Ариэль

      Юлиан наблюдает за Аланмиром весь последний месяц особенно внимательно, и ему совсем не нравится то, что он видит. От всем известного затейника, весёлого и заводного, яркого мальчишки, талантливого музыканта и певца осталась сейчас, за три дня до Фестиваля, лишь бледная тень. И Юлиан всей душой уже ненавидит короля Филиппа и очень хочет ему как-нибудь хорошенько врезать. Тягостной атмосферой Королевства Солнца невольно заражается также и Королевство Мира, принимая у себя довольно опасных в некотором плане гостей. Король Благомир и королева Милада то ли не замечают сгустившихся над головами туч, то ли надеются на лучшее, то ли просто хотят на правах старших успокоить более молодое поколение и создать такую обстановку, в которой все чувствовали бы себя в безопасности и в хороших руках. Отчасти это работает.       Лучшие друзья — Филипп и Дамир — проводят многие часы вместе, не отлипая друг от друга и стараясь восполнить тот год, в который общались довольно поверхностно. Вместе с Благомиром они обсуждают политические вопросы и вопросы дальнейшего взаимодействия между королевствами. Наедине друг с другом разговаривают обо всём на свете от прочитанных книг до семейных планов, не избегая и никогда не табуируя темы личных привязанностей и увлечений, даже секса. Они никогда не испытывали влечения друг к другу, возможно, именно это сохраняет их отношения самыми стабильными и нерушимыми, очень похожими на братские узы. Для Филиппа, щедро одарённого кучей сестёр и обделённого братьями, Дамир таким братом без преувеличений и является.       Златомир в эту концепцию вписывается постольку-поскольку, крепко привязанный к братьям, он никогда не ревнует их ни к кому, потому что не видит в этом никакой логики: люди не принадлежат тебе, а чем больше людей заботятся друг о друге — тем лучше. Плотно погружённый в свой дар Целителя и в свою работу, обучение и практику, он иногда кажется немного отрешённым от мира и смотрящим на этот самый мир будто бы немного со стороны.       Аланмир в эту концепцию не вписывается вообще никак, хоть и упорно старался сначала вписаться. Почти на десять лет младше и Дамира, и Филиппа, он — любимый младший братик для одного и досадная мелкая помеха для второго. И даже после того, как Аланмир из нескладного подростка превратился в гордого, уверенного в себе, неглупого и чертовски привлекательного юношу, ничего по сути не меняется. Иногда он задаётся вопросом: была бы другой ситуация, если бы Филипп и Дамир знали об Ариэль, относились бы к нему иначе? И как именно иначе: лучше или хуже?       Интуиция Юлиана начинает подавать недвусмысленные сигналы о чём-то стремительно наступающем, когда на очередной, уже почти генеральной репетиции оркестра он вдруг перестаёт слышать свою скрипку. Пару мгновений Юлиан просто отрешённо наблюдает за тем, как смычок касается струн, но не извлекает ни одного звука. В следующую секунду неожиданно замолкают все скрипки оркестра, а музыкантам только и остаётся, что недоумённо дёргать неповреждённые струны и обмениваться шокированными взглядами. Общая мелодия увертюры некрасиво обрывается где-то посередине и повисает глухими ошмётками в огромном бальном зале.       — Что… — начинает было выяснять дирижёр, но тут одновременно происходят две вещи, которые сеют некоторую панику в рядах собравшихся музыкантов.       В чёрный рояль с позолоченным замысловатым вензелем, стоящий торжественно на небольшом возвышении и наблюдающий за оркестром как бы сверху вниз, вдруг как будто возвращается эхо недавно сыгранной мелодии, при этом возвращается перемешанным в абсолютно непонятную кашу. Эхо, нарастая словно в глубине самого рояля и резонируя с его стенками, выдаёт мрачно-нескладную какафонию низких звуков.       