Ариэль

      — Аланмир...       Юлиан расстроен и немного напуган, чуть озадачен и чересчур обеспокоен. А его друг в это время пытается впихнуть в объёмную сумку (ещё одна закрытая и очень плотно набитая стоит на кровати рядом) чехол со своей скрипкой. Сила не помогает, хитрость тоже, чехол просто не лезет. И сейчас Аланмир старается сосредоточиться именно на этом, простая бытовая проблема.       — Аланмир, — ещё раз жалобно тянет Юлиан, однако добивается только угрюмого взгляда исподлобья, — открытие Фестиваля уже через два дня. И бал… Ты что, пропустишь бал? Ты никогда не пропускал бал. И Фестиваль никогда не оставался без его главного организатора и артиста!       — Всё когда-то бывает в первый раз. И в этом году я изначально не планировал быть «главным» артистом, у нас очень насыщенная и талантливая программа с огромным количеством выступлений. Никто и не заметит, что меня не будет!       Юлиан кидает взгляд, наполненный скепсисом, на Аланмира, но тот, стоя спиной, ничего не замечает.       — Я не могу, Юлиан, сейчас мне очень надо побыть подальше от Филиппа и даже от братьев, мне почти хочется что-то уничтожить при любой встрече с ними. Я чувствую жуткую злость, сам не знаю, почему. Точнее, про Филиппа-то понятно, но меня сейчас раздражает даже Дамир. Дамир! Он по определению не может вызывать раздражение.       — Ну почему… Он иногда бывает слишком, м-м-м, обеспокоенным, волнующимся. Это может раздражать, наверное?       — Да. Да, может быть. Я чувствую, что они хотят со мной поговорить по душам, знаешь, обсудить всё произошедшее. Братья, я имею в виду. И родители. Бегать от них всех по замку довольно сложно, — Аланмир наконец смотрит на Юлиана и устраивается на краю кровати, похлопав по месту рядом с собой. — Я не чувствую себя готовым к этому разговору, поэтому, боюсь, из него ничего хорошего не выйдет.       Юлиан аккуратно садится рядом с другом и начинает разглаживать складки на покрывале, словно те не дают покоя его чувству прекрасного.       — Например, пятьдесят испорченных инструментов?       Аланмир стреляет резким взглядом, но тут же согласно и смущённо хмыкает: отрицать ущерб, нанесённый им во время угнетающей сцены на лестнице, бесполезно. Больше всего хочется эту сцену стереть из памяти напрочь, жаль, что память работает почти с точностью до наоборот и запоминается лучше всегда всё самое худшее.       — Да, например. Я боюсь, что даже и хуже. Я сейчас не могу искренне поклясться, что держу свой дар под контролем, это значит, что в некотором роде я могу быть опасен.       — А что, бывают моменты, когда ты можешь поклясться, что держишь его под полным контролем? — скептицизм так и улавливается в голосе Юлиана.       — Ты пытаешься меня разозлить? — злости, однако, в голосе юноши не слышится.       — Да нет, вроде как пытаюсь отвлечь, — сверкает добродушной улыбкой друг, — и показать, как я буду скучать по тебе и твоей музыке.       — Особенно по музыке, да? — улыбается уже более расслабленно принц.       — Ну, никто не в силах делать с музыкой то, что делаешь ты. Это магия и искусство, нечто неповторимое и оттого очень и очень ценное.       Аланмир по-настоящему сильно смущается довольно редко, так как с детства к комплиментам привычен — как искренним, так и крайне наигранным — а потому чаще смущается тоже в наигранно-вежливой манере. Но порой, как сейчас, когда крайне приятные слова звучат из уст человека, чьё мнение действительно ценно, искренно и важно, он не может подобрать достойных слов в ответ и только и способен что легонько тыкнуть в бок Юлиана в попытке справиться с эмоциями.       — Перестань!       — Ой, да ладно! Пора бы уже привыкнуть. Одно скажу: без твоей музыки этот Фестиваль будет совсем не таким замечательным.       — Не драматизируй.       — Отнюдь. Сам увидишь, когда вернёшься: все будут только и говорить о том, как тебя не хватало на этом празднике жизни, зуб даю.       Они немного молчат, прислушиваясь к приглушённым звукам по всему замку, которые всегда сопровождают подготовку к такому масштабному событию, как Фестиваль. Оба они чувствуют, что должны находиться не здесь, словно пылящийся в шкафу до лучших времён драгоценный сервиз, а там — в гуще событий, в эпицентре праздника. Должны бы испытывать, как обычно, радость и предвкушение от предстоящего Фестиваля. Но — не получается. Аланмира съедает какофония самых разных чувств, ни одно из которых нельзя назвать приятным: он зол, раздражён, обижен, чувствует тревогу и беспокойство, ощущает и стыд, и вину. Юлиан, видя состояние лучшего друга и будучи крайне эмпатичной личностью, не может не переживать тоже.       — Что насчёт возможного покушения на Филиппа?       Он никогда не назвал бы при посторонних и при самом Филиппе его по имени, но с Аланмиром можно опустить приличия, слишком уж много и часто они обсуждают между собой короля Солнца. Принц вздыхает.       — Если я пробуду здесь ещё немного, я сам буду готов совершить на него покушение.       Юлиан не кажется даже на толику впечатлённым и верящим в высказывание, поэтому Аланмир устало добавляет.       — Я буду в Летени.       — О!       Летень — небольшой торгово-ремесленный городок километрах в шестидесяти к югу от Замка и Столицы. Никакой особой культурной ценности, с количеством жителей, не превышающим пару тысяч человек, в основном торговцами, ремесленниками и фермерами. Жители Летени невероятно гордятся своим близким расположением к Столице, часто приезжают со своими товарами на главную рыночную площадь и фактически «сбагривают» все свои изделия, продукты и услуги жителям Столицы и Замка. Так все довольны, и в накладе никто не остаётся.       Принца Аланмира любят в Летени чуть больше остальных членов королевской семьи, так как тот частенько выбирается на прогулки в этот маленький городок и устраивает спонтанные, не лишённые чистой импровизации концерты среди жителей. Он является своего рода местной музыкальной знаменитостью и только во вторую очередь принцем, что Аланмиру безумно импонирует.       Юлиан, с одной стороны, выглядит менее обеспокоенным, но, с другой, более озадаченным.       — Ты же сказал, что хочешь побыть подальше?       — Просто не рядом. Мне нужно сменить картинку и не встречаться с Филиппом какое-то время. Чтобы разобраться в себе. О том, что я еду именно туда, знают только Ульрих с Легионом и теперь ты.       Аланмир многозначительно смотрит в глаза друга, и тот энергично кивает, негласно подтверждая, что никому не обмолвится о местопребывании принца.       — С перемещателями во время Фестиваля будет напряжёнка, — замечает Юлиан. — Если что-то…       — Я договорился с Крисом, — перебивают его, — если что-то произойдёт, он сразу переносит меня сюда. В целом я рассчитываю, что Легион с Ульрихом справятся. Ну и нашей страже я оставил несколько указаний.       Слишком хорошо зная Аланмира, Юлиан скептически хмыкает.       — Только страже?       Принц улыбается и пожимает плечами.

