Ариэль

      «Дом у берега» забит под завязку, а это даже не самая престижная гостиница города. Аланмир знает, что такой наплыв народа в первую очередь связан с его завтрашним концертом, но всё ещё частью своего разума не может этого до конца понять и принять. В королевстве Мира никогда не относились к членам королевской семьи, даже к самому королю и королеве, слишком подобострастно или с каким-то излишним благоговением. Короли и королевы, принцы и принцессы воспринимаются скорее как любимые и уважаемые старшие родственники, нежели как какие-то божества или недостижимые придворные особы. Аланмир любит свои поездки-туры по королевству: к его приезду не устраивают никакого шика, блеска или парада, но его всегда с радостью и любовью ждут в любом городе. Это чувствуется в отношении жителей, хозяев местных трактиров и гостиниц, организаторов его маленьких и не очень маленьких выступлений. Чувствуется в мягких, как материнские объятия, гостиничных матрасах и подушках, в излишне больших порциях по-домашнему вкусного обеда и ужина, в добрых улыбках и гордых взглядах, которые вместо фанфар, поклонов и цветов всегда сопровождают любого члена их семьи. Всё это откликается в душе искренним желанием делать не меньше в ответ, реальными делами и поступками заслуживать эту гордость и эту любовь, быть лучшим человеком, лучшим представителем королевства, быть...       — Эй, — врывается в мысли звонкий голос Криса, который тут же обхватывает принца сзади за плечи, — мне удалось занять столик даже без твоей сиятельной персоны! Я молодец! По пивку?       Аланмир оборачивается к неугомонному перемещателю и с мягкой улыбкой качает головой, про себя удивляясь, откуда в этом тщедушном теле может сохраняться столько энергии даже после дня в пути, вечерней тренировки и активного заплыва в ночном океане.       — Мне надо лечь пораньше, прости, завтра вставать на заре. Много дел.       Кристофер слегка надувается, но явно несерьёзно. К ним подходит Филипп, пытающийся на ходу застегнуть манжеты свеженькой рубашки и почти не смотрящий по сторонам. Не будь он на голову выше почти всех присутствующих и гораздо заметнее, точно бы врезался в кого-то, но его фигура словно сама собой заставляет все живые препятствия аккуратно расступаться перед ней. Застегнув наконец-то упрямую скользкую запонку, Филипп поднимает голову и сразу встречается глазами с Аланмиром.       — Прежде чем…       — Я собирался….       Начинают они оба одновременно и так же резко замолкают, продолжая просто смотреть друг на друга, слегка смутившись. Крис с весёлым любопытством наблюдает за ними с мгновение, но потом всё-таки быстро испаряется с поспешным: «Я ушёл, если что!»       — У тебя завтра выступление, не так ли? — отрывисто и может даже показаться, что излишне резковато задаёт вопрос Филипп, но Аланмир знает эту его особенность: когда Филипп волнуется, чувствует себя не в своей тарелке, смущается или нервничает, он всегда начинает говорить и действовать вот так, словно нападая или защищаясь от чего-то.       — Да, вечером.       Осознание того, что Филипп тоже волнуется и тоже не знает, как теперь вести себя с ним, заставляет Аланмира наоборот слегка успокоиться и обрести почву под ногами. Которая, впрочем, тут же начинает зыбко расплываться со следующим вопросом.       — И я…мы можем прийти послушать?       Как-то раньше факт того, что на завтрашнем концерте могут (и наверняка будут!) присутствовать его друзья из Легиона и Филипп, маячил где-то на задворках сознания, вроде и осознаваемый, но в то же время нет. Почти все члены Легиона в тот или иной момент присутствовали на выступлениях Аланмира, но никогда ещё к его творчеству не проявлял интереса Филипп.       Неловкое молчание в виде ответа затягивается, и, конечно, его понимают по-своему.       — Ты не хочешь, чтобы я приходил, не так ли?       — Нет… нет, дело не в этом, — Аланмир сам не знает, хочет он этого или нет, просто мысль о Филиппе, который присутствует где-то среди зрителей, о Филиппе, который будет на него смотреть из импровизированного зала, будет слушать и оценивать, кажется слишком будоражащей и, что скрывать, пугающей, выбивающей из колеи.       — О, кажется, ты впервые за сегодняшний день соврал, — легко отмечает Филипп, и хоть в голосе его и слышна некоторая напряжённость, в нём нет прежнего раздражения и злости.       Аланмир с опаской встречается с ним глазами и внезапно улавливает лёгкую добрую насмешку где-то в глубине, которая придаёт ему сил и уверенности. Он пожимает плечами.       — Я не совсем соврал. Я просто сам не знаю, хочу ли видеть тебя завтра или нет.       Слова могли бы показаться грубыми, но произносятся с такой аккуратностью и осторожностью, что обижаться не получается.       — Мне не приходить? Аланмир…       Сердце принца будто останавливается на мгновение, а потом несётся вскачь: Филипп так редко за всю жизнь обращался к нему по имени, да ещё так просто, без налёта негативных эмоций и презрения. «Тебя только мягким голосом помани — и всё, уже пропал, как будто не было этих нескольких лет постоянного пренебрежения», — мысленно сетует с укором разумная часть юноши.       — Я не обижусь и пойму, если ты скажешь «нет», хорошо? Это вполне….       — Приходи, — не давая себе больше времени на бесполезные размышления, которые только путают всё в голове, уверенно перебивает Аланмир.       Когда-нибудь это всё равно произойдёт, пусть уж лучше всё случится здесь и сейчас. Хотя бы никто из семьи не станет свидетелем его неудачного выступления в случае чего. И Юлиан не сможет заметить никакие огрехи, вызванные эмоциональной нестабильностью, на которые могут просто не обратить внимания менее искушённые в музыке слушатели.       — Приходи, — повторяет Аланмир, — начало завтра в девять вечера на главной площади, ребята знают.       Филипп кивает, до последнего выискивая что-то в лице принца, пока он поспешно не скрывается, уходя в свои комнаты вверх по лестнице.