Пианист поспешно отъезжает на стульчике подальше от инструмента и испуганно шепчет: «Полтергейст!». Какое-то время все сидят в напряжённой тишине, переглядываясь друг с другом, пока наконец Дако — некрупный мужчина с маленькими глазками и в противовес им большим носом, их дирижёр — не обращается к Юлиану.       — Полагаешь, это Аланмир может чудить?       В оркестре, пожалуй, больше многих знают о даре Аланмира, потому что невозможно репетировать группой и не сталкиваться с проявлениями чужих даров. Так что вопрос неожиданностью для Юлиана не становится, он сам задался им почти сразу.       — Я думаю, да, — неуверенно отвечает он, — наверное.       — Лучше проверить, — кивает рядом сидящий скрипач и приятель Юлиана с Аланмиром по оркестру — Ириней.       Эхо в рояле снова начинает нарастать и почти заставляет инструмент вибрировать. Юлиан поспешно вскакивает на ноги: если Аланмир теряет контроль над своим даром, должно происходить что-то действительно из ряда вон. Он поспешно кивает Дако и Иринею и бросается к выходу из зала, слыша удаляющийся голос дирижёра: «Ребята, отойдите-ка лучше пока от инструментов. Давайте вернёмся к репетиции через полчаса, если всё будет в порядке».       Юлиан резко останавливается недалеко от лестницы, ведущей на верхние этажи замка, лихорадочно пытаясь понять, в какую же сторону ему бежать. Где мог бы сейчас находиться Аланмир? Аланмир в нестабильном эмоциональном состоянии? Вариантов масса, а найти принца нужно как можно быстрее. Показавшийся в другом конце коридора Мариан, вылизанный и приторно идеальный как обычно, сейчас кажется почти единственной надеждой. Юлиан почти грубо налетает на него и дёргает за руку.       — Мариан! Вы не видели принца Аланмира?       Мариан в вежливом недоумении приподнимает брови и аккуратно вытаскивает свою руку из чужого захвата.       — Прошу прощения?       Сейчас этот высокомерно-бесстрастный голос раздражает гораздо больше обычного, и Юлиан не уверен, что не собьет спесь с этого слишком много о себе вообразившего мальчишки одним хорошим ударом в нос.       — Что происходит? — раздаётся другой, глубокий и тяжёлый, голос рядом. И словно из ниоткуда за спиной Мариана вырастает непоколебимая глыба из мускулов и острых углов с лицом Ульриха.       Юлиан тут же отходит от Мариана и, внимательно вглядевшись в глаза Ульриха, решительно говорит, словно адресуя им одним понятный посыл:       — Нам надо найти Аланмира. Срочно.       Мужчина резко кивает, понимая с полуслова, и уточняет:       — Он в замке?       — Он бы ушёл в лес, если бы была возможность сбежать, но пока он явно в замке.       — Тогда я спущусь в дуэльный зал, ты проверь библиотеку и музыкальную комнату. Если там не будет, встретимся возле его комнат и подумаем дальше.       Юлиан поспешно соглашается, и вместе с Ульрихом они одновременно кидаются к ближайшей лестнице. Мариан, прищурившись, наблюдает сначала за непонятным диалогом, потом за удаляющимися в разные стороны фигурами, и в голове его бродят ещё неясные, неоформившиеся догадки. Одно ясно: что-то во всём происходящем не так, и что-то явно назревает.

* * *

      Массивные библиотечные двери, которые обычно достаточно плотно запираются, позволяя работать или читать в уютном помещении без каких-либо внешних помех и звуков, распахнуты настежь. Одно это Юлиана настораживает, и он почти уверен, что никого в библиотеке не найдёт так же, как минуту назад никого не нашёл в музыкальной комнате принца, но всё же просовывает голову внутрь, быстро оглядывает заваленный книгами стол, за которым явно недавно работал Аланмир, оббегает взглядом все деревянные стеллажи, уставленные книгами и свитками, шкафы с редкими экземплярами. Несколько раз громко зовёт своего друга, но в ответ получает лишь тишину. Аланмир, если и был действительно тут, явно впопыхах ушёл, не убрав за собой даже какие-то заметки, прерванные буквально на полуслове.       