* * *

      — В каком смысле ты уезжаешь? — глаза Софии недоумённо расширяются. — Куда? Зачем? Вот прямо сейчас?       — Софи, — мягко останавливает её сидящая рядом за вышиванием Стелла.       Аланмир надеялся застать двух сестёр в музыкальной комнате после завтрака и не ошибся: Софи разучивала новую довольно сложную композицию на фортепиано, в то время как Стелла составляла ей компанию на пуфике рядом.       — Это всё из-за Филиппа, да? — тут же начинает злиться Софи и резко вскакивает из-за инструмента. Темперамент её не позволяет долго мусолить слова или предаваться длительным размышлениям, она всегда предпочитает решать всё действиями.       Аланмир разводит руками и пытается придать своему лицу мягкое, утешающее выражение: врать в лицо подруге бесполезно, но и быть поводом для размолвки между братом и сёстрами он не хочет.       — Конечно, это из-за него! — Софи так сильно захлопывает крышку пианино, что оно жалобно гудит. Аланмир укоризненно качает головой, но ничего не говорит, памятуя, что совсем недавно вывел из строя гораздо больше инструментов (уж точно не ему сейчас делать замечания о бережном отношении к ним).       — Тогда мы уезжаем с тобой!       Юноша быстро моргает несколько раз, открывает рот, закрывает и беспомощным взглядом обращается к Стелле. Та хладнокровно пожимает плечами.       — Ну а чего ты хотел? Говоришь, что уезжаешь, хотя прекрасно знаешь, что ты — основная причина, по которой мы любим ваши Фестивали, главная причина нашего приезда. Во-первых, нам бы хотелось больше времени провести именно с тобой.       София, скрестив руки на груди, энергично кивает.       — Во-вторых, если ты собираешься пропустить весь праздник и всё веселье и погрузиться в грусть, тоску, печаль и одиночество…       Аланмир морщится так, словно разом съел пол-лимона, а не услышал вслух произнесённые собственные мысли и чувства.       — … не думаешь же ты, что мы позволим тебе это сделать? — заканчивает за сестру Софи, сверкая искренней и полной энтузиазма улыбкой.       Принц жмурится и с силой трёт глаза. По-хорошему, стоило предвидеть подобный исход разговора, но он не предвидел, что показательнее многого другого говорит о его расшатанных нервах и нестабильности. Аланмир подтаскивает к себе ещё один пуфик на колёсиках и, устало плюхнувшись на него, присоединяется к Стелле. София тут же подходит ближе и покровительственным жестом кладёт руки ему на плечи, крепко сжимая.       — Мы тебя не бросим! Мы такой праздник заделаем в этом вашем…подожди, а куда ты едешь?       Возможно, только возможно, взять с собой сестёр — не такая уж и плохая идея. Так думает Аланмир, когда губы, вопреки его воле, складываются в облегчённую и неуверенную улыбку.

* * *

      Ульрих, облокотившись локтями о перила облюбованного им в качестве хорошего наблюдательного пункта балкона, хмуро наблюдает за удаляющимися от Замка по южной дороге всадниками. Прелести верховой езды Ульрих не признаёт, предпочитая быстроту перемещения перемещателей, но кому-то вроде Аланмира и Софии иногда нравится почему-то путешествовать верхом. Что-то там о возможности увидеть новые места, почувствовать дух приключений и насладиться дорогой, Ульрих особо не вникает.       Обстановка в замке после почти побега Аланмира с сёстрами Филиппа явственно накаляется, некоторые факты и настроения уже невозможно скрывать от короля и королевы, которые требуют (в кои-то веки действительно сурово и жёстко) вечером за ужином дать объяснения по поводу всего происходящего. Хоть требование и касалось формально их сыновей — Златомира и Дамира — все понимают, что с Филиппа спрашивают не меньше.       Конечно, говорить о том, что отношения между двумя королевствами трещат по швам, не приходится. Обе королевские семьи уже давно и прочно породнились между собой как духовно, так и вполне материально: жители спокойно мигрируют из одного королевства в другое, работают то тут, то там, разрабатываемые в последние годы обеими королевскими семьями общие по некоторым важным позициям законы и правила, которые могли бы действовать на всей территории обоих королевств, в обществе получают больше поддержки, нежели недовольства. Конечно, в Королевстве Солнца жители проявляют более активный интерес ко всем нововведениям, им жизненно необходимо чем-то «гореть»: то ли новым законом, то ли каким-то происшествием, то ли идеей или изобретением. Равнодушным там остаться редко кому удаётся. В Королевстве Мира люди гораздо консервативнее, однако новшества принимают с большим энтузиазмом, если идея этих новшеств исходит от королевской семьи, с фундаментальным доверием к которой, кажется, уже рождаются маленькие жители. Это доверие, надо сказать, несколько поколений королевской семьёй очень ценится и вполне оправдывается.       Однако, даже если непосредственно отношениям между королевствами ничего серьёзно не угрожает, слухи о первом настоящем конфликте с участием двух семей — не то, что можно просто проигнорировать.       Ульрих беспокоится за Филиппа: в последнее время тот совсем не похож на себя прежнего, он будто озлобился на всех и вся, стал ещё подозрительнее и раздражительнее. Конечно, убийство отца, ненормальное количество покушений на него самого, постоянная жизнь в страхе за свою жизнь и жизни родных — такое сведёт с ума кого угодно. Ульрих лишь отчаянно работает, расследует, ищет, допрашивает и роет носом землю, только чтобы отыскать всех внутренних врагов короля и позволить наконец королевской семье спокойнее дышать и жить. Но время истекает, непонятно какое именно время и на что, но в воздухе буквально чувствуется неумолимый обратный отсчёт до чего-то неотвратимого.