* * *

      Вся ватага Легиона, сопровождающая его в этой поездке, с целью которой ещё надо до конца определиться, направляется на главную площадь по каким-то непонятным причинам почти сразу после своей вечерней тренировки, которую в этот раз, естественно, провели без Ариэля. Они успели привести себя в порядок, замучить своим нетерпеливым видом Филиппа, поесть, попить, пошататься бесцельно по гостинице и окрестностям, в итоге на главной площади оказываются, когда от силы наступает часов шесть.       Огромная площадь сегодня заставлена неимоверным количеством лавок, скамеек, стульев и табуреток, навскидку тут может разместиться не менее тысячи человек. Фред рядом присвистывает:       — Вау, в городе наверняка вообще больше присесть теперь негде! Они из последних домов всё выгребли, что ли?       — В гостинице все стулья вроде на месте, — разумно откликается Лорин.       — Они не стали трогать гостиницу, просто потому что там поселился наш Аланмир, — смеётся Кристофер.       И хотя звучит это, конечно, скорее как шутка, в ней определённо должна быть доля правды. Филипп замечает подготовленные для сидения места не только на самой площади, но и на всех балкончиках и лоджиях прилегающих домов, на верандах и крылечках, даже на крышах зданий пониже.       — Что-то они перемудрили, по-моему, — ворчит он, чувствуя себя несколько неуместно, заявившись на пустую теперь площадь настолько заранее. Вокруг носятся какие-то рабочие, что-то перетаскивают, переставляют, переносят, вешают и украшают, ни одного праздно шатающегося человека на всю обозримую площадку. Ну, кроме их пятерых.       — В Арсоне жителей-то столько наберётся?       — В Арсоне более восьмидесяти трёх тысяч постоянных жителей, в летний сезон благодаря отдыхающим и тем, кто приезжает на концерты его высочества, и того больше, ваше величество, — с едва уловимой ноткой сарказма отвечает Филиппу крупный, упитанный и загорелый мужчина в соломенной шляпе, подходя к их небольшой процессии. Он кланяется достаточно низко, чтобы жест выглядел вежливым, но не настолько, чтобы вышло излишне почтительно. По фырканью Криса где-то сзади можно сказать, что у незнакомого мужчины задуманное получается и явно содержит какой-то скрытый посыл.       — Я глава Арсона, Дубок. Его высочество предупредил, что вы придёте, мы заранее подготовили для вас места. Я провожу вас?       На главу крупного города, у которого к тому же через пару часов должно состояться знаменательное событие, Дубок не похож совершенно: его шляпа, хоть и достаточно добротно сделанная, явно проходила на голове своего хозяина уже не один летний сезон, одежда больше напоминает рабочий комбинезон, а ботинки больше подошли бы ноге фермера. Но держится он уверенно, а его фраза «Я провожу вас?» звучит скорее как «Вы тут всем мешаетесь, сядьте уже куда-нибудь и не мельтешите». Филипп даже не сразу находится с ответом, поэтому переговоры берёт на себя Лорин. Ей достаточно улыбнуться один раз, даже не используя свой дар, чтобы недовольные изгибы губ главы города сменились на более мягкие.       — Приятно познакомиться, Дубок, спасибо вам большое за предусмотрительность. Подскажите, пожалуйста, а где сам Аланмир?       Мужчина бросает хмурый взгляд из-под полей шляпы на Филиппа, взгляд, впрочем, никак больше не скрываемый, и нехотя произносит:       — Его высочество готовится к выступлению, его нельзя… не велено беспокоить.       — О, не волнуйтесь, мы не собирались его беспокоить, просто, возможно, могли бы чем-то помочь? Как видите, мы пришли несколько раньше нужного, — Лорин широким жестом руки указывает на своих спутников, — поэтому были бы рады такой возможности.       Малакай бормочет себе под нос что-то не слишком согласное: они не договаривались о том, что пойдут раньше, чтобы помогать. С учётом немногих знаний о процессе подготовки Ариэля к выступлениям, единственное, чем они могут помочь, это что-то перетащить, перенести, поднять, повесить, поставить. То есть с той работой, с которой могут справиться предназначенные для этого рабочие совершенно спокойно. Но, видя, как подпрыгивает от озвученной идеи Крис, как согласно кивает рядом Фред и как подозрительно молчалив Филипп, Малакай предпочитает громче не высказываться. Лучше бы он на эти лишние пару часов вздремнул, честное слово, откуда в остальных столько нерастраченной энергии?       — Э-э, — недоумевающе тянет Дубок, тоже явно не ожидавший такого предложения, — ну…       Он нервно оглядывает всю площадь и снующих туда-сюда рабочих в поисках подсказки, но остаётся явно ни с чем.       — Я даже не знаю, молодая госпожа, — сдаётся наконец он, пожимая плечами.       И в этот момент всеобщей неловкости на высокой деревянной, сколоченной всего пару дней назад, но так, как будто простоять на главной площади она должна века, огромной сцене появляется Аланмир, таща с собой или, скорее, на себе ворох каких-то железных и деревянных стоек, которые, кажется, грозятся вот-вот вывалиться из рук. Лицо принца предельно сосредоточенно, но мысли заняты явно не физическим трудом по перетаскиванию какого-то оборудования, а чем-то глубоко внутренним.       Первым Аланмира замечает краем глаза Филипп и слегка хмурится: «Почему он сам это делает?» Вторым — Крис, который тут же орёт так, что слышно его явно не только на сцене и по всей площади, но и за её пределами:       — Аланмир!       Принц дёргается настолько сильно, как будто в его плечо снова вонзается стрела из арбалета, резко хватается за правое ухо, явно неосознанно отпуская при этом часть того, что держал. Подставки с оглушительным грохотом падают на сцену, рассыпаясь по полу, задевая друг друга и юношу в том числе и этим вызывая ещё больше шума и грохота. Аланмир роняет теперь абсолютно всё и сам падает на колени, зажимая уши руками. А мгновение спустя наступает оглушительная тишина, и даже те подставки, которые только падают, не издают ни звука, будто состоят из воздуха. Нарушается эта тишина хором возгласов.       — Ваше высочество!       — Аланмир!       — Алан!       — Аланмир!       Малакай, не тратя времени на бесполезные восклицания, уже несётся к сцене и кряхтящему другу, который старается подняться. «Вот идиоты, ну как можно не думать головой!» — возмущается про себя целитель, взлетая по приставной короткой лестнице на подмостки, добегает наконец до принца и садится на колени рядом.       — Дай посмотрю, — шёпотом, почти без голоса, хотя возмущаться, конечно, хочется вслух и громко.       Аланмир всё ещё держится за уши, закрыв глаза, и жестом просит Малакая дать ему мгновение. Целитель в целом привык доверять ощущениям своего подопечного, поэтому лишь вздыхает и решает не беспокоиться слишком сильно ещё пару минут. Рядом в своих пышных, надетых сегодня по случаю выхода «в свет», юбках изящно присаживается на пол Лорин и вопросительно смотрит на Малакая, тот пожимает плечами и отворачивается к остальным, взволнованной кучкой стоящим возле сцены. Филипп держится чуть в стороне, но даже его глаза обеспокоенно косятся в сторону Аланмира, а руки то и дело сжимаются в кулаки — явно волнуется. Крис выглядит заслуженно виноватым, Малакай не удерживается от красноречивого жеста «я снесу тебе голову, как только всё разрешится». Парень намёк улавливает и куксится ещё сильнее, подозрительно шмыгая носом. «Неужели Лорин тоже уже успела нагоняй сделать?» — мелькает в голове целителя, но он тут же отвлекается на Аланмира, который вроде немного приходит в себя.       