Юлиан не углубляется дальше в библиотеку, где, прикрытый шкафами и запертый всегда на ключ, скрывается кабинет королевской семьи, хранящий в себе то, что не хотелось выкладывать на всеобщее обозрение в библиотеке. Аланмир редко бывает в том кабинете, да и всем нутром Юлиан чувствует, что его друга здесь нет и надо спешить совсем в другое место.       Почти на полпути к лестнице он пересекается с Ульрихом, который стремительно качает головой, когда подходит к нему.       — Вы всё ещё ищете принца Аланмира?       И Ульрих, и Юлиан быстро оборачиваются к подошедшему Мариану, и оба почти сразу хмурятся похожим образом: никому из них Мариан особо не нравится, хотя и сказать, почему именно, они не могут.       — Вы видели его?       Мариан неторопливо одёргивает свой сюртук, небрежным движением поправляет манжеты и довольно лениво отвечает:       — Они на лестнице на третий этаж с его величеством опять отношения вроде выясняют. Полагаю, что снова может выйти драка, — он цокает и качает головой, словно укоряя несносных королевских особ в совершенно некоролевском поведении.       Ульрих, не глядя на Юлиана с Марианом, направляется туда, куда сказано. Разбираться с заносчивым секретарём, во-первых, некогда, во-вторых, не входит в его обязанности и сферу влияния, поэтому он запросто игнорирует мальчишку. Юлиан подобной сдержанностью не отличается, однако понимает, что словесно обыграть Мариана почти невозможно, поэтому лишь посильнее толкает его плечом к стене, когда проходит мимо, получив в спину:       — Ах, как невежливо! У кого-то просто нет никаких манер.       Филипп с Аланмиром действительно обнаруживаются прямо на лестнице: оба взъерошенные и раскрасневшиеся, будто бы уже успели где-то подраться (ну или сделать ещё что-то эдакое…), оба на взводе и орущие друг на друга так громко, что снизу и сверху по лестнице, скрытые массивными каменными колоннами, уже собираются работники и жители замка, чтобы поглазеть на очередное представление.       Первым делом Ульрих обращает внимание на Аланмира, да простят ему боги небольшое пренебрежение своими прямыми обязанностями: тот выглядит крайне нехорошо, в том смысле, что выглядит как потенциальный убийца — а это очень скверно и крайне опасно с его даром. Принца ощутимо потряхивает, какой-то свиток, крепко стиснутый побледневшими пальцами, прямо ходит ходуном, его непривычно растрёпанные длинные волосы будто наэлектризованы и сейчас, в эту секунду, очень походят на волосы сирены Ариэль с картин в сказках. Филипп будто бы спокойнее внешне, однако его бешено сверкающие глаза тоже выдают убийственные намерения. Ясно одно: этих двоих нужно как можно быстрее развести по разным углам замка (Ульриху хотелось бы по разным углам Королевства, но он вполне понимает несбыточность подобного) и дать остыть.       — … никакого отношения к покушениям на тебя! Сколько раз мне нужно повторить?!       — Ты лжёшь! У тебя в руках фактически доказательства твоей причастности, и в твоих словах нет ни грамма правды. И ты ещё пытаешься выкрутиться? Мы сейчас же идём к Ульриху и ищем твоих родителей, посмотрю, как ты объяснишь им это всё.       — Да на кой ляд мне нужно было совершать эти покушения? Просто подумай хоть раз головой, не полагаясь слепо на свой непонятный дар! — кричит в ответ Аланмир. — Если бы я хотел тебя убить, ты давным-давно уже был бы мёртв!       — Да что ты говоришь?! Меч-то в руках держать научился?       Ульрих, придержав на месте Юлиана, чтобы не совался в самое пекло, решительно влезает своей массивностью между Аланмиром и Филиппом, замерев, как и они, на лестнице.       — Разошлись. Оба. Быстро.       Ульрих поднимает голос частенько, и члены Легиона с Аланмиром, и Филипп в общем-то к этому привычны. Но, когда он начинает вот так цедить слова, размашисто и жёстко, не повышая тона, но будто припечатывая тяжестью, становится действительно не по себе.       