Ариэль

      — Вот ты где.       Не обнаружив Аланмира в его спальне после обеда, Златомир отправляется на поиски по всему замку и находит младшего брата прислонившимся к стене возле двери в подвал с темницами, где расположили временно всех схваченных преступников во время бала, а недавно ещё и младшую принцессу Солнца — Лию. Аланмир выглядит неважно, достаточно растрёпанным, измученным и словно совсем не спавшим, Златомир брата таким видел разве что в детстве во время болезней, травм или единичных эпизодов серьёзных мальчишеских драк. Лет с тринадцати Аланмир уже был образцом изящности, красоты, уверенности и грации.       «Настоящая сирена», — невольно улыбается мысленно Злат.       И, наверное, с того же времени Златомиру почти никогда не приходилось исцелять никакие раны брата. Кажется, он догадывается теперь, почему. Вовсе не потому, что этих ран не было.       — Выглядишь неважно, — констатирует он очевидное и приближается к брату почти вплотную, улавливая и неровный пульс, и, кажется, повышенную температуру.       — Чувствую себя также, — шепчет через силу и улыбается лишь уголками губ Аланмир, но тут же, расправляя плечи и отталкиваясь от стены, с насмешкой добавляет, — но, кажется, мне сегодня простительно выглядеть неважно.       — Не спорю, — кивает Златомир. — Сколько ты проспал, и как давно ты здесь?       Аланмир сдувается быстро и складывает руки на груди.       — А как же вопрос, что я здесь делаю?       — Этот вопрос зададут тебе другие, поверь мне, — Златомир без предупреждения хватает за горло, в самом что ни на есть буквальном смысле, брата, и тот вздрагивает от холодного прикосновения, закатывая глаза.       — У тебя вечно холодные руки, прежде чем хвататься за других…       — Умолкни, — ласково требует Златомир, — надо доразобраться с твоим горлом, а то ещё сутки будешь разговаривать с большим трудом.       Аланмир тяжко вздыхает и прикрывает глаза, расслабляясь и чувствуя, как целительная энергия брата марширует по коже и заполняет всё пространство в месте их соприкосновения, как разогревает кожу и плавно, мягко проникает внутрь, сквозь телесную оболочку, сквозь мышцы, щекочет горло.       — Не сглатывай, десять секунд, — врывается в сознание Аланмира тихий голос.       Тот слушается и старательно удерживает тёплый лечебный комочек энергии в горле, но спустя несколько мгновений першение становится слишком сильным, и Аланмир всё-таки прокашливается. Энергия Златомира рассеивается ещё где-то во рту.       — Скажешь что-нибудь?       — Что-нибудь? — переспрашивает Аланмир и благодарно кивает, чувствуя, насколько проще стало произносить слова.       — Отлично, с горлом разобрались. Теперь давай остальное проверю.       — Со мной всё в порядке, — уверенно заявляет Аланмир и на полшага отходит от брата.       Златомир не может сдержать печального вздоха от вида того, насколько это отступление выходит инстинктивным, почти неосознанным, от мысли о том, сколько всего в отношениях с братом им нужно будет с Дамиром исправлять. Последний, кстати, не заставляет себя ждать, появляясь из-за поворота.       — Вот вы где! Я бы подумал об этом коридоре в последнюю очередь, пожалуй, если бы по дороге мне не сказали, что видели, как Алан свернул к темницам.       Аланмир смущённо теребит мочку левого уха — милая, по-своему очаровательная привычка ещё с детского возраста. Он никогда не краснеет, но в слишком неловких или неудобных ситуациях этот жест сразу выдаёт его дискомфорт и нервозность. В детстве, надо признать, ситуаций, способных поставить в неловкое положение младшего принца, было достаточно много, но с возрастом их можно пересчитать по пальцам. Златомир снова вздыхает, умиляется где-то внутри, но вздыхает: нет ничего приятного в том, что разговор с ними у Аланмира вызывает неприятные ощущения. Он быстро переглядывается со старшим братом, подошедшим к ним с извечной улыбкой на лице.       Молчаливый диалог слегка затягивается, и между троими братьями всё-таки возникает неловкая пауза, которую все старались избежать. Начинает или, скорее, пытается начать разговор, конечно, Дамир:       — Ну… Алан?       И не слишком удачно, потому что, не дожидаясь продолжения, Аланмир выпаливает.       — Мне жаль. Мне очень жаль. Правда жаль. Я никогда не хотел скрывать это от вас, — он переводит взгляд со Злата на Дамира и обратно. — Не хотел скрывать ни от кого, правда. Но это было сложно. Я не хотел, не хотел, чтобы вы меня боялись и делали вид, что всё нормально, а на самом деле боялись. Или чтобы боялись близкие нам люди, друзья, да даже посторонние. Я просто не хочу, чтобы меня боялись.       Дамир пытается вклиниться в суматошно выпаленную речь, но Аланмир машет на него рукой.       — Я знаю, знаю, что вы не стали бы меня бояться. Но тогда я сам был просто в ужасе. Я сам безумно боялся этого…во мне. Я боялся покалечить кого-то нечаянно, я боялся испытывать сильные эмоции, потому что каждый эмоциональный всплеск мог привести к ужасным последствиям. Я думал, что я проклят этим даром…       Видя, как Аланмир сильно зажмуривается, стараясь сдержать слёзы, Дамир не выдерживает и быстро подаётся вперед, притягивая младшего брата в объятия. Он ничего не говорит, просто крепко обнимает и уверенно поглаживает по спине.       — Но мне помог Ульрих. Он тоже когда-то думал про свой дар так же и научил меня с ним жить, принимать его, не бояться использовать. Я ещё, ещё не всегда… то есть…       — Всё, угомонись, — вклинивается в спины обнимающихся братьев спокойный голос третьего, — устроил тут исповедь в таком эмоциональном состоянии, понимаешь ли. Мы с Дамиром, собственно, ничего даже не спрашивали и уж точно ни в чём тебя не обвиняем.       Дамир активно кивает, прижавшись щекой к растрёпанным волосам младшего брата, но пока молчит.       — Расскажешь нам всё по порядку потом, чувствую, история будет длинная, — Златомир хлопает брата по предплечью, которое оказывается доступным для телесного контакта, и Аланмир тут же шипит. — Погоди-ка, всё ещё болит?       И Златомир ещё раз, правда, чуть мягче, дотрагивается до того же места.       — Да ты издеваешься! — Аланмир с некоторой неохотой разрывает объятия с Дамиром, чтобы отойти подальше от прикосновений.       — Болеть уже не должно, возможно, немного неметь, но без болезненных ощущений.       — И обязательно надо было ещё раз ткнуть, чтобы проверить это?       — Ты сам сказал: «Со мной всё в порядке», — передразнивает Златомир. — «Я сирена, бессмертное существо, мне теперь ничего не страшно и все раны ни о чём».       — Я такого не говорил, и сирена — не бессмертное существо, — озадаченно парирует Аланмир.       — Ну так и я о чём. Раздевайся.       Дамир мягко улыбается. Он чувствует, что всё у них будет хорошо, что даже такая вроде бы крупная вскрытая тайна на самом деле не пошатнёт их отношений. Может быть, сделает эти отношения в конечном итоге крепче. Аланмир уворачивается от рук целителя Златомира, но уже шутя, понарошку, и Дамир знает, что не пройдёт и получаса, как младший будет обследован вдоль и поперёк, все травмы, раны и синяки будут найдены и вылечены.

* * *

      Ближе к вечеру очередного крайне выматывающего и тяжёлого дня в королевстве Мира (вернуться в родное королевство с каждым часом хочется всё больше) Ульриха ловит в коридоре его величество Благомир с извечной добродушной улыбкой на лице. Улыбаются Дамир с отцом жуть как похоже, и их улыбка может враз как успокоить и внушить уверенность, так и прошить ледяным ознобом и пригвоздить к месту. Сейчас чутьё воина вопит об опасности, поэтому Ульрих слегка напрягается, но виду старается не подавать.       — Ульрих, — кивает ему король и делает приглашающий жест рукой куда-то в сторону, — на пару слов.       В гостиной, куда его заводит Благомир, не слишком жарко благодаря теневому расположению комнаты и большим распахнутым настежь окнам. Как раз возле одного из окон в креслах сидят королева Милада и её старший сын. По обоим видно, что сон если и посещал кого, то лишь ненадолго. Ульрих устало трёт переносицу: он и сам не лучше. Королева и Дамир приветственно кивают и приглашают Ульриха присоединиться к их компании.       — Вы голодны, Ульрих? — мягко спрашивает Милада. — Уверена, что с самого утра ничего не ели. Давайте мы сейчас организуем небольшой перекус.       Повинуясь взгляду матери, Дамир поднимается, чтобы дойти до служебного звоночка возле двери.       — И не позовём Аланмира? — понимающе кивает головой Ульрих.       Что ж, нельзя сказать, что он не ожидал этого разговора.       — Аланмир поправляется, мы поговорим с ним позже, — кивает Милада.       — Что ж. Ладно. Полагаю, я задолжал вам объяснения и извинения.       Благомир усаживается в кресло напротив Ульриха и машет рукой.       — Нашей благодарности это также не отменяет. Вы очень многое сделали, очевидно, для Алана, но проблема в том, что мы сейчас даже не знаем, что именно вы сделали и как много, за что вас благодарить, а за что спрашивать. Мы не знаем почти ничего о нашем собственном сыне… Согласитесь, такое откровение выбивает из колеи.       — Как мы могли не знать? — качает головой Дамир, возвращаясь и усаживаясь рядом с матерью, складывается ощущение, что этот вопрос он уже задаёт себе не в первый раз.       — Аланмир — один из лучших мастеров маскировки в Легионе, скрыть какую-то тайну для него не проблема.       