Принц аккуратным движением достаёт из ушей маленькие, мягкие, состоящие из нескольких слоёв разной плотности, вкладыши. Малакай снова медленно тянется к его лицу, но в этот раз Аланмир его не останавливает и с мягким выдохом позволяет провести обследование. Когда знакомые тёплые ладони касаются его висков, задевая пальцами мочки ушей, юноша снова прикрывает глаза: он знает, что в этих руках он в безопасности и все его тайны тоже.       Несмотря на большую разницу в возрасте в виде почти пятнадцати лет между Малакаем и Аланмиром, на разное порой восприятие жизни и жизненных ситуаций, на отличия в характерах и увлечениях, они умудрились стать хорошими друзьями, хотя часто их отношения похожи на отношения старшего и младшего брата. Будучи единственным целителем, который допускался к Аланмиру в любой ситуации, Малакай знает о сиренах больше многих своих коллег, почти специализируется уже на повреждениях слуха и голоса, а также всегда с некоторой гордостью наблюдает за становлением юноши, который на его глазах слишком быстро превращался из неуверенного в себе подростка в одного из лучших мужчин королевств.       — Как, скажи на милость, ты собирался тогда выступать? — шипит Малакай, но как можно тише. — С тобой всё в относительном порядке, ушибы сейчас залечу, но перепонки ещё не функционируют на твоём обычном уровне, и это, — он тычет пальцем в маленькие вкладыши, которые перебирает в руках Аланмир, — тебе, как видишь, особо не поможет.       — М-м-м, — согласно мычит Аланмир, но по его успокаивающемуся дыханию и по совершенно индифферентной реакции на новости Малакай заключает, что о своих текущих физических недостатках принц осведомлён, значит какой-то план для выступления у него есть.       Когда Аланмир начинает медленно выкручиваться из рук Малакая и тянуть руки к разбросанным вокруг подставкам и оборудованию, чтобы всё поднять, на сцену, безо всякой лестницы, запрыгивает, подтянувшись на руках, Фред.       — Куда ты лезешь-то, ну? — бурчит он. — Дай я соберу эти…это…всё это, чем бы это ни было.       Аланмир хихикает, и этот звук тут же заставляет всех облегчённо выдохнуть и расслабиться. Дубок, стянувший с себя соломенную шляпу и обмахивающийся ей так активно, что при каждом взмахе у него взлетает часть волос и создаёт новую причёску, тут же начинает оправдательно бормотать.       — Простите, ваше высочество, вы предупреждали, чтобы не было громких звуков во время подготовки. Я всем сказал, только ваши гости пришли так рано, у меня не было возможности их предостеречь. Не доглядел, ваше высочество, простите.       Принц поспешно машет рукой и порывается встать, Малакай же давит ему на плечи, усаживая обратно, пара мгновений идёт молчаливая потасовка, пока юноша не сдаётся и не усаживается обратно на сцену, скрестив ноги уже более удобным способом.       — Ах, Дубок, не волнуйтесь, ничего страшного не произошло! Это вовсе не стоит такого беспокойства.       Если бы Аланмир не пострадал буквально только что, Малакай сейчас точно отвесил бы ему профилактический подзатыльник, в сложившихся обстоятельствах приходится сдерживаться, и он только бросает хмурый взгляд на своего младшего друга.       — Как же не стоит, ваше высочество! — возражает Дубок, сердито напяливая шляпу обратно на голову. — Такая неудача прямо перед вашим концертом! Скажите, могу ли я сейчас что-то сделать, чтобы помочь?       — Нет, нет, всё в порядке! Это просто маленькое происшествие, случается со всеми. Малакай сейчас приведёт мою тушку в порядок, — целитель не сдерживается и коленкой пихает несильно Аланмира в бок, при этом не отрываясь от своего занятия по исцелению вышеуказанной «тушки». Принц даже не ойкает, только успокаивающе улыбается своему другу и снова переводит взгляд на главу города.       — А как только он приведёт в порядок меня, я разберусь со всем остальным, — кивает он в сторону непонятной железно-деревянной охапки разных подставок, которые Фред аккуратно расставляет неподалёку в подобии порядка. — Вы действительно славно постарались с организацией всего этого мероприятия, всё будет хорошо.       Аланмир улыбается так уверенно и заразительно, что Дубок невольно проникается этим спокойствием, мнётся ещё пару минут, бормоча извинения вперемешку с какими-то заверениями, а потом удаляется, ещё долго оглядываясь через плечо на оставшуюся на сцене группу.

* * *

      За этим инцидентом и его последствиями, небольшими, но всё равно неприятными, три часа до назначенного времени начала концерта пролетают стремительно. Филипп во всей суете кажется самому себе абсолютно сторонним наблюдателем, который вообще никакой роли не играет: он отстранённо наблюдает за тем, какой внутренней нежностью и симпатией наполнены отношения Малакая и Аланмира, как Фред и Лорин из кожи вон лезут, лишь бы чем-то помочь своему товарищу по Легиону, как Крис долго ещё мается чувством вины за происшествие и только вносит из-за этого большую сумятицу во всё, непрестанно пытаясь что-то сделать, но делая только хуже. Он вспоминает, как за Аланмира всегда заступаются София и Стелла, иногда яростно, будто тигрицы, защищающие своего ребёнка. Думает о том, что Аланмир является младшим и искренне любимым братом Златомира и Дамира — его лучших и самых близких друзей. И Филипп мучительно не может понять, как, каким образом Лия смогла настолько затмить ему разум, что он всё это время относился с огромным пластом внутренних предубеждений к человеку, которого любят и уважают все его близкие по духу и родные люди. И можно ли переложить всю вину на Лию, действительно ли только из-за её влияния он не мог просто присмотреться к человеку, который, как выяснилось, всегда был рядом, иногда невидимой тенью, но всегда рядом.       В итоге Филипп оказывается тем, кого спокойно усаживают в специально подготовленные для их маленькой делегации кресла в передних рядах «зрительного зала», просто потому что он вроде как никому не…полезен на данный момент. И оставшееся время до концерта король пребывает отчасти в своих мыслях, отчасти в неприятных переживаниях по поводу этого факта. И злится, конечно. И немного наблюдает.       Передние ряды слева и справа от него заполняются настолько бесшумно, что Филипп даже не сразу осознает, что больше не коротает время в ожидании в одиночестве. Публика, аккуратно рассаживающаяся на свои кресла, стулья, скамейки и лавки, бережно приподнимая длинные юбки и молчаливо с улыбками раскланиваясь со знакомыми, состоит из самого разного народа. Здесь простые рабочие сидят по соседству с явно не последними лицами города, туристы и отдыхающие перемешиваются с местными жителями, где-то рядом раздаётся шёпот с отчётливым акцентом королевства Солнца (и это явно не те его представители, которых хорошо знает Филипп). В целом, привычного для такого многолюдного собрания гомона и шума совсем нет. И Дубок, появляющийся то тут, то там, раздающий какие-то указания и назначения, явно прикладывает руку к такому порядку. Филипп снова не может не подумать о том, насколько же сильно Аланмира любят и ценят в королевстве Мира.       «Если они так любят и ценят его, то, наверняка слыша все слухи про нас с ним, как должны относиться ко мне?» Внутреннее нутро, всегда настороженное, всегда ожидающее какой-то опасности, ножа в спину и подножки из ниоткуда, держит ухо востро. И, конечно, не даёт расслабиться, когда кто-то из толпы то и дело бросает на короля взгляды, не обязательно наполненные негативными эмоциями, но чужие, потенциально опасные. Филипп сдерживает порыв поёжиться. Может быть, и не стоило ему здесь появляться: Аланмир явно будет чувствовать себя неуютно, он сам будет чувствовать себя неуютно. Но уйти сейчас уже никак не представляется возможным.