Аланмир жмурится на миг и слышит этажами ниже жалобные стенания расстроенных музыкальных инструментов, ещё никогда не понимал он настолько отчётливо, что ему надо как можно быстрее покинуть замок и оказаться подальше от людей. Филипп требовательно смотрит на главу Легиона:       — Ульрих! Мы не можем его отпустить, я подозреваю, что он имеет какое-то отношение к последним покушениям.       — И на чём базируются твои подозрения? Основа основ — ваша личная неприязнь? Но сейчас в своих обвинениях ты заходишь слишком далеко, Филипп, — Ульрих даже не пытается вежливо обращаться к своему королю «ваше величество», потому что действительно считает, что сейчас тот ведёт себя недостойно.       — Что происходит? — раздаётся спокойный и уверенный голос Дамира, поднимающегося к ним со второго этажа.       Аланмир вздрагивает и тяжело вздыхает: ему сейчас присутствие брата не сулит ничего хорошего, кроме лишних не посвящённых ни во что ушей.       — Разойдитесь, разойдитесь, — звучит ещё один родной голос чуть ниже по лестнице, — что столпились? Ни разу не видели этих двоих за дракой, что ли? Обычное же дело, ну. А у вас, госпожа Божена, на кухне явно что-то сгорело, запах аж до гостиных дошёл.       Снизу слышится «Ох, мамочки, родненькие!» от главной поварихи замка и топот убегающих ног, а глазам основных действующих лиц предстаёт Златомир в своей золотистой форме целителя с большим количеством карманов и с прочно обвивающими его руки тканевыми белоснежными нарукавниками.       — Кого-то подлатать уже надо?       Филипп, быстро заприметив, что Аланмир чуть отвлёкся на прибывших братьев, резким движением буквально вырывает из его руки свёрнутый свиток и резво отходит подальше. Юноша по инерции чуть не летит вниз со ступенек, почти впечатываясь всем телом в Филиппа: сильно подальше тот отойти не успевает. Завязывается потасовка, в которой Аланмир слишком уж отчаянно пытается забрать из рук противника бумагу, а тот успешно удерживает приобретение в своих руках, пока наконец не перебрасывает его, словно мячик, Ульриху со словами: «Вот, смотри сам!». Ульрих вопросительно вскидывает брови, с неприсущей ему неуверенностью прокручивая в руках свиток: в такую неприятную и смущающую ситуацию ему ещё попадать не приходилось.       — Ваше высочество? — обращается он к Аланмиру.       — Нет, — отрезает тот.       — Не слушай его. Да. Открой его! — настаивает его король.       Между Ульрихом и Аланмиром словно бы происходит короткий немой диалог, и, вполне оценив степень отчаяния и мольбы во взгляде своего ученика, Ульрих мягко вручает в его руки неразвёрнутый свиток. Бумага вновь оказывается стиснута бледными прохладными пальцами и снова безжалостно начинает трястись в руках принца.       — Ты! — выкрикивает Филипп и с обвинением тычет пальцем в главу своей охраны. — Ты хоть понимаешь, как я могу сейчас это расценить?       Ульрих вздыхает, и в этом вздохе явно обозначается многолетняя усталость и смирение.       — Ваше величество, я абсолютно убеждён, что принц Аланмир не имеет никакого отношения к покушениям на вас.       — Конечно, не имеет! — восклицает Дамир, становясь рядом с братом и переводя недоумённый взгляд с него на своего лучшего друга. Ни для кого не являются секретом неприязненные отношения между Филиппом и Аланмиром, но такие кощунственные обвинения уже как-то выходят за грань разумного, по меркам наследного принца. — Филипп? Объяснись, пожалуйста.       Филипп уже было открывает рот, чтобы высказаться, как Дамир достаточно жёстко его перебивает, добавляя:       — И, когда будешь объяснять, помни, что ты находишься во Дворце Королевства Мира и сейчас выдвигаешь крайне серьёзное обвинение, которое затрагивает моего младшего брата.       