Ульрих тут же понимает, что, возможно, говорить этого не следовало вообще, потому что все три взгляда, устремлённые на него, сейчас выражают только подозрение, упрёк и обвинение. Не слишком поднаторённый в светских разговорах, он неуверенно добавляет:       — Однако ему было всегда тяжело скрывать эту тайну от вас, и…       — Для начала давайте проясним один момент, — решительно перебивает его Благомир. — Насколько я понял, полный дар Аланмиру и, собственно, вам открылся, когда ему не было и одиннадцати, верно?       Ульрих со вздохом кивает.       — Он был, по сути, ещё ребёнком. Я понимаю, почему он мог не хотеть рассказывать об открывшемся нам, понимаю, почему у вас появилось желание ему помочь. Но я не могу понять, с какой стати вы решили, что ребёнка, и не обычного ребёнка, а принца другого королевства, можно в таком возрасте взять на обучение в Легион и не поставить никого в известность об этом? Пусть даже он не сразу стал членом вашего элитного отряда, может быть, он был уже подростком, тем не менее… Подвергать его жизнь опасности ради сохранности жизни вашего короля? Чей это был выбор? Моего сына? Который, я так полагаю, в те времена переживал только открывшуюся влюблённость в …Филиппа. Вы действительно думаете, что у него был выбор? Чем вы думали, Ульрих? Чем руководствовались?       Внутри у Ульриха всё будто застывает: почему он не подумал об этом? Претензии и обвинения вполне обоснованны, но почему только сейчас до Ульриха доходит, насколько они обоснованны? У него нет ответа на вопросы, которые ему задал король, он сам хотел бы их получить.       — Я не знаю… — вырывается у него, и на секунду кажется, что Благомир сейчас его ударит, всё тело мужчины напротив на мгновение напрягается и готовится к чему-то, но потом он всё-таки сдерживает себя и подозрительно хмыкает.       — Не знаете?       — Дорогой, не спеши, — мягко произносит Милада, не отрывая взгляда от Ульриха. — Мне кажется, у него действительно нет ответа на эти вопросы. Тут возможно одно объяснение, не то чтобы оно полностью оправдывало в наших глазах всё произошедшее.       — Объяснение? Этому? Какое может быть всему этому достойное объяснение? — рычит Благомир, и даже его старший сын выглядит достаточно удивлённым редким для отца проявлением гнева и злости.       — Я использовал на Ульрихе свой дар, чтобы заставить его взять меня в Легион и позволить защищать Филиппа, — доносится уверенно от двери.       Никто не слышал, как дверь открылась, но сейчас на пороге комнаты, почти не спавший, всё ещё не до конца вылеченный, но всё равно как всегда элегантный и яркий, стоит Аланмир.       «Ему жутко идёт наш королевский синий», — почему-то именно эта мысль возникает первой в голове Дамира, и он просто улыбается брату, пока до него не доходят полностью его слова. Улыбка тут же исчезает.       — Что?       Милада вздыхает, не сильно удивлённая, а вот Ульрих и Благомир шокированы примерно в равной степени. Аланмир не подходит ближе, но смотрит прямо в глаза Ульриха, весь он — от выражения лица до напряжения в теле — выглядит очень виноватым.       — Мне жаль…       — Тебе жаль? — недоумённо переспрашивает Ульрих.       — Прости, пожалуйста. Мне правда жаль. Я совсем не думал тогда, я был в таком эмоциональном водовороте, что совсем не думал. Прости.       Ульрих словно пытается что-то сказать, но не выговаривает ни слова, а лишь качает головой. Благомир тоже молчит. Милада рассматривает всю эту молчаливую сцену с каким-то расчётом во взгляде, а потом решается на миротворческую миссию.       — Давайте учитывать, что Алан был тогда только подростком, почти ребёнком, который столкнулся с крайне непростым даром в то время. Он мог бы стать таким, как Лия, мог бы, не знаю, устроить переворот.       Аланмир с ужасом смотрит на мать, и та спешит его успокоить взмахом руки.       — Я чисто гипотетически говорю, я знаю, что мой сын не такой. Но он мог бы сделать вещи и гораздо хуже, думаю, мы, в целом, обошлись малой кровью. В ином случае мне пришлось бы после такого признания, вне зависимости от моего желания, собрать Совет Фей для рассмотрения факта злоупотребления даром.       Аланмир без удивления, но ещё более виновато склоняет голову в знак подтверждения. Ульрих тут же подскакивает с кресла.       — Какое ещё злоупотребление даром? Ты! — тыкает он в своего ученика пальцем. — Зачем надо было признаваться в этом?       Милада улыбается.       — Полагаю, если главная пострадавшая сторона не будет иметь претензий, то я, как Главная Фея нашего королевства, могла бы закрыть глаза на этот поступок. Можно ли считать многократное спасение жизни вашего короля достойной компенсацией за то, как поступил тогда с вами Аланмир? Я почти уверена, что это был первый и единственный такого рода поступок в отношении вас. Алан, ты же не использовал свой дар подобным образом на Ульрихе снова?       — Я внушил ему не думать слишком много о странностях моего появления в Легионе, чтобы у него не было чувства вины и меня оттуда не вышвырнули, — бормочет Аланмир и более уверенно добавляет, — но больше никогда, клянусь!       — Да при чём тут дурацкая компенсация! — взрывается Ульрих. — Естественно, я не буду выдвигать никаких обвинений. Но, Аланмир... Ты мог сказать мне гораздо раньше. Когда ты стал совершеннолетним, это уже был полностью твой выбор, ты же сам понимаешь, что я никуда тебя бы не вышвырнул уже.       Аланмир в непривычно неуверенном для себя амплуа переминается с ноги на ногу у двери, не подходя ближе.       — Я знаю. Мне жаль. Прости.       — А-а-а, — в бессилии стонет Ульрих, — ну что же ты за бестолочь! Иной раз думаю, как же быстро ты вырос, а в другой момент думаю, что ты так и остался ребёнком.       Аланмир хмурится, выпрямляется и, глядя прямо в глаза Ульриха, подходит наконец ближе. Неожиданно быстро и плавно меняется не только его поведение, но и какая-то аура вокруг.       — Я не ребёнок. Мне действительно жаль, что я не сказал тебе раньше, но, поверь, я много раз думал об этом и хотел это сделать. Я признаю, что был неправ, обманывая тебя таким образом. Прости. Если ты не сможешь общаться со мной как раньше, я пойму и приму это. А из Легиона я в любом случае ухожу.       Ульрих ухмыляется.       — Ну наконец-то вернулся тот Аланмир, которого я знаю, а то что это такое вообще!       Аланмир нерешительно улыбается в ответ, но повторяет.       — Я подаю в отставку.       — Я знаю, — кивает Ульрих, пристально вглядываясь в своего лучшего ученика.       — Я больше не буду защищать Филиппа, — и это звучит словно вопрос, а не утверждение, с ноткой неуверенности, но Ульрих убеждённо отрезает:       — Давно пора.       — Ты считаешь, я смогу…? Смогу сам? Смогу уйти?       — Ребёнок, — вздыхает Ульрих и быстро сокращает дистанцию между собой и Аланмиром, чтобы притянуть того в крепкие объятия и похлопать по спине. Аланмир досадливо морщит носик на обращение, но молчит, слушает.       — Тебе не нужна больше поддержка Легиона или моя, хотя, ты же знаешь, что эта поддержка у тебя будет всегда. Но сейчас, поверь мне, мы не нужны тебе, чтобы быть в гармонии со своим даром, ты отлично справляешься самостоятельно. Аланмир, — Ульрих слегка отодвигается, чтобы заглянуть в наполненные слезами глаза напротив, — ты молодец! Ты не представляешь ни для кого из близких опасности, никто не станет косо на тебя смотреть, ты сделал для этого всё возможное и невозможное. Настало время твоему дару и тебе развиваться в том направлении, которое тебе ближе, к которому ты стремишься. Ты не воин, Аланмир, как бы ни делал из себя его, ты музыкант, ты творец, создатель, не зарывай свой талант в землю непонятно ради чего.       — Но Филипп… — шмыгает уже носом Аланмир.       — Да забудь ты про него! — совершенно непочтительно рычит Ульрих. — Ты понимаешь, сколько прошло лет? Это превратилось просто в привычку, ты ещё и всё время рядом с ним. Уходи. Уходи и не пересекайся с ним какое-то время, обрати внимание на огромное количество людей, которые готовы любить тебя в ответ так, как ты всё это время любил и боготворил Филиппа.       — Я не…       — Будешь спорить ещё?       — Не боготворю я его, — закатывает глаза Аланмир, шмыгает носом ещё раз и выпутывается из рук Ульриха.       — Ага, как скажешь, — с сомнением звучит в ответ.       Дамир, Милада и Благомир наблюдают за сценой молча, и только когда становится понятно, что некая точка в приватном разговоре поставлена, королева, она же Главная Фея Мира, мягко проговаривает, обращаясь преимущественно к младшему сыну.       — Ну, тогда, думаю, мы пришли к некоему компромиссу, никто никаких претензий не имеет.       Ульрих отрывисто кивает, хлопает Аланмира по плечу и хмурится, когда тот неосознанно вздрагивает.       — Тебя же брат вылечил вчера, нет?       Дамир оглядывает брата внимательным, цепким взглядом и ещё до того, как тот успевает что-то ответить, выносит вердикт.       — Было другое плечо, вчера правое, сегодня левое. Ты где умудрился опять? И куда ты дел Златомира, кстати? Он должен был…       Старший принц слегка тушуется, но договаривает.       — …подержать тебя на лечебном массаже. И покормить. И вроде как…       — Не дать влезть в вашу воспитательную беседу с Ульрихом? — понимающе тянет Аланмир и улыбается.       — Я вам не сторож. И ещё не слишком уж хороший врун. Естественно, он догадался, что что-то не так.       В гостиную с большой плетёной корзинкой, наполненной фруктами, в одной руке и с зелёным яблоком в другой заходит Златомир.       — Ты, — указывает он пальцем на Аланмира, — так ничего и не съел. Поэтому я сказал, чтобы накрыли обед здесь. Сначала поешь, потом посмотрю твоё плечо. Из этой комнаты не уйдёшь, пока не разрешу.