* * *

      Вечереет. Погода всем собравшимся явно благоволит, учитывая, что и сцена, и зрительный зал находятся на открытом воздухе. Филипп с любопытством думает, что бы предприняли организаторы в случае дождя: с учётом всей кропотливой работы, дотошной организации и такого главы города, как Дубок, они точно должны были придумать что-то на случай непогоды. Может быть, он спросит об этом у Аланмира позже. Может быть.       Лёгкий вечерний ветерок приносит с океана небольшую прохладу, остужая нагретые за день дома и металлические крыши, выложенные булыжником прилегающие к главной площади улицы и само большое пространство, на котором сейчас с удобством размещается столько разношёрстного народа. Девушки накидывают шали и лёгкие кофточки, может быть больше чтобы покрасоваться обновками, которые не удаётся носить в пока ещё жаркие дни, нежели от действительного холода.       — Ё-моё, столько народу! — шепчет пробравшийся на своё место Фред, чуть не перевернув рядом стоявшее кресло и задевая им сидящую позади даму. Дама возмущённо начинает обмахиваться веером, отчего кожа на её оголённых предплечьях покрывается мурашками, и смущение от этого факта заставляет её злиться ещё сильнее. Фред, несколько обескураженный такой преувеличенной реакцией, бормочет какие-то извинения и старается как можно быстрее сесть.       Лорин, Крис и Малакай, уже спокойно разместившиеся на своих местах, со сдерживаемыми смешками наблюдают за этой сценой.       — Это ваше первое посещение концерта Аланмира, ваше величество? — вежливо интересуется сидящая слева Лорин, чуть наклоняясь в сторону Филиппа.       Филипп кивает.       — Я знаю, что вы не слишком большой поклонник музыки, но смею надеяться, что это выступление вам понравится. Если что и стоит послушать в этой жизни, так это исполнение Ариэля.       Её высказывание не требует ответа и, наверное, произносится больше из вежливой попытки завести какой-то разговор, поэтому, не получив больше никакой реакции от короля, Лорин отстраняется и говорит уже что-то сидящему рядом с ней по другую сторону Малакаю.       «Никто из них в обычном разговоре не называет Аланмира «ваше высочество», между ними словно стёрлись все рамки и условности. Хотя, судя по сегодняшней рассадке, ему вообще более-менее наплевать на условности». Филипп не знает, больше раздражает его этот факт или восхищает. Равнодушным не оставляет точно. Пока он отстранённо пытается вспомнить, как к Аланмиру обычно обращается Ульрих, и параллельно задаётся вопросом, как принц умудряется с такими панибратскими привычками водить хорошее знакомство с известными консерваторами и поборниками иерархии, какими являются «водники», где-то в углу площади по отмашке Дубока пара мужичков поджигает и запускает в воздух фейерверк, который громом прокатывается по всей площади и высоко-высоко в воздухе распускается красивым красно-жёлтым соцветием с вкраплением зелёного и голубого. И словно по команде вся площадь взрывается аплодисментами, восторженными криками и возгласами, наполняется шумом, гамом и топотом. Такой резкий переход от тишины к такому уровню шума оглушает даже Филиппа, и он не может удержаться от обеспокоенного взгляда на сцену, ища глазами Аланмира.       Тот находится довольно быстро, но не на сцене, а рядом с ней. Держа под мышкой скрипку и вертя в левой руке смычок, он с улыбкой говорит что-то Дубоку и ещё какому-то мужчине рядом с ним. Совершенно очевидно, что взрыв никак негативно на принца не повлиял.       — Аланм.мпфх… — сложив ладони рупором, начинает вместе со всеми орать Кристофер, но его рот тут же грубо закрывает ладонью Фред, а цепкие пальчики Лорин довольно болезненно и предупреждающе хватают за ухо.       — Ты, — тихо шепчет девушка, хотя в таком шуме расслышать её уже довольно сложно, — будешь сегодня вести себя тихо.       Крис отпихивает от себя руку Фреда и возмущается:       — Но все могут уже….       — Все могут, ты — нет, — припечатывает Лорин и отворачивается от юноши.       — Как вы это сделали? — обращается Филипп к Малакаю, кивком указывая в сторону поднимающегося на сцену Аланмира в обрамлении второго запущенного фейерверка, который тут же вызывает вторую волну оваций и выкриков из «зала». С балконов тоже что-то кричат, размахивая кто платочками, кто какими-то флажками, детей, свешивающихся с ограждений, придерживают за руки, за ноги, за отвороты одежд, пока те упиваются всеобщей суматохой, во время которой всегда позволено больше обычного. Тише и степеннее себя ведут пожилые зрители, занявшие в основном удобное и безопасное для ушей и глаз пространство нижних веранд и уже потягивающие какие-то напитки.       — О, я ничего не делал, это Аланмир. Когда мне кажется, что я уже всё знаю про возможности его дара, он делает ещё шаг вперёд, — в голосе Малакая отчётливо слышна гордость за друга. — Алан планировал это сделать прямо перед самым концертом, мы застали его просто в, скажем так, уязвимый момент, поэтому случилось то, что случилось. Честно скажу, возможности его дара потрясают, он может делать со звуком, с голосом почти всё, что угодно. Единственная проблема и главный вопрос, который всегда встаёт перед ним — это вопрос концентрации. Как долго, например, он способен использовать свой дар каким-то образом. На какую область будет распространяться воздействие. Или, например, задача сегодняшнего дня: как перекрыть себе возможность слышать слишком громкие звуки, при этом не лишив возможности слышать вообще.       Малакай увлечён своей маленькой лекцией настолько, что Филипп сразу понимает: кажется, Аланмир составляет предмет научного интереса целителя, ну, помимо всего прочего. Почти все встречающиеся в жизни Филиппа представители этого дара и этой профессии похожи этим своим научным интересом, любознательностью и любопытством друг на друга. Сам мужчина, стараясь не пропустить ни слова Малакая, смотрит при этом, почти не отрываясь, на сцену, куда поднимается Аланмир, оставляет взятую с собой скрипку почему-то на подставке, а сам усаживается за большой чёрный рояль. Он кажется маленьким на такой огромной сцене, хотя ни следа нервозности или волнения увидеть на лице принца невозможно. Филипп ищет глазами того, кто будет выступать вместе с Ариэлем, но на сцену больше не поднимается никто, хотя вокруг музыканта, словно ожидая своих хозяев, с готовностью располагаются полукругом скрипка на подставке, какие-то барабаны и ударные, на небольшом возвышении лежит флейта, а рядом к стулу прислонена гитара. Кажется, и объявлять о выступлении никто не собирается — темнеющее небо раскрашивается залпом ещё одного, третьего, фейерверка, и вся огромная площадь, ещё мгновение назад гудевшая, как потревоженный улей, разражается последними оглушительными аплодисментами и внезапно, как по команде, замолкает, вслушиваясь.       — А что, объявлять ничего… — начинает было спрашивать Филипп, но на него тут же со всех сторон шикают, и он недоумённо замолкает.       