Филипп закрывает рот и с мгновение, прищурившись, смотрит на Дамира. Тот взгляда не отводит тоже. А Аланмиру впервые с давних, детских ещё лет нестерпимо хочется обнять своего старшего брата и разреветься у него на плече. Давно он не испытывал такой оглушительной смеси признательности, любви и нежности к Дамиру. Но, естественно, Филиппу нужно всё испортить, безвозвратно и неумолимо. Потому что, даже если тон его голоса смягчается и в нём наконец-то проскальзывают некоторые нотки вежливости, это не отменяет факта того, что произносимые слова и их смысл жалят точно так же больно и, как всегда незаметно для всех, оставляют те же мелкие порезы на душе одного конкретного по-дурацки влюблённого человека.       — Прости, — тут, конечно, Филипп обращается не к Аланмиру, а к Дамиру, — я постараюсь без перехода на личности и объясню ситуацию.       Аланмир фыркает и старается придать своему лицу абсолютно незаинтересованное выражение, внутри обмирая от страха, тревоги, стыда и смущения. Если Филипп сейчас скажет всё, как есть… Он пока мучительно пытается придумать, что же ему делать в такой ситуации и как выкручиваться.       — Я зашёл в библиотеку и увидел, что Аланмир изучает наше генеалогическое древо. Наше — я имею в виду, королевской семьи Солнца.       Дамир щурит глаза, явно уже злясь на такой неблаговидный предлог для нападок. Маленький смешок доносится со стороны Златомира. Один Ульрих не спешит делать какие-то торопливые выводы, так как посвящён в куда большее количество информации, чем два принца Мира.       — Мне показалось это странным, но лишь немного, — продолжает Филипп, словно не замечая реакции окружающих, его глаза неотрывно следят за Аланмиром будто за дичью, которая вот-вот попадёт в силки. — Я лишь поинтересовался, что он делает и какую информацию хочет найти на нашем древе, и вот тут реакция вашего принца меня крайне удивила: он очень поспешно спрятал от меня свиток с древом и отказался отвечать на мои вопросы. Не кажется ли вам это подозрительным?       Дамир пытается что-то сказать, но тут уже Филипп его перебивает.       — Мне показалось! Это, в конце концов, древо нашей семьи. Поэтому я взял посмотреть эту бумагу, — он небрежно показывает рукой в сторону злосчастного свитка, зажатого в руке Аланмира. Тот стискивает предмет ещё сильнее, хотя кажется, что держать крепче просто невозможно.       — Взял? — скептически бормочет под нос Ульрих, но Филипп не удостаивает его и взглядом.       — И что, вы думаете, я там увидел? Подрисованного второго претендента на престол, прямо рядом с собой. Человека, которого на нашем древе и на нашей линии престолонаследия никогда не было и быть не может. Тем не менее он явно присутствует на этой бумаге, которую так скрывает ваш принц. Потому что именно он, согласно этому фальшивому документу, и является одним из наследников нашего престола после меня. Наравне, чёрт побери, со мной! И вы посмеете мне сейчас сказать, что это совсем не подозрительно?       Вновь распалённого Филиппа слышат те немногие подслушивающие, которые остались даже после мягкого разгона Златомиром, и, дружно охнув, многозначительно замолкают, пытаясь за спинами всех действующих лиц рассмотреть собственного принца, которого обвиняют в чём-то явно очень серьёзном. С лица же Аланмира пропадают все краски разом, и выглядит он с дрожащими губами и начинающими слезиться глазами как смертельно больной человек. Он в шаге от того, чтобы расплакаться и убежать от ужасного смущения, стыда и беспомощности, которые испытывает, но, как бы ему ни хотелось это сделать, он понимает, что тем самым окончательно потеряет всякое лицо и фактически признается во всех мыслимых и немыслимых грехах. Приходится, буквально сжав зубы, терпеть и пытаться срочно взять себя в руки, чтобы найти хоть какие-то слова, способные вернуть каплю достоинства.       