* * *

      Ульрих выползает из гостиной после плотного обеда-ужина насытившимся, но чувствующим себя при этом крайне опустошённым. Как бы ни старался Аланмир взять огонь семейного допроса на себя, Ульрих понимал, что на какие-то вопросы отвечать нужно именно ему, как старшему, взявшему на себя ответственность за подростка с довольно специфическим даром.       Больше всего на свете ему хочется сейчас завалиться спать. И убраться наконец из королевства Мира. В любом порядке, на самом деле. Ещё никогда в дружелюбном соседнем королевстве он не ощущал себя настолько не в своей тарелке, отчасти виноватым, отчасти раздражённым, с целым запутанным клубком противоречивых эмоций.       Перед Ульрихом возникает массивная и непоколебимая скала в виде Филиппа настолько внезапно, что он даже ругается от неожиданности:       — Что за чёрт!       — Теряешь хватку, — невозмутимо отчитывает король Солнца и осматривает своего друга с почти сочувствующим выражением лица. — Тебя пытали?       — М-м-м, — мычит согласно Ульрих, огибая фигуру Филиппа и размышляя про себя, что тот сравнялся в росте и массивности с ним самим, а в детстве был не то чтобы сильно высоким, да ещё и тощим.       «Как он так вырос однако…»       Филипп шагает рядом и молчит какое-то время. Пустота в замке после всех произошедших событий ощущается слишком явно: не слышится ни одного человеческого голоса, тишина и приглушённое ковром эхо их шагов, да удары часов с наружной башни, пробивающие три часа дня.       — Что ж… Тогда свой допрос я оставлю на потом, — кивает Филипп и быстро переключается, не успевает Ульрих даже что-нибудь скептически ответить.       — Мы с ребятами пока перевели всех к нам в темницы, загоняли до седьмого пота Криса, он, наверное, ещё никогда столько не перемещался на такие расстояния. Суды будут в течение этой недели. И у нас очередные беспорядки, поэтому возвращаемся либо сейчас, либо самое позднее — после ужина.       — Что опять? — подбирается Ульрих.       — У Кропа и Лии были… сторонники. Сочувствующие, во всяком случае. Многие с ним согласны в части моей приближённости к семье Мира. Лия же… — Филипп замолкает и преувеличенно внимательно смотрит под ноги, будто перед ним не ровный аккуратный пол коридора, а топкое болото с редкими кочками, — Лию на самом деле никто особо всерьёз не воспринимал вроде бы. К тому же она сама взяла в союзники человека, приближённого к королевской семье Мира. Это, однако, не добавляет очков ни ей, ни мне, лишь доказывает правоту тех, кто убеждён, что мы слишком сблизились.       Филипп лохматит волосы, которые и так не были особо избалованы укладкой, и становится чем-то похож на взъерошенную сову.       — Кто-то прознал про ваши с Дамиром планы? — задаёт вопрос Ульрих, а потом лишь годами натренированным слухом и взглядом замечает лёгкое, почти невесомое телодвижение в дальней нише коридора и про себя усмехается, но тон голоса не снижает и вообще никак не выдаёт присутствия постороннего. Даже если Аланмир больше не часть Легиона, он всегда останется накрепко связанным невидимыми узами дружбы, привязанности и, что уж греха таить, любви с королевством Солнца. Ульрих считает, что его ученик имеет право быть в курсе ситуации ничуть не меньшее, чем он сам.       — Не уверен, — качает головой Филипп, — но то, что реализация этих планов откладывается, становится очевидным. Возможно, как и многих других. Я уже ни в чём не уверен, Ульрих. Все планы, которые у меня были, возможно, не имеют к действительности никакого отношения, мне придётся посмотреть этому в глаза в самом ближайшем будущем.