И уже через мгновение его сердце воодушевлённо бросается вскачь при первых звуках знакомого торжественного марша, который вырывается на площадь со сцены с первым же глубоким, откликающимся вибрацией по всему телу, аккордом. Мелодия, кажется, не только живые сердца заставляет заходиться восторгом — булыжники и те слегка вибрируют, словно напитываясь исходящей от музыки силой. К фортепиано присоединяются скрипка и ударные, Аланмир не играет одновременно на всех инструментах, конечно, но плавно перетекает с одного места на другое, словно давая каждому инструменту начальный толчок, извлекая из каждого по кусочку мелодии, которая потом, отрываясь от инструментов, словно начинает жить своей жизнью, то затихая, то нарастая мощью уже безо всякой помощи, угасая лишь по желанию родившего её музыканта.       В исполнении Аланмира-Ариэля знакомый даже Филиппу с детства марш Крадиола, который звучит на многих торжественных парадах и праздниках в королевстве Мира, кажется почти новым, незнакомым произведением. Никогда раньше на него не оказывала такого впечатления никакая музыка: его тело словно приковывает к месту невидимой силой, а сердце и душа, наоборот, трепещут и рвутся куда-то, не желая оставаться в покое. Уверенное, даже настырное, немного бунтарское исполнение привносит во всем известное произведение нотки не только воодушевления, но безграничной свободы, не только душевный подъем, но и какую-то неуловимую уверенность в завтрашнем дне, в себе, в своих силах, в окружающем мире. Филипп делает судорожный вдох, вдруг понимая, что задерживал дыхание, только тогда, когда физически начинает не хватать воздуха. Может быть, стоило бы поразиться тому, как инструменты на сцене, подчиняясь единственно воле сирены, рождают восхитительно верные и живые ноты и жонглируют ими между собой, отправляя дальше в полёт по площади и за её пределы. Филипп может поклясться, что музыка Аланмира способна заполнить четверть всего немаленького Арсона. Задаваться вопросом, как именно может звук так долго существовать отдельно от инструментов, которые его рождают, он не спешит, просто вслушивается, просто на своей памяти впервые настолько полно и с чувством наслаждается музыкой.       Последний раз Филипп посещал концерт почти десять лет назад, когда с ними уже не было матери, с раннего детства старавшейся культурно развивать своих подрастающих детей и посещавшей с ними выставки и концерты, балет и оперу. Она ушла слишком рано, успев оставить неизгладимый и важный отпечаток в жизни лишь своих старших детей. И Филипп тогда, в свои семнадцать-двадцать, отчаянно пытался словно заменить своим младшим сёстрам второго родителя, родителя более утончённого, изящного и чувственного, более женственного и мягкого — естественно, у него плохо получалось. Со смертью отца водить сестёр на какие-либо мероприятия стало решительно невозможно, у него не было времени нормально поесть или поспать, не говоря уже о любых бесполезных на тот момент вещах. Его задачей стало заменить всему королевству ушедших любимых правителей — но и с этой задачей, по его мнению, он справлялся из рук вон плохо. В то время на Эльмиру, которой только-только исполнилось восемнадцать, тоже легло буквально родительское бремя за оставшихся четырёх младших сестёр. Они могли бы встретить эти препятствия плечом к плечу, сблизиться ещё больше, стать по-настоящему друг для друга поддержкой и опорой — но этого не случилось. Филипп только недавно стал понимать, что те времена, десять лет назад, были переломными в его отношениях с сёстрами: они незаметно, бесшумно, без криков, ссор и выяснений отдалились друг от друга, и каждый зализывал свои раны и лелеял свою боль, не желая быть обузой для других.       Аккомпанируя его мыслям, музыка меняет направление и из бурного водопада превращается в тихую речку, окружённую лишь шёпотом листьев и редкими, не нарушающими гармонию, переливами птичьих голосов, раздающихся то дальше, то ближе. Мелодия звучит тоской по прошлому, она словно оплакивает кого-то или что-то, но в то же время дарует утешение: «Ничего страшного, и это пройдёт. Раны залечатся, и жизнь продолжится, прошлое через какое-то время уже не будет оказывать такого сильного влияния, оно останется в прошлом, лишь иногда напоминая о себе тянущей болью внутри. Но жизнь продолжится, и будет в этой жизни ещё много хорошего и прекрасного».       Филипп думает о всех близких ему людях, которых не так уж много, на самом деле, но и не так уж мало, и в который раз осознаёт, что в какой-то момент подвёл каждого из них. Даже если это не выражалось в каком-то очевидном предательстве или пренебрежении, он слишком много мелких камушков недопониманий, молчания, подозрений, оправданий, собственной гордости и предубеждений накидал в колодец своих отношений с близкими, которые просто одним своим количеством перекрыли весь живой поток между ним и сёстрами, между ним и друзьями, между ним и его вторыми признанными родителями. Как теперь разгрести всё это, да и способен ли он?       Весь трёхчасовой концерт проходит для Филиппа будто во сне: музыка то глубоко погружает его в собственные мысли и переживания, то словно пробуждает и наполняет энергией, силой и воодушевлением. К концу выступления он чувствует себя так, словно пережил парочку крупных потрясений и испытал весь спектр возможных эмоций, которые в конце концов оставляют его просто без сил, выжатым как половая тряпочка на печке. Филипп уверен, что пропустил какой-то перерыв, который явно был (может быть, даже не один), но с трудом может вспомнить, что было в те моменты, когда Аланмир не находился на сцене.       Музыка эхом продолжает звучать в голове, хотя все инструменты уже унесли, а Аланмира больше нигде не видно. Сцена теперь кажется по-настоящему пустой и неживой, и Филипп частью сознания замечает, насколько на самом деле Ариэль мог эту сцену собой заполнить до конца, через край, заполнить, закрасить собой, оживить. Народ разбредается тоже медленно и в какой-то благоговейной тишине, унося с собой внутри что-то новое, что-то только рождённое и ещё непознанное до конца, что не хочется потерять, расплескать или нечаянно исказить.       Несмотря на действительно поздний час, кафе, пекарни, закусочные и бары, расположенные в разных уголках площади Арсона, не спешат закрываться, хотя их рабочий день уже окончен. Некоторая публика заворачивает в уютные помещения, из которых тянет ароматами свежей выпечки, характерных больше для раннего утра, а не для начала ночи, терпким запахом корицы и горячего шоколада, сладостью каких-то десертов и лишь небольшим вкраплением спиртного. Сладкое Филипп не переваривает абсолютно, но даже несмотря на это чувствует, что жутко проголодался и сейчас готов съесть даже какую-то приторную булочку. Хотя, возможно, стоит просто заказать нормальный ужин в гостинице по возвращении.       — Пойдём к Аланмиру или не будем мешать? — тихо, словно можно кого-то ещё потревожить сказанным вслух словом, спрашивает явно не у Филиппа Лорин. Девушка наклоняется близко к Крису и Малакаю, и Филипп не слышит, что те ей отвечают, а переспрашивать как-то не хочется.       