* * *

      По правую руку от короля Благомира ровно сидит Дамир, по левую — его жена, королева Милада (по совместительству Главная Фея Королевства). Златомир занимает какое-то не очень понятное место за столом, где-то посерединке между своими родителями и братом и хмурым, напряжённым Филиппом. Ульрих, сложив руки на груди, стоит возле распахнутого настежь окна, одним глазом приглядывая за дверью, другим — за обстановкой в комнате, а периферийным зрением отслеживая оконный проём. Из всех присутствующих в своей тарелке и на своём месте ощущает себя по какой-то ему только известной причине лишь Златомир.       — Всё это получилось очень нехорошо, да … очень нехорошо, — подводит итог, устало вздыхая, Благомир. Он выглядит в своём официальном королевском синем камзоле и начисто выбритый представительно и даже немного грозно, но вовсе таковым себя не ощущает.       После сумбурного, крайне необъективного рассказа всех присутствующих молодых людей королевской чете нужно некоторое время, чтобы уложить произошедшее в голове и прийти к какому-то решению. Обычно дружелюбное и моложавое лицо Милады сейчас осунулось, и она действительно выглядит на свой возраст: Аланмир — её маленький любимец, даже если никто никогда не признает этого вслух, потому что с кем, как не с ним, можно обсудить и моду, и музыку, и театр, поделиться чисто женскими переживаниями, которыми делиться почему-то именно с младшим сыном никогда не стыдно. И сейчас всегда добрый и всепрощающий нрав королевы подвергается серьёзному испытанию — никуда нельзя деться от вспыхивающего внутри гнева и злости по отношению к королю соседнего государства. Поэтому Милада молчит. Молчание, впрочем, настолько красноречиво в данной ситуации, что даже Филипп чувствует стыд и вину, что уж говорить о Дамире, который всегда чутко реагирует на родительские эмоции и которого крайне редко укоряют в чём-либо серьёзном.       — Какие у вас будут предложения по урегулированию этой ситуации, молодые люди? — король в жесте молчаливой поддержки сжимает ладонь своей жены, не сводя настолько сурового взгляда, насколько может его изобразить, с Дамира и Филиппа.       — Я не стану перед ним извиняться! — тут же вскидывается Филипп.       Дамир резко хлопает ладонью по столу так, что вздрагивают почти все, кроме Златомира, тот смотрит на происходящее сосредоточенно, но без лишнего напряжения и даже с некоторым ему присущим любопытством исследователя.       — Филипп!       — Не стану! Мне не нравится его поведение, почти похожее на преследование, о чём я ему говорил несколько раз во вполне вежливой и пристойной форме. Он сам виноват, но моё терпение закончилось. Я и так жду засады за каждый углом, подвоха в каждом слове, тут ещё и ваш младшенький на голову свалился! Я просто хочу, чтобы он от меня отцепился раз и навсегда. Как ещё мне донести эту мысль до его тугой головы?       — Филипп!       — Ну что?       Филипп вскакивает из-за стола, чуть не свернув по дороге свой стул, и нервно проходится из угла в угол. Сейчас он очень напоминает пойманного в клетку дикого зверя.       — Я не стану перед ним извиняться. Если он не будет меня трогать, я тоже не стану к нему придираться. На этом всё.       — Я думаю, Аланмир и так к тебе больше не полезет, как и обещал, — горько произносит Дамир. Он не может смотреть на своего лучшего друга, не может поднять глаза на мать, не представляет, как всё обернулось таким кошмарным образом и почему он вообще ни о чём не знал. Ощущать абсолютное бессилие и беспомощность хуже всего.       — Молодые люди, — старается мягко перебить их Благомир, — я надеюсь, вы понимаете, что дело тут уже не только в ваших личных взаимоотношениях, а в том, что на Фестивале всё это вдобавок к распространяющимся слухам грозит неплохим скандалом. И хорошо, если скандал будет нашим внутренним и не дойдёт до всех королевств, но что если дойдёт? Мы рискуем тем, что на эту ситуацию обратит пристальное внимание Королевство Воды, нам совершенно ни к чему подобное. У тебя, Филипп, всё это тоже может привести к непредсказуемым последствиям с учётом всей обстановки.       Ульрих, не признающий долгих разговоров не по делу и с презрением относящийся к ненужной полемике, считает своим долгом не очень вежливо встрять в разговор.       — Аланмир вернётся к балу вместе с Софией и Стеллой и весь бал будет здесь. Он также обещал периодически мелькать на Фестивале, чтобы минимизировать слухи и проконтролировать их. В этом мы точно можем на него положиться.       Златомир интересуется настолько нейтрально, словно речь совершенно о постороннем и неинтересном ему человеке:       — Вы таким образом утверждаете, что Аланмир — мастер по слухам и их распространению?       — По контролю их распространения, — уточняет Ульрих серьёзно, — это всё-таки немного разные вещи. Но среди всех моих знакомых я действительно не знаю никого, кто мог бы так же филигранно избежать скандала, как он. Если этого захочет, конечно же.       На Ульриха с искренним изумлением смотрят все присутствующие.       — Что за… — с вопросительной интонацией тянет Филипп, переводя взгляд с Ульриха на братьев Аланмира и обратно.       Королева искусно скрывает усмешку, скользнувшую по губам: уж она-то знает получше них всех, на что способен Аланмир, недаром в него влюблены жители всех четырёх королевств. Ирония судьбы, что её младший сын может очаровать кого угодно, кроме того единственного человека, которым очарован сам.       — Интересно, — в унисон своему другу бормочет Дамир и качает головой.       Король не даёт сбить себя с толку, хотя тоже немало изумляется уверенному утверждению Ульриха. Мысленно пообещав себе разобраться во всём непонятном позже и расспросить с пристрастием будто знающую больше остальных жену, он уверенно подводит итог.       — Хорошо. Если слухов и скандалов не будет, я оставляю на ваше усмотрение решение ваших личных взаимоотношений. Будьте благоразумны, пожалуйста, всё-таки вы уже давно не дети. Как бы мне ни хотелось безоговорочно принять сторону своего младшего сына, я не буду влезать в ваши отношения, потому что с трудом понимаю, каковы они, раз вылились в такую вот ситуацию. Мне грустно осознавать, что Аланмир недостаточно доверяет нам, чтобы поделиться своими проблемами, но, надеюсь, мы сможем обсудить с ним это по прошествии какого-то времени.       Дамир вздыхает, он никогда ещё за свои почти тридцать лет не чувствовал себя настолько неуютно и настолько виновато, всегда считая себя опорой, поддержкой и самым любимым старшим братом для Аланмира. Оказалось же, что он понятия не имел о действительно глубоких чувствах младшего, о его проблемах с Филиппом и, кто знает, о чём ещё. Пока отец переключается на Филиппа, он кидает аккуратный взгляд на Златомира, ища в его глазах своего рода отражение своих собственных чувств. И не находит. Даже если это вовсе не означает безразличие или равнодушие, становится только паршивее на душе.