* * *

      Тишина и некоторое опустошение, которые ощущаются в замке каждый год после проведения Фестиваля, всегда заставляют Аланмира немного грустить. Поэтому он каждый год на это время планирует как можно больше всего: окунается с головой в музыку, берёт дополнительные курсы лекций (иногда даже совсем не по своему музыкально-гуманитарному профилю), даёт небольшие представления в любом уголке королевства, выбирая их почти наугад, и, конечно, сочиняет какие-нибудь грустные-прегрустные тоскливые мелодии и песенки. Песенки отправляются в урну уже через пару недель, когда меланхолия отступает, но многое остаётся с ним надолго, если не навсегда.       Например, эта мелодия. Он писал её исключительно под фортепиано, и, несмотря на то что рука не поднялась выкинуть ноты после, никто никогда не слышал этой композиции. Она не была создана, она была буквально вырвана из сердца и души вместе со слезами, с криками боли и тихими всхлипами год назад. Тот Фестиваль Аланмир не забудет, наверное, никогда. Он, кажется, сильно повзрослел всего за одну ночь, потому что сейчас этот несчастный прошедший год ощущается десятилетием. Между «тогда» и «сейчас» — пропасть. Между Аланмиром в свои девятнадцать и Аланмиром в двадцать — бездна.       Он долгое время не мог выкинуть эту мелодию из головы, она преследовала его по ночам, заставляя просыпаться со слезами на глазах, чудилась эхом в пустых коридорах замка, её пели птицы, она звучала в чужих произведениях и, казалось, навечно поселилась в гулко-пустой пещере возле сердца.       Юлиан, никогда не слышавший самой мелодии, в общих чертах в проблему всё же посвящён и незамысловато предполагает, что её, мелодию эту, нужно «выпустить на волю», что в его понимании означает: показать как можно большему количеству людей. Возможно, для собственного душевного равновесия Аланмиру стоило бы это сделать, но, зная о том, насколько эта музыка болезненная, опустошающая, мрачная, он просто не может допустить, чтобы её услышал кто-то ещё.       Почти полгода прошло, прежде чем наваждение мелодией отступило. Но в затаённых уголках его души и на свёрнутых в трубочку нотных листах в спрятанной шкатулке она всё ещё живёт, томится и периодически терзает мысли и чувства.       Аланмиру не нужны те ноты, чтобы по памяти играть и играть, и играть. Он не хочет сегодня контролировать и держать в узде свой дар, поэтому отпускает всех работников из своего коттеджа и фактически решает заделаться одиноким пленником, когда сбегает сюда ранним утром.       После того инцидента на лестнице и фактически очередного спасения Филиппа больше они с ним не встречаются, не пересекаются, и создаётся ощущение, что оба предпочли на время вообще забыть о существовании друг друга. Впрочем, не в первый раз же.       Аланмир много-много раз раньше прокручивал в своей голове момент, когда Филипп наконец узнает о его второй личности, проигрывал столько самых разных вариантов, пафосных, романтичных, эпичных, героических. Но в его мечтах как-то почти каждый вариант завершался моментом осознания Филиппом своей неправоты и его пересмотром своего отношения к Ариэлю, то есть самому Аланмиру.       В реальности никакого ах-эффекта не случилось, принц с трудом может вспомнить реакцию окружающих во время того дня, настолько был поглощён тревогой, страхом, усталостью и адреналином.       В реальности они с Филиппом даже не поговорили и оставили между собой огромный натянутый пласт недосказанностей.       В реальности, кажется, будь Аланмир просто Аланмиром или Ариэлем, преданным телохранителем короля и его тенью, он в любой ипостаси, в любом облике, в любом воплощении Филиппу просто не нравится. И, откровенно говоря, юноша боится выяснить, что это «не нравится» не было внушено Лией, а является откровенным и искренним чувством самого Филиппа.       «Делал ли я всё это лишь с надеждой на то, что после раскрытия правды он полюбит меня?» — мрачно размышляет Аланмир, сидя в углу небольшого обеденного зала за фортепиано.       На столе, закрытые крышками, стоят заботливо приготовленные перед уходом поварами блюда на обед, но принц не ощущает в себе сил подняться со своего места.       «Опять эта чёртова надежда. Какова вероятность того, что Лия влияла на его отношение ко мне? На самом деле довольно большая, с учётом того, что неприязнь эта носила какой-то нездоровый характер. Но что если она просто усилила обычное чувство «не нравится» до такого? Ведь сложно было бы заставить настолько ненавидеть другого человека без изначальных предпосылок, не так ли? И хочется знать наверняка, и ужасно страшно».       Тихий скрип двери заставляет Аланмира дёрнуться и поспешно убрать руки с клавиш. Он бросает хмурый и недовольный взгляд на дверь, который тут же смягчается, стоит ему увидеть пролезшую в небольшую открытую дверную щель встрёпанную головку и насмешливое личико Софи.       — О! Мы так и знали, что ты тут страдаешь!       Аланмир закатывает глаза и фыркает, с небольшой досадой, но всё-таки радостно наблюдая за появлением в комнате Софии и вслед за ней Стеллы.       В отличие от Софи Стелла выглядит довольно осуждающе и пристально смотрит на друга без тени улыбки.       — Ничего не хочешь нам объяснить?       — Эй! — тыкает Софи сестру в бок. — Мы договаривались помягче!       — Это и называется «помягче».       — Нет. Это называется «предъявлять претензии прямо с порога»!       — Я рад вас видеть, — тихо бормочет Аланмир и мило улыбается, наклонив голову.       Софи тут же расплывается в ответной широченной улыбке и подбегает к другу. Стелла не кажется впечатлённой.       — Ты? Рад нас видеть? И именно поэтому заперся тут в одиночестве и даже не соизволил два слова сказать после всего произошедшего?       Улыбка Аланмира слегка тускнеет, но не пропадает, потому что Софи набрасывается на него с почти щенячьими объятиями и начинает тормошить во все стороны.       — Я собирался немного привести мысли в порядок и встретиться с вами. Честное слово, Стелс! — бормочет Аланмир, уворачиваясь от очередного поцелуя в щёку. — Софи, да что на тебя нашло?       — Я знала! — торжествующе заключает София, оставляя ещё один поцелуй где-то на макушке парня. — Знала, что это можешь быть ты! Ещё бы чуть-чуть и точно догадалась бы!       Аланмир крепко сжимает её в дружеских, почти братских объятиях.       — Я не хотел ничего от вас скрывать, поэтому, может быть, не слишком старался прятаться. Может быть, в глубине души я хотел, чтобы кто-то догадался обо всём рано или поздно. Избавил меня от необходимости признаваться самому…       Стелла старательно сохраняет хмурое выражение лица, но по её старательности видно, что настоящей злости она уже не испытывает.       — Ты — Ариэль! Сирена! И ты спасал нашего брата от смерти кучу раз! И ты член Легиона! — после каждого восклицания Софи со всей своей немаленькой для такой хрупкой девушки силой трясёт Аланмира за плечи, и у того уже начинает немного кружиться голова.       — Ага, — сдавленно подтверждает он и снова оказывается зажат в удушающих объятиях.       — Да как вообще мы такое пропустили!       — К-х-х…       — Ты бы его отпустила уже, а? Мне начинает казаться, что он достаточно наказан за своё молчание, — тянет Стелла, приближаясь к их обнимательной композиции.       — Точно! Прости! — Софи поспешно выпускает Аланмира из рук, но напоследок, словно не сдержавшись, треплет по волосам, приводя причёску в окончательный беспорядок. Заплетённые в простую косу длинные волосы растрепались и держатся с помощью небольшой синей ленты с трудом, Софи, не терзаясь сомнениями, дёргает за кончик, позволяя им полностью рассыпаться свободной волной по плечам.       — Я тебе сейчас новую заплету, повернись!       Аланмир с улыбкой смотрит на Стеллу, и та закатывает глаза. Они оба знают, что, когда Софи попадает вожжа под хвост, лучше повиноваться и не спорить. Юноша послушно поворачивается к подруге спиной.       — Сделай мне тогда дракончиком.       — М-м. Расчёски нет поблизости?       Принц качает головой. Стелла подходит ближе к сестре и всовывает ей в руку небольшой деревянный гребень.       — Держи.       — Ты чудо! — уверяет Софи сестру и с большим энтузиазмом начинает возиться с мягкими и упругими волосами Аланмира.       Тот прикрывает глаза, наслаждаясь мгновениями. Он думает о том, что, если он хочет отдохнуть от Филиппа и не видеть его достаточное количество времени, ему также придётся долгое время не видеть Софию и Стеллу. Мысль о том, чтобы расстаться с ними на большой промежуток времени, вызывает острое чувство тоски и слёзы на глазах. Может ли он попросить их о помощи? Он попросил бы братьев, если бы понимал, что у тех есть какая-то возможность скрыться от своих ежедневных обязанностей больше, чем на месяц, но ни у наследника Дамира, ни у целителя Златомира такой возможности определённо нет.       — Эм, вы можете… То есть… — стараясь не звучать гнусаво, пытается подобрать слова Аланмир. Руки Софи в его волосах замирают.       — Вам надо возвращаться к каким-то обязанностям в ближайшее время? То есть, я хочу сказать… Не знаю, что хочу сказать, — поникшим голосом неловко заканчивает он.       Он знает, что Софи учится на предпоследнем курсе Академии Искусств, и, несмотря на то что летом у них нет занятий, она планировала участвовать в нескольких постановках и спектаклях со своим курсом. И ещё эта идея с замужеством, которая стала буквально навязчивой для Софии почему-то именно в этом году.       Стелла же только пару месяцев назад закончила благодаря своему дару феноменальной памяти Академию при Совете королевства Солнца и летом сразу после Фестиваля планировала заняться поиском места для стажировки и своими благотворительными проектами.       Аланмиру со стыдом начинает казаться, что он один не занимается ничем полезным и нужным, без своего места в мире, оторванный от земли маленький воздушный шарик, который мотыляется в разные стороны при порывах ветра. Может быть, Филипп прав, называя его избалованным ребёнком и нахлебником. Презрение, которое Филипп, кажется, испытывал к нему всегда, начинает испытывать сам Аланмир к себе. В горле застревает комок, и слёзы просто бесконтрольно начинают литься из глаз.       — Боги! Аланмир! — вскрикивает Софи и роняет гребень на пол, одновременно выпуская из рук недоделанную косу. — Да что случилось? Честное слово, мы не злимся на тебя! Мы любим тебя абсолютно любым, правда-правда. И то, что наш брат абсолютно слепой засранец, известно всем. Плюнь и забудь, мы тебе найдём замечательную пару, готова спорить! Да тебя обожают абсолютно все и не осаждают ухаживаниями только потому, что весь чёртов мир знает о твоей влюблённости в Филиппа. Но если ты будешь готов, когда ты будешь готов, у твоих ног будут все!       Сбивчивая пылкая речь Софии заставляет Аланмира невольно улыбнуться сквозь слёзы и даже слегка рассмеяться, шмыгая носом.       — Я так-то присоединяюсь к словам Софи, — деланно спокойно высказывается Стелла, — но сейчас о другом. Ты хочешь куда-то уехать и хочешь, чтобы мы составили тебе компанию?       Её проницательные зелёные глаза смотрят на Аланмира с долей доброй насмешки и нежностью, и благодаря этому взгляду весь её спокойно-величественный равнодушный образ рассыпается. Аланмир колеблется.       — О? Да? — восклицает Софи. — Куда ты поедешь?       — Я думал… Думал, что, может быть, теперь, когда у меня вроде как появилось некоторое количество свободного времени… — на этих словах София и Стелла одинаково приподнимают брови, — на самом деле я хотел устроить что-то вроде гастрольного тура по разным королевствам. Как Ариэль?       — Шикарная идея! — уверяет Софи с диким возгласом, совершенно не подходящим изящной принцессе её возраста, Стелла слегка морщится, но молчит в стороне.       — Это твой творческий псевдоним, да? Но почему мы никогда не слышали?       Аланмир наклоняется и поднимает упавший гребень, пихая его в руки Софи и молчаливо призывая закончить работу.       — Если бы вы слышали, то обо всём бы догадались, как и многие другие. Я не то чтобы совсем держал втайне этот псевдоним, но в наших королевствах старался никак его не афишировать.       — В наших? — переспрашивает Софи, но её вдруг перебивает Стелла.       — Королевство Воды, верно?       Принц кивает.       — О, — тянет Софи задумчиво. — Мне кажется, я слышала пару слухов об уникальном певце и музыканте из королевства Воды под именем Ариэль. На самом деле не придала этому значения: у них имя Ариэль и музыкальные дары рассыпаны по территории как камешки по побережью. Поэтому этих «талантливых певцов и музыкантов» может быть штук десять, и все по имени Ариэль.       — М-м-м, — соглашается Аланмир с улыбкой, — легко затеряться, на то и был расчёт.       — Умно, — соглашается Стелла, пока Софи сосредоточенно завязывает кончики косы Аланмира. — То есть в королевстве Воды тебя вроде как неплохо знают?       Принц неопределённо пожимает плечами: он и сам не уверен, насколько известен там, но знает, что в любом случае за границами королевства Мира и Солнца он известен куда больше благодаря своей музыке, чем своему королевскому происхождению или принадлежности к Легиону.       — Ты хочешь начать свой тур оттуда? — уточняет Стелла. — На сколько ты хочешь уехать?       Аланмир ничего не может сделать, кроме как снова пожать плечами.       — Честно говоря, я точно не знаю. Пока мне просто надо сменить обстановку и подумать, что я буду делать в жизни дальше. Легион вроде как долгое время был и моим хобби, и моей работой, и большой частью моей жизни. Я хочу сейчас полностью посвятить себя музыке, а то у меня создаётся впечатление, что я часто задвигал её на второй план.       Близняшки синхронно кивают, не глядя друг на друга. Софи заканчивает создавать из волос друга маленький шедевр и нежно проводит по получившейся косе ладошкой.       — Я бы хотел, — Аланмир поворачивается на стуле и внимательно смотрит поочерёдно в глаза сестёр, — чтобы вы поехали со мной на некоторое время. Но мне не хочется причинять каких-то неудобств этой просьбой, поэтому можете смело мне отказать, и мы просто встретимся позже, — он неопределённо машет рукой на слове «позже» и улыбается Софи.       — О, я поеду! — тут же откликается та. — Даже если она, — тычет пальцем в сестру, — нет, я точно поеду! Я совершенно спокойно могу пропустить даже первый месяц учёбы, спектакли у нас ближе к зиме, экзамены нескоро, сейчас я свободна как ветер! И, честно говоря, очень хочется так-то расширить круг знакомств среди подходящих мужчин.       Стелла кидает такой взгляд на сестру, что об него можно порезаться, но та только хохочет.       — Ну, на Фестивале у нас не сильно-то получилось с кем-то нормально познакомиться, согласись.       — Мне жаль, — тут же кается Аланмир, — я обещал устроить вам эти знакомства и в итоге просто оставил одних. Мне правда жаль.       — Брось, — великодушно заявляет Софи, — будет ещё уйма возможностей. Но Фестиваль в этом году правда был….       Стелла усиленно прокашливается, и Софи с заминкой заканчивает:       — … не таким шикарным, как обычно.       — Ага, — смеётся Аланмир, — проще сказать, что этот Фестиваль был сущей катастрофой. Если на Зимний никто не приедет, это будет достойным возмездием за испорченный праздник. Но я что-нибудь придумаю.       Улыбка Ариэля, даже когда она слегка грустная, способна растопить самые ожесточённые сердца. И дар сирены тут совершенно ни при чём.