       Однако вот уже около трёх лет поисков и исследований ни к чему не привели. Аланмир сказал бы, что это из-за паталогической упёртости Филиппа, который просто никак не идёт на контакт и не соглашается ни в какую обсуждать свою способность. Исследовать дар без его носителя — всё равно что провести сложную целительскую операцию по учебнику. Можно попытаться составить какие-то гипотезы, но не прийти к решению проблемы. У Филиппа же в голове словно какое-то устоявшееся и непоколебимое представление о своём собственном Даре, которому он доверяет слишком уж безоговорочно. Поколебать это представление не удалось Ульриху, не удалось Софии и Стелле, не удалось и правящей чете Королевства Мира, остальные не стали и пытаться. Аланмир не был удостоен даже чести быть просто выслушанным, практически любые разговоры с Филиппом у них заканчиваются либо ссорой, либо дракой.       И, расположившись в очередной поздний вечер в углу библиотеки за книгами по дарам и родственным душам, Аланмир в который раз обречённо задаётся вопросом, почему он вообще всё ещё пытается и когда, наконец, наступит та точка невозврата, за которой можно уже просто сдаться. Глаза почти закрываются и какое-то время уже слезятся, голова с обеда противно гудит и кружится, всё тело ощущается каким-то чужеродным и слабым — а ведь с приезда Филиппа прошло всего чуть больше недели! Аланмир, по-честному, начинает уже сильно сомневаться в своих силах: ещё пара бессонных ночей и загруженных дней, и он определённо может сорваться. Как именно он может сорваться, лучше не думать.       Перед глазами появляется поднос с горячими булочками, разнообразными маленькими бутербродиками, фруктами в вазочке и с большой, дымящейся, вкусно пахнущей чашкой. Поднос водружается на стол где-то между одним раскрытым томиком и другим. Запах горячего шоколада тут же окутывает Аланмира сладким, уютным и вкусным облаком, которое вполне может излечить головную боль, по скромному мнению принца.       — Тебе надо поесть. И поспать, — категорично заявляет Юлиан, усаживаясь в привычную позу напротив друга.       И, когда Аланмир чувствует, что вот-вот может расплакаться от этой заботы, он понимает, что вымотался гораздо сильнее, чем предполагал.       — М, — глухо соглашается он, притягивая к себе горячую чашку с любимым успокаивающим напитком. — Спасибо.       Юлиан машет руками и смущённо фырчит.       — Это пустяки! Меня вообще отправил сюда Ульрих. Он не отходит от Филиппа, понятное дело, но безумно волнуется и за тебя. Говорит, что ты ночами не спишь.       Последняя фраза произносится с лёгким, ненавязчивым оттенком вопроса. Мол «хочешь, поделись, я тебя выслушаю, не хочешь — я сделаю вид, что и не было никакого вопроса».       Только надкусив первый бутерброд с кусочком сыра и ветчиной, Аланмир чувствует зверский аппетит и тут же вспоминает, что у него во рту и крошки с полудня не было, а значит почти целый день он ничего не ел. Ну, тогда понятно, почему так паршиво. Частично понятно. Наверняка ещё надо действительно поспать. В один присест умяв два бутерброда, он отпивает горячий шоколад из чашки и только потом отвечает Юлиану:       — Не спит Филипп. Точнее, спит очень беспокойно. А мне волею случая не удаётся из-за этого поспать тоже. Он вскакивает раз десять за ночь и то по комнате бродит, то уходит куда-то. Я каждый раз дёргаюсь и не сплю, Ульрих, естественно, тоже. Думаю, через пару дней, если так будет продолжаться, мы на пару просто привяжем Филиппа к постели.       Юлиан ухмыляется.       — Свяжешь, м-м?       — Молчи.       — Ла-а-дно, — тянет Юлиан, не чувствуя в Аланмире и капли привычной игривости, — не знаю насчёт связывания, но тебе надо точно что-то сделать для того, чтобы самому высыпаться. Сам понимаешь, твой Филипп меня волнует ровно настолько, насколько он влияет на тебя.       Понаблюдав, как Аланмир почти сметает всю аккуратно заготовленную на кухне тарелку с едой, Юлиан бегло пробегается взглядом по книгам вокруг.       — Ты ещё не все книги по родственным душам изучил тут?       У принца рот занят, поэтому он просто неопределённо пожимает плечами.       — Ладно, ешь спокойно, потом расскажешь. Я тебе пока отчитаюсь по репетициям и подготовке. В целом всё готово, но ты же знаешь, вечно что-то возникает в самый последний момент. Представь себе, сегодня утром…