* * *

      — Знаешь, за что больше всего я люблю твой замок в Летени? — задаёт риторический вопрос Софи, сидя на гладеньком, почти плоском валуне рядом с небольшим озером, которое прячется за стенами «замка» Аланмира. Так величать его дом в Летени может только Софи, потому что по факту это просто большой загородный коттедж, не больше.       Туфельки принцессы небрежно валяются чуть дальше в траве, а сама Софи, подвернув платье, болтает ногами в воде, пытаясь обрызгать сидевшую неподалёку Стеллу. Она даже волосы сегодня не убирала ни в какую причёску, а потому они непривычно раскиданы по её плечам и после нескольких порывов ветра уже выглядят прилично растрёпанными.       Где-то посередине озера из воды выныривает голова Аланмира. Принц поспешно моргает, легонько стукает себя по уху, попытавшись вылить из него воду, и отвечает достаточно тихо, несмотря на расстояние.       — Потому что здесь можно наплевать на приличия? — вопрос тем не менее без каких бы то ни было препятствий достигает ушей и Софии, и Стеллы.       — В точку!       — Когда это ты не плевала на приличия? — саркастично интересуется Стелла.       — Да ла-адно? — в голосе Софи слышится неподдельное возмущение допущенной несправедливостью. — На приёмах у нас дома я действительно не плюю на них! И при короле Благомире и королеве Миладе стараюсь не плевать.       — Мхм, — то ли соглашается, то ли сомневается сестра.       Вода здесь, в озере, несмотря на тёплые дни, ещё не успела прогреться к концу весны, и долго плавать не слишком комфортно, Аланмир и сам не знает, чего его понесло не совсем в сезон нырять, может быть, желание проветрить голову, в коем могла помочь прохладная вода. Впрочем, когда через четверть часа в голове остаются только фантазии о горячем чае и тёплом пледе, он считает миссию выполненной и предпочитает из озера поспешно выползти. Всё тело тут же покрывается мурашками, а мокрые бриджи, единственный неснятый предмет одежды, начинают неприятно липнуть к ногам. Аланмир с досадой выжимает воду из распущенных волос.       Стелла на берегу слегка краснеет и отводит взгляд, уткнувшись в книгу, открытую у неё на коленях, а Софи залихватски присвистывает и с силой ударяет пяткой по воде, окатив друга снопом брызг. Может быть, принцу и кажется, что сейчас он больше похож на бездомного кота, которого насильно окунули в таз с водой, однако кое-кому представшая картина явно видится привлекательной. Аламир благодаря постоянным тренировкам с Ульрихом и Легионом, а также любимым танцам в самом деле не может жаловаться на свою физическую форму.       — Ты — божественное создание! Если бы я была своим братом, я бы уже давно тебя разложила на…       — Софи! — в ужасе прикрикивает Стелла.       — Фу, скучно! Среди каких ханжей нам приходится жить, а, Алан?       Аланмир легко смеётся, поспешно растирая руки и плечи и оглядываясь в поисках полотенца. Стелла, кажется, готова либо провалиться сквозь песок со стыда, либо убить обоих бесстыдников. Её щёки и лоб покрываются горячим румянцем, и она, не зная, куда деть руки и всю себя вообще, прицельно кидает в едва одетого юношу полотенце. Тот ловит пущенный снаряд с изрядной ловкостью:       — Спасибо!       Стелла отвечает хмурым взглядом:       — Оденься.       Аланмир ухмыляется, но послушно обтирается полотенцем. Его одежда аккуратной стопочкой лежит возле Стеллы на песке под её присмотром, а потому относительно чистая и даже сухая, несмотря на все попытки Софи изменить это обстоятельство.       Когда Аланмир вновь завёрнут почти во все положенные слои одежды, а на плечах у него покоится полотенце, впитывая оставшуюся влагу с волос, вся троица вольно рассаживается на побережье озера, хрустя только что принесёнными фруктами. Софи ворует дольки яблока с тарелки на песке, не спускаясь со своего насиженного места: и песка на камне меньше, сидит она выше и может почти безнаказанно баловаться с волосами Аланмира, плетя из них влажные косички.       — Так ты не собираешься возвращаться во Дворец в ближайшее время?       