Ульрих чешет небритый подбородок, лишь слегка озадаченный, в отличие от всех остальных. По степени спокойствия с ним может сравниться разве что Златомир, но того сложно шокировать даже самой скандальной, самой невероятной новостью. Дамир секунду молчит, явно переваривая услышанное и пытаясь как-то уложить в голове, потом оборачивается и вопросительно смотрит на своего младшего брата. Вопросительно, но не жёстко, словно бы приглашая высказать свою точку зрения.       Аланмир, поборов странный порыв спрятать лицо в ладонях, бормочет, глядя в глаза Дамиру:       — Это совсем не то, что он подумал. Я давно это нарисовал, лет пять назад.       — И как это тебя оправдывает? — тут же вставляет Филипп.       — Филипп! — Дамир, не выдержав, поднимает голос, и окрик звучит довольно жёстко и внушительно. — Ему было лет пятнадцать. Тебе перечислить всех подростков наших королевств, которые хоть чуточку в тебя влюблены? Я не удивлюсь, если такие фантазии возникают периодически у доброй сотни человек. Ты выдвигаешь обвинения на пустом месте!       — Точно, — поддакивает Ульрих, чтобы не оставаться в стороне и как-то уже завершить всю эту крайне неприятную сцену, утащив Аланмира под шумок куда-нибудь подальше — ему явно это необходимо. — Он же не предпринимал никаких действий, чтобы, так сказать, воплотить это в реальность! Никакого злого умысла, просто невинные детские фантазии.       Говорит и тут же понимает по лицу Аланмира и глазам Филиппа, что крупно промахнулся. На нижних этажах слышится какой-то грохот, что-то несколько раз звякает и затихает, на очень короткое мгновение все отвлекаются, прислушиваясь, и лишь Ульрих не сводит внимательного и обеспокоенного взгляда со своего ученика. Он пытается понять, когда будет та самая точка невозврата, когда Ариэль не сможет больше контролировать свой дар, и нужно ли дожидаться этого момента или тащить принца куда подальше уже сейчас.       — Никаких действий? — переспрашивает Филипп с сарказмом и кидает злой взгляд на Аланмира. — Если ты никому ничего не говорил, ладно, я бы тоже молчал, но сегодняшняя ситуация раскрыла мне глаза на всю глубину твоего замысла. И как давно, чёрт возьми, ты этот коварный план вынашивал?       — Да не было никакого замысла! — выкрикивает уже вполне отчаянно юноша, стараясь перебить.       — Я действительно думал, — не обращая внимания на слова Аланмира, продолжает Филипп, — что у тебя, знаешь, эдакая подростковая влюблённость в меня. Бегаешь хвостиком, расспрашиваешь о чём-то, в семью влезаешь. Поэтому не то чтобы воспринимал слишком серьёзно твои попытки стать моим партнёром и достаточно мягко тебе отказал в первый раз. В конце концов, ты действительно был по сути ещё ребёнком тогда.       Аланмир чувствует, что впервые в жизни опасно близок к тому, чтобы некрасиво грохнуться в обморок на глазах у всех. Он усиленно вглядывается в мыски своих ботинок, не в силах поднять взгляд ни на кого из присутствующих: никто из них не знал об этом, а кто-то даже, возможно, не догадывался о его чувствах по отношению к Филиппу. Ульрих где-то рядом поражённо выдыхает, и он чувствует всеми оголёнными сейчас поджилками проницательный и немного сочувственный взгляд учителя на себе.       Что-то внутри бешено ворочается, требуя выхода, каких-то действий, требуя дать отпор, сделать так, чтобы эта боль и всё это прекратилось. Аланмир знает, что не может отпустить себя, потому что последствия непредсказуемы и опасны, а если кто-то из присутствующих сильно пострадает по его вине, он никогда себя не простит. Поэтому все внутренние силы и волю принц пытается направить на сдерживание самого себя, попутно стараясь уловить тот момент, когда уже просто нужно бежать.       — Филипп! — предостерегает остро всё чувствующий и дипломатичный Дамир. Его разрывает от любопытства и одновременно беспокойства, недостаток достоверной информации смущает и вызывает чувство беспомощности: как защитить брата в сложившейся ситуации он быстро придумать не может. Взгляд его обращается к Златомиру — вдруг тот как-то сможет дельно разрулить всё это — но тот понимает его по-своему (впрочем, как обычно).       — Ты признавался Филиппу в любви? В самом деле? Это довольно смелый шаг, молодец! — Златомир от души хлопает понурого младшего брата по плечу, словно бы и не замечая его состояния. Аланмир хмурится и дёргает плечом, пребывая в смешанных чувствах по поводу такого своеобразного одобрения.       — Мне было шестнадцать, — бурчит Аланмир.       — А потом в девятнадцать, несмотря на мою очевидную незаинтересованность, ты делаешь мне предложение! — перебивает Филипп.       — Ты сделал ему предложение? Серьёзно? Подожди, это в прошлом году было, что ли?       — Златомир! — хором прикрикивают Дамир с Аланмиром.       — Что? Мне просто любопытно, — разводит руками Злат.       — Это не то время и не то место, чтобы выяснять… — качает головой Дамир, но выглядит при этом крайне смущённо и не очень уверенно.       Атмосфера слегка разряжается, и, за что Аланмир всё-таки действительно благодарен своему менее дипломатичному и чуть менее эмоционально вовлечённому брату, Дар Ариэль чувствует, что его носитель находится не в полностью враждебной обстановке, и слегка ослабляет внутреннее напряжение, которое приходилось сдерживать из последних сил.       При этом сам юноша чувствует себя преотвратно. Он думал, что в некотором роде смирился с безответностью своих чувств ещё год назад, получив совсем не такой мягкий и дипломатичный отказ, как в шестнадцать. Вспоминая сейчас тот неловкий и некрасивый момент, он смутно осознаёт, что и время, и обстановку для объяснения выбрал из рук вон плохо — можно было и не ждать, что его выслушают. Однако непрекращающаяся подозрительность Филиппа, его раздражение и ненависть, направленные на него, по-прежнему причиняют немалую боль. Он не знает, как доказать свою невиновность, откровенно говоря, у него уже почти нет сил и желания это делать. Чувствуется, что вот-вот наступит какая-то точка, какой-то срыв, когда будет всё равно, и ниточка, которая связывает их с Филиппом, уже достаточно истончившись, порвётся окончательно. Аланмир и ждёт, и боится ощущения этой свободы.       — Ваши обсуждения не имеют никакого отношения к делу! — продолжает гнуть свою линию Филипп. — Что вы собираетесь предпринять?       Дамир вздыхает и переводит обеспокоенный взгляд с Филиппа на Аланмира: были бы это посторонние люди, отрешиться от ситуации и прийти к какому-то компромиссу было бы в разы проще. Наследный принц больше всего в данной ситуации хочет защитить своего младшего брата от явно надуманных обвинений, но он также понимает, что, если сейчас сделает это более откровенно, Филипп придёт в ещё большую ярость, а это вполне может грозить скандалом и уже официальными обвинениями со стороны короля Солнца. В последние годы несдержанность и даже некоторая эмоциональная нестабильность Филиппа начинают вызывать нешуточное беспокойство.       — Филипп, — пробует доброжелательно обратиться к нему Дамир, — мы можем как-то перенести этот разговор с лестницы в более подходящее место? Мы сейчас выясняем отношения как разбойники на дороге, а тебе нужно немного успокоиться и слегка остыть.       Дамир понимает, что последнего произносить точно не следовало. Лицо Филиппа приобретает отчётливый бордовый оттенок, в тёмных глазах зажигается очень нездоровое и пугающее пламя:       — Остыть? Мне нужно остыть? В то время, как твой брат задумывает меня убить?       — Я не задумывал… — вклинивается было Аланмир, но тут же оказывается перебит.       — И какой план ты вынашиваешь теперь? Понял, что не сможешь меня добиться, и решил что? Переключиться на Софию и Стеллу? Избавиться от меня, взять в жёны одну из них, совершить переворот в моём Королевстве?       — Хранитель, какую же чушь ты несёшь! — морщится Аланмир.       — Ты всерьёз считаешь, что такой, как ты, сможет удержаться на престоле? Чтобы быть правителем, нужно нечто большее, чем красивая мордашка и талант к плетению разнообразных интриг.       — Филипп, — сквозь зубы предупреждающе рычит Дамир.       — Единственное, на что тебя может хватить — это исподтишка избавиться от меня да очаровать кого-то из моих сестёр. Потом ты очень быстро сдуешься и не протянешь на любом престоле и месяца, как от тебя точно так же избавятся. Быть правителем — это не бренчать на скрипке время от времени и не плести вокруг себя паутину лжи, в которой сам путаешься, это совсем другой уровень ответственности и способностей, к которому тебе с твоим отношением никогда не дотянуться.       Филипп продолжает что-то говорить, его рот открывается, глаза не перестают следить за Аланмиром, а кулаки судорожно сжаты, и весь он похож на готовую к смертельному прыжку кобру. Однако слова его уже никому не слышны.       Наступает оглушительная, мёртвая тишина. Ни звука, ни шороха, ни колебания воздуха.       Весь замок словно бы продолжает по инерции жить, вертеться, двигаться, но вся живая картинка становится абсолютно немой.       Только Аланмир ещё что-то слышит, и это что-то — лишь звук собственного дыхания и тугой, надрывный стук мёртвого сердца.       Нить обрывается.       «Что такого я нашёл в тебе? Почему я любил тебя все эти годы? Я был слеп или просто обманывал самого себя? Сколько ещё обидных, злых слов ты скажешь мне, прежде чем вместо любви я почувствую ненависть? Станет ли мне легче, если я буду ненавидеть? Мне не хотелось бы испытывать это чувство по отношению к тебе. Но оставишь ли ты мне выбор?»       Краем сознания Аланмир чувствует, как чьи-то сильные и в достаточной степени знакомые руки трясут его за плечи. Зря. Он не может сказать, что потерял контроль над своим Даром — не сейчас. Сейчас он отпустил Дар, и вполне осознанно. Учитель зря волнуется.       Аланмир дёргает правым плечом, не посмотрев на Ульриха, однако тот, словно уловив посыл, резво отпускает его из своей хватки. Несколько шагов, которые разделяют их с Филиппом, словно наполнены плотным и напряжённым воздухом, прямо как их отношения. Король молчит. Собственно, ничего другого ему и не остаётся. Как и остальные присутствующие, он может лишь молча и ошарашенно смотреть на приближающегося к нему Аланмира. Вот его слова слышат, как ни странно, все, словно только их и пропускает воздух. Он произносит их в лицо Филиппу, не отрывая глаз, почти соприкасаясь с ним носами.       — Я больше никогда не оскорблю тебя никаким предложением. И больше никогда не подойду к тебе слишком близко. Возможно, так тебе будет спокойнее. Ты абсолютно свободен от меня и от моих чувств, всегда был. Но с этого момента держись тоже от меня подальше, или я за себя не ручаюсь. Я могу убить тебя в любой момент, и никто не сможет мне помешать, — Аланмир отстраняется, но не отводит взгляда, — но тебе, кажется, не дано понять, что при этом я один из действительно немногих людей, которые никогда не желали тебе смерти и вообще каких-то неприятностей. С твоим характером тебе стоило бы научиться этих людей ценить.       От тона, каким произнесена эта маленькая речь, по затылку Филиппа пробегается холодная волна мурашек, и он судорожно сглатывает, не сразу сообразив, что ответить. А когда уже было открывает рот, чтобы что-то сказать, принца рядом нет, лишь его прямая и жёсткая спина удаляется вниз по лестнице. Никто не останавливает его, но все смотрят вслед. Ульрих незаметно с облегчением переводит дух: он был уверен, что дело пропащее и без серьёзных травм и потерь из этой ситуации они не выйдут, а потому бесконечно рад, что недооценил своего ученика.       И, как только спина Аланмира скрывается из виду, на всех, словно водопад, вновь обрушиваются звуки, шорохи, движения, колебания, так что тут же хочется зажать себе уши ладонями. После такой оглушительной тишины всё воспринимается как нечто чужеродное и слишком громкое.