* * *

      Через какое-то время все тарелки и чашка на подносе пусты, а Юлиан, раскрасневшийся во время бурного пересказа сегодняшнего случая с потерянными инструментами, чуть не сметает со стола пару книг, когда особо активно жестикулирует. Аланмир смеётся, немного оживившись от чувства сытости и неуёмного энтузиазма друга.       — Ладно. Ты поел, значит я могу задать вопрос, который волнует меня больше всего. Просто сгораю от любопытства, — Юлиан только что руки не потирает от предвкушения.       — И, кажется, я знаю, что это будет за вопрос, — вздыхает Аланмир.       — Вы с Филиппом родственные души? — выпаливает друг.       — Я не знаю.       — В смысле?       В голосе Юлиана слышно просто вселенское разочарование. Аланмир не может сказать, что совсем его не понимает, но если его чему-то и научила длительная, выматывающая безответная любовь, так это терпению.       — Я знаю лишь, что единственный гарантированный способ это выяснить — обратиться к феям. Нам обоим. Только им доступно полное знание о родственных душах, всё остальное лишь мифы, догадки и домыслы. Например, многие знают, что отличительной чертой родственных душ являются сильные, действительно сильные дары в паре. И якобы дары полностью раскрываются только после встречи родственных душ. То есть два человека встречаются, и — бац! — у обоих дары резко прогрессируют, становятся более многогранными и более сильными.       Юлиан кивает с опаской: он действительно слышал именно о таком, но слегка язвительный тон Аланмира подсказывает, что не всё так просто на деле.       — Так вот. На самом деле всё это почти никак не изучено и не доказано. Бывают действительно сильные дары у людей и безо всяких родственных душ — это раз. Согласно одним источникам, дары в паре родственных душ усиливаются сразу, как только эти родственные души встречаются. Согласно другим, когда оба в паре понимают и принимают свои чувства друг к другу. По ещё каким-то источникам — когда происходит первый сексуальный контакт. И я могу ещё пару теорий привести в пример, но, думаю, суть ты уловил: это только теории.       Юлиан фыркает, и Аланмир продолжает.       — Я изначально взялся всё это изучать из-за своего дара. Он всегда казался мне слишком уж…       — Смертоносным? — подсказывает Юлиан. Аланмир кидает на него трудноопределимый взгляд исподлобья.       — Смертоносным может быть почти любой дар. Убить может и Златомир. Я хочу сказать…, он слишком многогранный. Посуди сам, у нас в Академии все, считай, с каким-то музыкальным даром, что-то, связанное со звуками, голосом, музыкой, звуковыми вибрациями. Но кого ещё ты знаешь, кто обладает хотя бы примерно близкими мне возможностями?       — Скромный такой, — ухмыляется Юлиан.       — Скромность мне в данном случае ничего не даст. Если я буду закрывать глаза на факты, это может быть даже опасным. Просто подумай.       Думать Юлиану не нужно: он и так знает, что из всех студентов, преподавателей и руководящего состава Академии его друг самый одарённый человек. Он просто кивает, обозначая, что готов слушать дальше.       — Я просто подумал, что, будь мы с Филиппом родственными душами, этому бы было хорошее объяснение.       — Хорошее объяснение заканчивается на Даре Филиппа, — задумчиво бормочет Юлиан.       — Ага. Вот тут как раз у меня что-то и не стыкуется.       — Ладно! Стыкуется, не стыкуется, — резко обрубает разговор Юлиан и хлопает в ладоши, — зачем тебе надо этим заниматься именно сейчас? И так взвалил на себя всё, что только можно, уж вопрос-то вашей истинности можно отложить?       — М-м, — полусогласно-полусомнительно мычит Аланмир. — Мне надо себя чем-то занять. Иначе Фестиваль в этом году рискует быть кошмарнейшим в моей жизни.       — Не драматизируй.       Аланмир лениво показывает Юлиану язык, тот отвечает ему тем же, и оба через мгновение легко смеются. К теме больше не возвращаются, погрузившись в обсуждение подготовки к Фестивалю и сплетен, с этим событием связанных. Аланмир делится планами Софии и Стеллы, а также своими взглядами на их замужество. Юлиан сетует на кусок увертюры, который никак ему не даётся. И через пару часов, довольные окончанием дня и друг другом, друзья расходятся — Аланмир в свою комнату, Юлиан к себе домой.