Вопрос Стеллы адресован Аланмиру, но он лишь немного хмурится и угрюмо отмалчивается.       — Ну ты молодец! — громким шёпотом укоризненно произносит Софи. — Он пытается не думать о «сама знаешь ком», а ты так ненавязчиво ему напоминаешь!       — Глупость. Когда пытаешься не думать, всё равно будешь думать, я почти уверена, что мой вопрос не изменил бы ровным счётом ничего. Наша задача — оказать всевозможную поддержку Аланмиру, так? Я бы хотела в связи с этим понимать, что он планирует делать дальше, чтобы суметь поддержать в тех обстоятельствах, в которых мы втроём окажемся.       — Я вас просто обожаю! — растроганно бормочет Аланмир.       — Мы тебя тоже! — уверенно возвращает Софи и тянется обниматься, но быстро понимает, что может соскользнуть с камня, на котором располагается, и ограничивается лишь тем, что ласково взъерошивает волосы друга, который сейчас сидит чуть ниже неё на песке.       Озёрная гладь умиротворяюще спокойна. Здесь никогда нет ни волн, ни грязи, даже те немногие рыбёшки, которые обитают в этом живописном месте, кажется, плавают размеренно и тихо, не беспокоя окружающий покой. Рыбу ловить в этом озере Аланмир, конечно, всем запрещает.       Здесь хорошо думается и размышляется. И Аланмир соврёт, если скажет, что он никогда не думал на берегу этого озера о Филиппе, о своём к нему отношении, о своих чувствах и желаниях, о том, что же ему делать с абсолютно невзаимными чувствами и можно ли как-то от них избавиться, перерасти их. Но каким бы замечательным ни было это место, оно не может дать ответы на эти вопросы. Ответа нет у него и сейчас.       — Я не знаю, — честно произносит он, не глядя на девушек, но чувствуя всей кожей, что они очень внимательно слушают, — давайте попробую сказать вам завтра. Вся эта история, — он с досадой взмахивает рукой, — почти только что произошла, и я не могу выкинуть из головы почти ни мгновения из происходившего там. Сейчас..., сейчас я не хочу видеть его.       Они немного молчат.       — Ну, ничего удивительного, — бормочет Софи, — если бы я была на твоём месте, я бы его убила.       Аланмир фыркает и улыбается: рядом с Софией почти невозможно долго грустить и предаваться меланхолическим мыслям. «Я защищал его так долго, что это стало моей сутью, мне сложно представить, что я могу как-то навредить ему, не то что убить». Аланмир всегда был открытым в своих чувствах, настолько, насколько это возможно, и от самого себя он тоже скрываться не привык: его любовь к Филиппу явно не слишком…благотворна. Однако любовью быть не перестаёт.       София со Стеллой в комфортном молчании едят фрукты и перебрасываются тихими незначительными фразами, удивительно чутко ощущая, когда Аланмиру требуется немного личного пространства. Вокруг этого человека всегда словно нескончаемый праздник, всегда смех, веселье, улыбки и много-много людей. Кажется, что Аланмир никогда не устаёт смеяться, придумывать что-то новое, творить и создавать настроение, общаться с каждым так, словно собеседник — самый приятный и важный человек на много миль вокруг. И лишь действительно немногие близкие люди знают и понимают и другую сторону вечно яркого, экстравагантного, незыблемо улыбчивого и дружелюбного принца. Юноша перед сёстрами сейчас задумчив и выглядит немного усталым, выражение лица в этот момент делает его будто старше лет на пять, и сегодня на нём нет ни единой яркой детали в одежде (что действительно редкость!).       Аланмир прекрасно знает, что ни София, ни Стелла ещё ни разу в своей жизни не влюблялись. Что могло бы показаться довольно удивительным, если не знать девушек близко. Стелла и так не производит впечатление легко влюбчивого человека, посторонним она кажется достаточно замкнутой и холодной, и кто-то мог бы усомниться в том, что она способна на нежность, страсть и любовь. София же, наоборот, создаёт вокруг себя ауру влюблённости, и у неё действительно много поклонников как у себя в Королевстве, так и среди молодёжи Королевства Мира, при этом сама Софи никак не может взять в толк, что же это за чувство такое, которое она никак при всём желании не может прощупать и ощутить. Она отчаянно флиртует, она пробует целоваться, она может отпустить шутку или комплимент на грани пристойности — но всё это скрывает под собой жуткое желание понять, что же не так и почему она не ощущает всех тех эмоций и чувств, о которых так сладко написано в любовных романах и о которых можно услышать среди придворных (редко) и среди служанок (гораздо чаще).       