Он ещё раз оглядывает площадь, понимая, что на самом деле своеобразным образом переварить выступление Ариэля остались очень многие. Мест в открытых заведениях уже нет, рабочие быстро и расторопно убирают часть сидений, которые составляли собой зрительный зал, а часть расставляют в кружочки вокруг выносных столиков, создавая что-то вроде огромной открытой веранды. Постепенно то тут, то там возобновляются разговоры, сначала приглушённые, будто все боятся разбудить спящего в соседней комнате ребёнка, но потом, словно получив какое-то разрешение, разговоры становятся оживлённее, разнообразнее, кажется, что сонным никто из присутствующих себя не чувствует, несмотря на поздний час. Детей увели по домам, и на площади остаются только взрослые с редким вкраплением особо упрямых подростков. Словно из ниоткуда перед их неопределившейся с дальнейшими планами компанией выныривает Аланмир, переодевшийся в гораздо более скромный и простой костюм, по сравнению с концертным, и распустивший волосы.       «Он похож на русалку», — мимоходом отмечает про себя Филипп, нечаянно залипая на лице принца без макияжа. С подведёнными глазами, яркими, почти порочными, губами, с изящной матовой кожей Ариэль выглядит недоступным и прекрасным божеством. Без макияжа он выглядит просто абсолютно очаровательным и преступно доступным. Кажется, можно протянуть руку, позвать, и тот откликнется, потянется, улыбнётся и пойдёт за тобой. «И эта его улыбка! Как раньше раздражала, так и сейчас раздражает», — пытается самого себя мысленно убедить Филипп.       — Эй, вы собираетесь остаться? Я застолбил столик в своей любимой пекарне, хотите со мной? Там реально очень вкусная выпечка, пальчики оближешь! — Аланмир хитро косится в сторону Филиппа и добавляет невзначай. — И ещё там делают очень неплохие сэндвичи для перекуса, вы наверняка уже проголодались?       И так они оказываются в действительно уютной и довольно просторной пекарне почти на самом углу площади. Здесь тоже довольно много народу, но столики расположены на достаточном расстоянии друг от друга и отделены деревянными перегородками и заборчиками, которые сплошь оплетены какими-то живыми листьями, как лианами. Пока вся компания ждёт свой заказ и с любопытством разглядывает обстановку заведения, Филипп решает, что, наверное, нужно что-то сказать о концерте, чтобы не быть совсем уж невежливым. Не то чтобы раньше это его особо беспокоило, но сейчас он вроде как старается наладить отношения, испорченные не совсем по его вине. Ну или разобраться, с кем отношения наладить всё равно не получится.       — Я, кхм, ни разу не видел, как ты выступаешь, — сообщает Филипп, как будто никто из присутствующих не в курсе этого факта.       — Ага, — довольно спокойно реагирует Аланмир, — и как тебе первое впечатление?       — Это было… — он отчаянно подыскивает слово или слова, которые могли бы описать это самое впечатление, но к ужасу своему никакие подходящие слова не находит. Как можно описать ту бурю эмоций, которая была вызвана исполнением Ариэля? Как можно описать весь спектр чувств, болезненных и сладких, ностальгических и воодушевляющих, разбирающих душу на части и собирающих её из ошмётков обратно в единое целое? Как можно выразить это какими бы то ни было словами?       Поднявшуюся было в душе небольшую панику с успехом давит широкая, ослепительная донельзя, улыбка Аланмира. Он улыбается так, словно только что получил награду, на которую и надеяться не смел, но о которой втайне мечтал как о несбыточном, но очень желанном (наверное, признайся ему сейчас Филипп, что всегда был влюблён в него — что, конечно же, неправда — реакция была бы похожей). Филипп больше не успевает ничего добавить, потому что с губ Аланмира срывается настолько признательное и горячее «Спасибо!», что любые слова вроде как уже кажутся неуместными. И ровно на грани того момента, когда Филипп уже почти чувствует себя крайне неловко, принц всё с той же широкой улыбкой обращается к своим друзьям по Легиону:       — А вам как?       Естественно, у его друзей нет никаких проблем с тем, чтобы выразить свой восторг словами. Они всё ещё продолжают, перебивая друг друга, говорить что-то восторженное, когда приносят еду и горячие напитки. Алкоголя в пекарне, что естественно, нет, но крепкий чёрный чай, обжигающий руки через кружку, и тарелка с холодными свежими сэндвичами вполне примиряют с этой действительностью. Филипп прислушивается к разговору между Аланмиром и членами Легиона, в который уже раз за прошедшие двое суток чувствуя себя пятым колесом в телеге, которая успешно катится по своему делу и без его присутствия. Он знает, что мог бы принять участие в разговоре, но не торопится делать это: в последнее время ему иногда сложно понять, как общаться с тем или иным человеком, сложно приспособиться к реальности, которая раньше казалась довольно простой и понятной, поделенной раз и навсегда на одну и другую сторону. Но эта реальность внезапно оказалась фальшью, частичной выдумкой другого человека, и теперь Филиппу приходится прикладывать немалые усилия, чтобы разобраться, где правда, а где ложь в том мире, в котором он уже вроде как жил, считай что, тридцать лет. Этот мир трещит по швам. Шуткой Вселенной кажется теперь тот факт, что именно Филипп является носителем дара различать правду ото лжи. Он и на свой дар-то полагаться уже не может.       — Ты сегодня без пения? — задаёт во время всеобщего обсуждения прошедшего концерта вопрос Лорин.       Отвечает, как ни странно, не Аланмир, занятый пережёвыванием какой-то сладкой булочки, щедро обсыпанной сахарной пудрой, а Малакай.       — Ему нельзя пока петь.       Аланмир под грозным взглядом своего целителя поспешно кивает.       — О, — сочувственно тянет Лорин и качает головой, — я думала, ты уже полностью восстановился, прости. Ты и раньше делал только инструментальные концерты, так что я решила, что так и было задумано.       Аланмир поспешно машет руками, проглатывает кусок булки и спешит всех успокоить:       — Это ерунда, я уже почти восстановился. Просто если бы я даже подумал в эту сторону, он, — кивая в сторону Малакая, — меня бы убил.       Все за столом хихикают, и даже сам целитель с улыбкой качает головой, но решает нужным добавить:       — Тебе следует быть осторожнее сейчас, ты просто не оцениваешь объективно, какой урон был нанесён во время того столкновения твоему здоровью. Аланмир, — Малакай ловит взгляд своего друга и не отпускает, — я серьёзно. Если ты попытаешься ещё раз сделать нечто такое в одиночку….       — Знаю, знаю, я подготовлюсь лучше, — бурчит Аланмир, отводя взгляд и прячась за чашкой с горячим шоколадом.       — Хранитель, с тобой абсолютно невозможно разговаривать! Ты умрёшь такими темпами, не дожив и до тридцати, и в какой-то момент я ничего не смогу сделать! — в голосе Малакая слышно ничем не скрытое искреннее беспокойство.       — Как вообще мы перешли к обсуждению этой темы? Почему сейчас? Был такой хороший день… — почти хнычет Аланмир, и его обиженно-несчастное выражение лица снова заставляет всех издать тихие смешки.       — Я пожалуюсь Ульриху, он найдёт на тебя управу, — грозится, уже улыбаясь, Малакай.