* * *

      Ночью Аланмир всё-таки не выдерживает и, в очередной раз вскочив с постели далеко за полночь, решительно направляется к выходу из комнаты. Следом, будто и не спал вовсе, подрывается Ульрих, весь похожий на готовую к прыжку пантеру. Останавливаются они оба только возле дверей, оба хмурые, напряжённые и бледные от недосыпа. Бросают недоумевающие и сосредоточенные взгляды друг на друга.       — А ты чего пошёл? — шепчет Аланмир. — Всё в порядке.       — В порядке? А чего ты тогда…? — Ульрих ощутимо расслабляется и трёт глаза.       — Пойду побеседую с его величеством о приличиях. В такое время все нормальные люди в гостях должны спать. А он опять ходит! Что с твоим королём не так?       Ульрих хмыкает, зевает и отправляется обратно на свою лежанку.       — Не ходи. Он сочтёт тебя озабоченным и, надо сказать, не без оснований. Будет выглядеть так, словно ты только и делаешь, что торчишь возле его двери и подслушиваешь.       Аланмир замирает на мгновение и всё же решительно распахивает дверь в коридор: он чувствует, что ещё немного, и уже его дар начнёт вытворять любую дичь, на какую способен, когда его хозяин находится в неадекватном состоянии или в настолько раздражённом настроении. Филипп его и так ни в грош не ставит, одним недоразумением больше, одним меньше…       — Да чтоб тебя! — вскрикивает Аланмир, чуть ли не нос к носу столкнувшись в коридоре с Марианом, почти скрытым в полутёмном пространстве и выдающим себя лишь еле уловимым блеском глаз.       — Ваше высочество?       В голосе королевского секретаря слышится извинение, недоумение, но вроде бы страха особо нет, как если бы его поймали на месте неслучившегося преступления.       — Что ты здесь делаешь?       — Я…       Объяснение Мариана прерывает резко распахнувшаяся дверь покоев Филиппа. Он стоит в проёме своей комнаты, полностью одетый, словно только вернувшись с прогулки, и окидывает дико раздражённым взглядом обоих нарушителей тишины.       — Что вы оба здесь делаете? Давайте свои ночные свидания вы будете устраивать подальше от моих дверей!       Аланмир приподнимает одну бровь и уверенно сталкивается с Филиппом взглядами, ничуть не впечатлённый. Мариан переступает с ноги на ногу, плотнее запахивая халат, и смущённо фыркает. В интрижках с членами королевской семьи его ещё никогда не подозревали.       — Уж кому тут говорить о ночных свиданиях! Я спать не могу от твоих хождений за стенкой! Какого лешего ты делаешь всю ночь?       — С какой радости я должен отчитываться перед тобой? Это не твоего ума дело!       — Если ты не даёшь выспаться мне и Ульриху, это моего ума дело!       — Давай ты не будешь вмешивать сюда Ульриха! Переезжайте с ним вместе в другую комнату или найдите другую комнату мне, и проблема будет решена.       — Мы заботимся о твоей безопасности, неблагодарный ты…       Аланмир тут же замолкает, когда чувствует на своём плече весомую тяжесть придавившей его к полу руки. Ещё чуть-чуть — и будет больно.       — Что вы здесь устроили? — вкрадчиво и мрачно спрашивает Ульрих, вышедший из комнаты Аланмира.       Мариан издаёт еле слышный удивлённый писк и тем самым привлекает к себе внимание.       — Ты — Мариан, верно? Помощник Благомира?       Мариан нервно кивает.       — Что ты делаешь здесь ночью? Если не ошибаюсь, твои комнаты явно не должны находиться в хозяйском крыле.       Аланмир с Ульрихом одинаково пытливо смотрят на Мариана, разом заставив Филиппа почувствовать, словно его тут нет.       — Они не в хозяйском крыле, действительно, — спокойно отвечает Мариан. — Сегодня Ноам чувствует себя неважно, поэтому я вместо него пару раз пробежался по хозяйскому крылу, чтобы проверить, всё ли в порядке. Но он вернётся при следующем заходе.       — Это кто? — хмурится, напрягая свою память, Ульрих.       — Ноам — один из наших охранников ночного патруля, — поясняет быстро Аланмир и кивает Мариану, в принципе вполне поверив ему. Ноам периодически тренируется с Аланмиром и хоть и не знает всех его возможностей, как с хорошим противником знаком, а потому в курсе того, что хозяйское крыло находится под наблюдением принца, и вполне мог попросить не другого охранника, а Мариана пару раз пробежаться по этажу для проформы.       Ульрих же немного расслабляется лишь после того, как внимательно изучает лицо Мариана, следом за ним Аланмира и дожидается от Филиппа вялого пожатия плечами и небольшого кивка (его дар в принципе подтверждает, что Мариан говорит правду).       — Хорошо, тогда можешь идти, у нас всё в порядке, — отпускает мальчика Ульрих и ещё какое-то время смотрит вслед неловко откланявшемуся и ушедшему Мариану.       А потом переводит взгляд на двух мужчин, которые — кто бы сомневался! — сверлят друг друга тяжёлыми взглядами.       — Между вами сейчас заискрит. Давайте-ка расходиться по спальням.       Филипп резко поворачивает к нему голову и быстро произносит, будто боится передумать уже через мгновение:       — Я согласен.       — А? — не понимает Ульрих.       — Я согласен, чтобы ты спал со мной. В моей комнате.       — Да ты шутишь?!       Ульрих кидает вопросительный взгляд на Аланмира, но тот, кажется, ошеломлён и удивлён не меньше.       — Ты что, серьёзно? — всё ещё с сомнением уточняет Глава Легиона: нежелание Филиппа делить с кем-то комнату давно является камнем преткновения, когда речь заходит о безопасности короля, однако Филипп никогда не давал слабину и не показывал, что хоть что-то может заставить его передумать.       — Поторопись, пока я не передумал, — фыркает Филипп, недовольно скрещивая руки на груди, словно тысячу раз уже успел пожалеть о своём предложении.       Передумать тот действительно может, поэтому Ульрих без дальнейших комментариев возвращается быстро в комнату, служившую ему до поры до времени приютом, чтобы забрать подушку и одеяло. Аланмир же в это время пристально вглядывается в Филиппа и пытается понять, показалось ему или нет, догадка слишком уж невероятна. Беда младшего принца Мира, к сожалению, состоит в том, что держать язык за зубами, когда не стоит нарываться, он умеет плохо, поэтому хитро щурится и нараспев спрашивает:       — Ты что, ревнуешь?       — Кого это я ревную? — шипит Филипп, тут же хватая Аланмира за ворот ночной рубашки и резко подтягивая к себе, чтобы почти столкнуться с ним нос к носу. Из такого положения очень удобно было бы дотронуться до чужих губ своими, проносится мысль в голове Аланмира. Он почти маниакально ждёт подобных стычек, даже драк, потому что только при таких обстоятельствах до Филиппа можно дотронуться. Можно с силой сжать плечо. Почти обнять, пытаясь вырваться из захвата. Схватить за руку, делая вид, что хочешь оттолкнуть. А уж когда они оказываются настолько близко, можно почти в реальности ощутить неслучившийся поцелуй. Таких моментов на грани между ними было множество, и, если Филипп старательно делает вид, что ничего никогда не происходит и не происходило, Аланмир бережно хранит эти моменты в памяти, чтобы вспоминать, когда совсем уж становится невмоготу.       — Пять секунд! Меня не было, черти вас раздери, пять секунд! А вы снова умудрились сцепиться, — Ульрих отодвигает Филиппа от Аланмира и строго смотрит на обоих. Из-за того, что под мышкой он держит одеяло, а в руках подушку, строгость высказывания слегка смазывается, но выговор всё равно звучит довольно весомо, чтобы заставить слегка устыдиться.       Уснуть в ту ночь Аланмир больше так и не может, хотя до самого рассвета ещё лежит, уткнувшись в подушку и прокручивая в голове раз за разом последние мгновения рядом с Филиппом.