Исходя из этого, Аланмир старается щадить чувства Стеллы, но при этом гораздо откровеннее говорит с Софией о своём отношении к Филиппу. Но сейчас у него есть вопрос, который он задавал себе самому в течение последнего года почти постоянно, вопрос, на который у него нет ответа, но ему нужно знать...       — Как думаете, сколько раз нужно получить отказ, чтобы действительно можно было сдаться?       Аланмир сидит спиной к сёстрам и потому не видит, как те быстро переглядываются и почти синхронно вздыхают. Софи, как самая тактильная в их троице (соревноваться в любви к прикосновениям с ней может только сам Аланмир), соскальзывает со своего "насеста", подбирается ближе к другу со спины и обхватывает его за шею, слегка повиснув, как обезьянка.       — Не кажется ли тебе, что, если ты стал задаваться таким вопросом, то, возможно, самое время как-то отпустить уже его?       Аланмир молчит, прикрыв глаза, но откидывается чуть назад к подруге, чтобы ей было удобнее обнимать, а ему чувствовать тепло этих объятий.       Стелла всегда старается дать объективную оценку, более беспристрастную, и, откровенно говоря, гораздо чаще, чем София, вспоминает о том, что речь идёт и об их брате тоже, а не только о лучшем друге.       — Если ты действительно хочешь знать моё мнение, — она делает ударную паузу, встречает уверенный и внимательный взгляд обернувшегося к ней Аланмира и кивает, продолжая, — тебе нужно получить отказ один единственный раз, но после того, как между вами не останется никаких тайн. Поговорить, раскрыть все карты, быть предельно искренним и честным. Если и после этого Филипп тебе откажет, даже не подумав, я первая буду готова признать его непроходимым дураком, упустившим своё счастье. И тогда, поверь, ты можешь с чистой совестью отдать своё сердце кому-то более достойному. Сейчас, извини, что говорю это вслух, хотя ты сам всё прекрасно понимаешь и осознаёшь, он видит, слышит и отказывает не тебе, а некоему человеку, которого видит вместо тебя. Он не знает тебя настоящего, а ты не показываешь ему. Так чего же ты хочешь? Он считает, что ты врёшь на каждом шагу, а ведь сам знаешь, как он относится ко лжи в любом виде, пока он так считает, он не сможет относиться к тебе лучше.       Под конец монолога на Стеллу уже смотрят внимательно и слегка удивлённо уже две пары глаз.       — Ого! Вот это речь! — восхищается Софи, сжав руки на Аланмире чуть сильнее, как бы приглашая его разделить впечатление.       Аланмир невнятно дёргает головой. Стелла пожимает плечами.       «Что мне ему сказать? Как это сказать? Мол, слушай, я влюблён в тебя с тринадцати лет, я посвятил мою недолгую пока жизнь тому, чтобы защитить тебя и твою семью. Я состою в Легионе, и мы с Ульрихом пытаемся на пару выяснить, кто организует все покушения на тебя. Я не вру тебе, просто много чего недоговариваю, и хочется, чтобы ты, наконец, смог увидеть разницу! Это даже в мыслях звучит не здорово, как я ему могу это сказать? Если бы мне кто-то сказал нечто подобное…».       Конечно, на месте Филиппа он постарался бы отказать как можно мягче и деликатнее, выразил бы признательность за искренние чувства, спросил, как может помочь справиться, может быть, но откровенно и честно сказал бы, что не чувствует того же в ответ. Ну, у Филиппа немного иной подход, но ведь он отказал, прямым текстом и безо всяких недомолвок. И если теперь Аланмир своими приставаниями начинает вызывать только раздражение, то кто же в этом виноват?       Он резко поднимается с песка и почти жёстко отряхивает брюки.       — Идёмте пить чай.