* * *

      — Насколько ты доверяешь Дару Филиппа?       Этот вопрос Аланмир задаёт Ульриху, стоя вместе с ним на небольшом балкончике третьего этажа, с которого открывается хороший вид на беседку в саду, в которой сейчас разместились за завтраком Филипп с сёстрами, Дамир, Златомир и их родители. Неподалёку от беседки в разных точках, кто-то видимый постороннему глазу, кто-то нет, бродят пять стражников Легиона. Они искусно скрываются среди кустов и деревьев, прикидываются статуями или садовыми рабочими, ни на миг не выпуская из поля зрения членов королевской семьи.       Аланмир поймал Ульриха почти на выходе из замка: тот должен был присоединиться к своим подчинённым на страже, а Аланмир к своим братьям и гостям. Но принца уже давно и прочно занимает один вопрос, обсудить который наедине с Ульрихом почти не представляется возможным, после того как тот поселился в покоях Филиппа. Сейчас во всяком случае Аланмир может не переживать за сохранность драгоценной королевской персоны: пяти стражникам Легиона и своим братьям он вполне мог доверить безопасность Филиппа на четверть часа. Тем более он знает о балкончике, с которого можно вести незаметное наблюдение за происходящим внизу.       Ульрих легонько стучит пальцами по кованым перилам балкона.       — Не очень понимаю, что ты имеешь в виду. Я не принимаю каких-либо судьбоносных и очень важный решений, основываясь только на том, что говорит дар Филиппа.       — Значит, не доверяешь?       Ульрих кидает хмурый и подозрительный взгляд на своего ученика.       — К чему ты клонишь? Я знаю, что Филипп может отличить ложь от правды. Это не вопрос доверия, это действительно его дар.       — Но?       Ульрих молчит и выглядит так же непоколебимо и непробиваемо, как на допросе, но Аланмир всё же решает дожать.       — Вы принимали когда-либо решение казнить кого-то, основываясь на показаниях дара Филиппа?       Вопрос задаётся резко и жёстко, будь это кто угодно другой, кроме Аланмира, уже валялся бы головой в кустах под балконом. Сейчас же Ульрих лишь сжимает руки на перилах, лишь силой воли удерживаясь от того, чтобы не погнуть их. Ответ его такой же резкий и жёсткий.       — Нет.       — Потому что?       — Ты не отстанешь, верно?       Оба берут небольшую паузу в разговоре, чтобы собраться с мыслями. Аланмир отходит на пару шагов от Ульриха в попытке дать ему немного личного пространства: тот явно не собирается уходить больше от ответа, но, если надавить ещё, можно и получить.       — Наверное, именно после знакомства с тобой у меня появились некоторые… сомнения.       — В даре Филиппа?       — Ты можешь не перебивать? — шипит не хуже рассерженной кошки Ульрих, и этот маленький взрыв настолько не в характере умудрённого опытом воина, что Аланмир еле сдерживается от хихиканья. Подавив на корню улыбку, принц поднимает руку и картинно зажимает себе рот ладонью. Ульрих фыркает.       — Я не сомневаюсь в даре Филиппа. Я сомневаюсь лишь в том, что он действительно знает, как его применять.       — Во-от! — вскрикивает почти торжествующе Аланмир и от всей души хлопает Ульриха по плечу, зарабатывая ещё один тяжёлый и рассерженный взгляд, но это его уже мало трогает. Он фактически услышал всё, что хотел, получил подтверждение своим догадкам: не ему одному кажется, что что-то здесь не так.       — Слава вселенной, я уж начинал думать, что потихоньку схожу с ума и дар Филиппа не признаёт именно меня. Но я наблюдал за ним и замечал некоторые нестыковки в общении с другими людьми тоже.       Ульрих, всё ещё не выглядящий сильно довольным разговором, скупо кивает.       — Ладно. Так… К каким выводам ты пришёл? Ты разговаривал с самим Филиппом об этом?       — Не разговаривал, — качает головой Ульрих и скрещивает руки на груди, — я пытался, скажем так, намекнуть. Задать наводящие вопросы. И я видел, что то же самое делаешь и ты. Тебе самому удалось хоть раз вывести его на разговор о своём даре?       Аланмир пожимает плечами и усмехается.       — Все мои попытки обычно заканчиваются сам знаешь чем. Однако я надеялся, что он прислушается к тебе.       — Не прислушивается. Он начинает дико беситься, когда чувствует, что кто-то начинает сомневаться в его даре. Если же он поймёт, что я сомневаюсь не в даре, а в его способности его контролировать и направлять, боюсь, всё будет ещё хуже. Ты же знаешь Филиппа: либо идеально, либо никак. Если хочешь знать, я думаю, он закрывает глаза на то, что не знает, как контролировать свой дар, потому что это разрушает его идеальный образ самого себя.       — Зная Филиппа, могу сказать, что он наверняка пытался сам изучить свою способность, но явно что-то пошло не так. И теперь он как будто пытается всеми силами скрыть свою… ну, я думаю, он назвал бы это слабостью, — задумчиво проговаривает Аланмир свои мысли вслух. — Хотел бы я, чтобы был кто-то, кто способен помочь ему разобраться, и одновременно тот, кому Филипп позволит это сделать.       Они ещё немного молчат, однако атмосфера на балкончике, скрытом высокими деревьями, явственно разряжается. Внизу в беседку уже заносят все утренние лакомства и чайники с чаем, и видно, что Златомир, не особо заморачиваясь приличиями, первый приступает к завтраку. К нему присоединяются София и Стелла, а потом и все остальные. Ждать Аланмира никто не собирается, но сейчас принцу это только на руку.       — Ты не собираешься совсем ничего предпринимать?       — Не сейчас. Это крайне нестабильное время, и, откровенно говоря, вопрос с покушениями и тем, кто за ними стоит, волнует меня гораздо больше, чем дар Филиппа.       — Просто моя гипотеза такова, что его дар, нужным образом приложенный, мог бы помочь нам найти тех, кто стоит за покушениями.       — Если не будет слишком поздно, — угрюмо изрекает Ульрих.       — Вау, это что за внезапный мрачный настрой? — усмехается Аланмир и добавляет серьёзнее. — Я в любом случае никуда не денусь в ближайшее время и не позволю ничему непоправимому произойти с Филиппом.       Ульрих кидает на Аланмира насмешливо-укоризненный взгляд, фыркает, но ничего не говорит больше.

* * *

      В разные годы правления Филиппа на него совершалось разное количество покушений: были более-менее спокойные, почти стабильные временные отрезки, когда можно наконец уделить внимание действительно важным вопросам внутри Королевства, были и слишком опасные промежутки, когда покушения таились чуть ли не на каждом углу (кто-то из дальних родственников и не только вдруг решал, что настал их черёд сиять на престоле). Отца Филиппа, предыдущего и самого любимого народом Короля Солнца, тоже убили, поэтому смело можно сказать: какой бы замечательный король ни был на троне, кому-то всё равно не даст покоя его власть.       Аланмир не питает иллюзий по поводу своей исключительности, но уверен при этом, что, не окажись он почти случайно втянут во всю эту кровавую историю подковёрных королевских интриг соседнего королевства, Филиппа тоже уже не было бы в живых.       Покушения на королевскую семью, к сожалению, не такое уж редкое явление в Королевстве Солнца. Они являются своего рода жуткой традицией занять место правителя и получить свой временный кусочек власти. Присущая жителям Солнца излишняя эмоциональность и вспыльчивость вообще способствуют процветанию то тут, то там насилия в разных формах: покушений, бунтов, разбоев. Ещё отец Филиппа пытался изменить эту ситуацию, называя подобные явления дикостью, варварством и устаревшим способом решать проблемы. Филипп пытается продолжить дело отца, но, естественно, сталкивается с похожим сопротивлением. Недовольных политикой и направлением деятельности Филиппа много, а потому, избавившись от одной группы заговорщиков, нельзя даже вздохнуть спокойно, потому что рядом таится уже другая, ожидая своей очереди нанести удар.       Ульрих вместе с Колином (обладающим Даром Убеждения) и Филиппом (обладающим Даром отличать правду ото лжи) регулярно устраивают дружеские «допросы» всем из ближайшего родственного круга, кто мог бы гипотетически наследовать трон за Филиппом. Кроме того, что дальние родственники становятся всё менее лояльными и начинают потихоньку бунтовать сами по себе, они редко натыкаются на стоящую информацию, которая могла бы предотвратить очередное покушение.       Ближайшие родственники отличаются большим пониманием и сочувствием, но общая подозрительная и тревожная атмосфера тяготит, конечно, и их. Старшие сёстры Филиппа, как только обзавелись мужьями и семьями, довольно быстро съехали из замка. София и Стелла какое-то время благодаря своей сестринской сплочённости, взаимопониманию и присущему им обеим чувству юмора неплохо справлялись с ситуацией и со всё более раздражительным Филиппом. Однако и им в последнее время хочется каких-то изменений, хотя оставлять в замке последнего жизнерадостного и не растерявшего восторгов юности человека — младшую принцессу Лию — им не хочется. Откровенно говоря, близняшки надеются, что Лию после их возможного переезда заберёт к себе кто-то из старших сестёр, может быть, и у них самих будет такая возможность.