* * *

      О дальнейших планах никто из них в тот поздний вечер не заговаривает, но эта тема волей-неволей всплывает утром. Филипп не может надолго оставить дела в королевстве, все следующие дни у него буквально расписаны по часам, ему определённо некогда прохлаждаться вместе с принцем Мира по провинциям чужого королевства (а именно это наверняка и планирует делать Аланмир со своими выступлениями). Но просто уехать, не поговорив ещё раз, Филипп тоже не решается, его удерживает на месте и куча несказанных слов, и море вопросов, и целый ворох разных мыслей, которые он боится не разобрать без присутствия Аланмира. Чем именно это самое присутствие может помочь — даже на этот вопрос Филипп ответа не знает, но что-то от скорого расставания его удерживает. Поэтому, поднявшись как обычно чуть позже рассвета, король Солнца бесцельно шатается какое-то время по спящей гостинице, не тревожа даже обслуживающий персонал, пишет несколько писем в своей комнате, начинает и бросает неоконченным письмо Дамиру, а потом уходит гулять по ещё сонному Арсону в сторону тренировочной площадки.       И крайне удивляется, обнаружив там уже занимающегося в одиночестве Аланмира. Он никогда не видел, чтобы принц вставал настолько рано, тот является скорее совсем поздней пташкой, и раньше десяти утра его часто невозможно увидеть или услышать. Об этой его особенности с умилением и нежностью говорят в королевстве Мира и в королевской семье, но лично Филипп всегда считал необоснованной блажью и избалованностью. Думая об этом сейчас, он вроде как не может найти в себе привычного раздражения, а когда пробует нащупать свои эмоции и чувства, начинает ощущать приближающуюся головную боль и с силой давит пальцами на виски. Опять эта путаница в голове, опять свистопляска своих и чужих мыслей и впечатлений. Как будто все последние года в его голове жил какой-то подселенец, оставивший после себя сплошной хаос и неразбериху.       — Ваше величество? — то ли вопросительно, то ли утвердительно обращается к Филиппу Аланмир, увидев или, скорее, услышав его, и подходит ближе. Его длинные волосы снова забраны в хвост, который изначально был наверняка высоким и жёстко скреплённым, но после явно достаточно продолжительной уже тренировки волосы растрепались и частью высыпались из хвоста, залезая принцу то на глаза, то на уши, то в рот. Он отфыркивается, но поправить причёску не спешит.       — Утро, — бурчит в качестве приветствия Филипп и хмурится ещё больше в ответ на слишком уж бодрую улыбку Аланмира.       — Болит голова?       — Тебя это прям настолько безмерно радует?       Смех юноши слишком приятен для слуха, он мягкий, звонкий и похож на пение птиц — Филипп просто физически не может продолжать хмуриться, поэтому изображает только пренебрежительное фырканье и идёт к центру площадки, где расположены турники. Через какое-то мгновение к нему тихо и достаточно незаметно присоединяется Аланмир, продолжая свою тренировку.       Они старательно игнорируют друг друга около получаса, исподтишка и как можно аккуратнее всё это время наблюдая.       Аланмир иногда и не думает скрывать, что буквально пялится на красиво очерченные мускулы под рубашкой, которые проявляются гораздо чаще во время тренировок.       Филипп, пробегаясь глазами по телу своего утреннего напарника, вынужден признать, что тот тоже очень неплохо сложен. «Не то чтобы меня это реально волновало», — убеждает он себя, но всё равно невольно подмечает и силу рук, и гибкость юноши, когда он плавно меняет одну стойку на другую, и изящество его движений, которые порой напоминают танец, а не стандартные боевые переходы. Филипп известен тем, что является одним из сильнейших и опытнейших воинов своего королевства, он знает, сколько нужно времени, практики и опыта, чтобы двигаться как Аланмир и иметь настолько тренированное тело. Всё это не очень вкладывается в концепцию избалованного младшего принца, и осознание этого вызывает противоречивые чувства: с одной стороны, он рад ошибаться в данном конкретном случае с конкретным человеком, с другой стороны, ошибаться в целом он ненавидит. И то, что в последнее время ему постоянно приходится сталкиваться с последствиями своих ошибок, исправлять их и сглаживать, никак не способствует хорошему настроению, вызывая попеременно то злость, то раздражение, то досаду.       — Тебе хочется позаниматься в одиночестве? — внезапно задаёт вопрос Аланмир.       — Что?       Аланмир соскакивает с турника, на котором висел последние несколько минут, и подходит чуть ближе к Филиппу. Весь лоб его покрыт бисеринками пота, и он небрежно отирает его концом рукава рубашки.       — Ты выглядишь довольно…напряжённым. Или раздражённым, — пожимает плечами принц. — В принципе, я занимался сегодня достаточно и могу оставить тебя одного.       — Тогда почему ты просто не сделал этого? — бросает раздражённую шпильку Филипп.       — Ну, не знаю, может, тебе надо не остаться одному, а выплеснуть раздражение на кого-то, — невинно предполагает Аланмир.       — Ты нарываешься?       — Как будто мне надо что-то особенное делать для того, чтобы нарваться, — всё ещё улыбается юноша.       Филипп делает резкий выпад, но стоит слишком далеко от Аланмира для неожиданной атаки, поэтому тот уворачивается без каких-либо усилий.       Расстояние между ними тут же сокращается, и удары, молниеносные, как броски кобры, обрушиваются на принца, стирая с его лица насмешливую улыбку и заставляя сосредоточиться. На какое-то время Аланмир уходит в молчаливую оборону, не стараясь совершить ответного удара, а просто принимая все выпады Филиппа, будто позволяя ему выплеснуть часть напряжения и злости. И в то мельчайшее, как песчинка, мгновение, когда Филипп будто бы начинает привыкать к этому обстоятельству, юноша резко и безжалостно наносит свой удар. Который достаточно успешно блокируется, но неподдельное удивление на лице противника приятно греет Аланмира, и он постепенно наращивает темп и отвоёвывает ранее сданные позиции. Если Филипп берёт силой и мощью ударов, то Аланмир гибкостью и быстротой реакции, ему проще, конечно, уйти в оборону, потому что прямые удары его противник блокирует довольно легко, но из глухой обороны он периодически высовывается, как из норки, чтобы ударить в ответ в самый неожиданный и подходящий момент. Полушутливое, полусерьёзное сражение могло бы затянуться надолго, если бы в какой-то момент юноша не почувствовал теряющуюся в накатившем головокружении концентрацию, которой тут же пользуется Филипп, сбивая принца с ног и удерживая на земле, неприятно впиваясь локтём в грудь.       — Дьявол! — ругается Аланмир и тяжело отфыркивается от волос, попавших ему в глаза и рот. Подняться и даже скинуть с себя Филиппа он не пытается. Давление с грудной клетки медленно исчезает, но подниматься и менять позицию никто из мужчин не спешит. Они тяжело дышат почти в унисон и не отводят глаз друг от друга, что-то изучая, выискивая, спрашивая и отвечая. Скачущее рысью сердце уже должно было бы успокоиться после беготни по полю, но на самом деле вовсе не замедляется, всё ещё стремительно и гулко трепеща внутри. А когда ладонь Филиппа, большая, тёплая и уверенная, ложится на щёку Аланмира и большой палец легонько проводит по нижнему веку, словно стирая несуществующие слёзы, принц тихо обмирает внутри и боится уже даже дышать. Вся кожа тут же покрывается приятными мурашками, и в себе приходится подавить инстинктивный порыв прижаться ещё ближе, вжаться глубже и сильнее.       — Сколько ты спал сегодня?       — А?       Приятное прикосновение пропадает, и Аланмир внутренне дуется на такой короткий и совсем недостаточный тактильный контакт. Но тянуться за добавкой нельзя и приходится сосредоточиться на вопросе.       — У тебя мешки под глазами и выглядишь как утопленник.       Вместо того чтобы обидеться, Аланмир взрывается мягким и облегчённым смехом. Филипп хмурится.       — Это была не шутка, если что. Во сколько ты лёг?       — Я не ложился, — спокойно отвечает юноша и слегка ёрзает по земле в попытке показать, что хотел бы встать.       Филипп словно зависает ненадолго, сильнее сжимая прижатую к земле руку, и между ними снова происходит немой диалог. Аланмир вопросительно приподнимает одну бровь, ухмыляется и наконец заставляет Филиппа крайне поспешно подняться и даже неуверенно протянуть ладонь, будто в некоторых сомнениях уместности этого жеста. Принц, у которого всё ещё бегают мушки перед глазами и продолжает кружиться голова, особо не церемонясь, хватается за руку, чтобы встать.       — То-то я думал, как ты умудрился подскочить в такую рань, — ворчит Филипп скорее для проформы. Он почти уже открывает рот, чтобы прочесть лекцию о необходимости здорового сна и отдыха, но всё-таки закрывает обратно: хочется в прошлом оставить времена, когда каждое действие и движение со стороны Аланмира вызывало бурю негодования и порицания. А другие времена, когда можно выразить некую озабоченность и беспокойство, но так, чтобы тебя не заподозрили в излишнем контроле, ещё не наступили.       Чтобы отряхнуть песок, налипший на брюки, рубашки, засыпавшийся даже внутрь сапог и застрявший в волосах, уходит какое-то время, но в гостиницу они возвращаются всё равно в довольно неряшливом виде. Впрочем, кажется, вокруг ни одна живая ранняя душа не обращает на это особого внимания. Некоторые прохожие с улыбками кланяются, но излишним вниманием не беспокоят.       — Ты собираешься вернуться в Столицу? — неловко начинает разговор Филипп по пути.       — М? Нет, я, наверное, заскочу туда, чтобы взять некоторые вещи, но потом я отправляюсь в Раджакул. У меня тур по королевству Солнца!       Сказано это с таким воодушевлением и энтузиазмом, что Филипп на мгновение думает, что, может быть, это просто шутка, поэтому уточняет он деланно спокойно:       — Ты шутишь?       Аланмир поворачивает голову в его сторону и недолго разглядывает, будто пытаясь отгадать выражение лица. В какой-то степени ему это, очевидно, удаётся, потому что вид принца тут же становится серьёзно-упрямым и непримиримым.       — Не шучу, — опровергает он догадку. — В следующем месяце я действительно буду в королевстве Солнца, у меня концерты в нескольких городах.       — Совсем ум потерял? — не сдерживаясь, грубо шипит Филипп, опасаясь лишь привлечь слишком большое внимание окружающих.       Аланмир щурит глаза и останавливается посреди улицы, складывая руки на груди и вставая прямо перед своим спутником.       — Что на этот раз тебя не устраивает? Я не могу уже ездить в твоё королевство?       — Ты не можешь разгуливать по моему королевству сейчас, когда обстановка такая, какая она есть. Ты хоть немного осознаёшь, насколько опасно сейчас любому члену вашей семьи оказываться на территории королевства Солнца? Только я смел подумать, что у тебя появились зачатки разума, так нет же… — последнее сказано исключительно в пылу раздражения, даже сам Филипп не сдерживается и морщится от откровенно грубо построенной фразы и её неправдоподобности, но сказанного уже не вернуть.       — Ты без оскорблений разговаривать со мной вообще не умеешь, да? Я прекрасно осведомлён о рисках, может быть, даже получше тебя. И, к твоему сведению, я могу за себя постоять.       — Сопляк, — отрезает Филипп, — весь твой дар яйца выеденного не будет стоить при организованном нападении. С учётом того, что теперь практически все знают о твоих способностях, это не будет твоим преимуществом. Но может стать твоим слабым местом, местом, по которому можно ударить. Твои родители и брат знают о твоих самоубийственных планах?       — Мне не пять лет! — возмущается громко Аланмир.       Проходящая рядом дородная дама в яркой лёгкой шали и с непомерно огромной шляпой на голове, тянущая за собой маленького мальчика в синем летнем костюмчике, бросает на принца слегка укоризненный взгляд. Мальчик шмыгает носом — то ли простыл, то ли недавно ревел — и, дождавшись, когда мать отвернётся, показывает Аланмиру язык, корча рожу. И, получив в ответ абсолютно убийственный взгляд, разражается громким показным плачем, созывающим всю улицу. Принц цыкает и, развернувшись, вновь поспешным шагом направляется в сторону гостиницы, подальше от слишком людных улиц. Филипп с более широкими шагами нагоняет его безо всяких усилий.       — Я расскажу твоим родителям и Дамиру, даже если они не отговорят тебя от этой глупой идеи... Впрочем, лучше бы они тебя отговорили, — он говорит достаточно тихо, чтобы обычный человек мог не разобрать и половины сказанного, но, конечно, Аланмир слышит всё ясно и отчётливо. — Ты просто не задумываешься сейчас, сколько на самом деле остаётся на свободе сторонников — скрытых и явных — Кропа и …Лии. Их действительно много. И это те люди, которые сейчас крайне недоброжелательно относятся ко всему, что касается королевства Мира. Поднятый сейчас мятеж, даже с учётом схваченных лидеров — это очень вероятное развитие событий. И никому из нас не нужно, чтобы ты в этот момент оказался у нас на территории.       — И ты уверен, что все эти многочисленные сторонники — сторонники реальные, а не вымышленные, искусственно созданные? — спокойно интересуется Аланмир.       Филипп не сразу понимает, о чём речь, и, прищурившись, вглядывается в растрёпанный хвост идущего рядом юноши, который при быстрой ходьбе немного подпрыгивает в такт шагам. А когда до него доходит смысл вопроса, он молчит ещё немного, подыскивая тот ответ, который готов озвучить.       — Я проверяю это.       — М-м, — совсем не удивлённо и согласно мычит Аланмир, — конечно, ты проверяешь. Но у тебя довольно ограниченный запас времени и не так уж много людей, которым ты действительно можешь доверять. Можно было бы организовать расследование Фей, но посвящать их настолько глубоко в дела королевства ты не хочешь, не будучи уверенным в результате этого расследования, не так ли?       Когда от Филиппа не следует никакой реакции, принц поворачивается и натыкается на пристальный изучающий взгляд, отнюдь не тёплый, надо сказать. Он вздыхает: несмотря на то что к недоверию и неприязни любимого человека можно уже было бы и привыкнуть за несколько лет, это по-прежнему задевает и ранит. Конечно, не так сильно, как в самом начале, но тем не менее.       — Зачем ты на самом деле едешь в Раджакул?       «У меня там концерт», — хочет повторить Аланмир, но при этом не хочет врать Филиппу, особенно сейчас.       — На самом деле…я хочу помочь в твоём расследовании. У меня есть связи в Раджакуле, хочу разведать обстановку. И не мешало бы помелькать с тобой вместе где-то на глазах у твоих соотечественников, мы как бы помолвлены, забыл?       Он тянет на себя массивную дверь гостиницы и заходит внутрь, оглядываясь по сторонам в поисках друзей или кого-то из служащих. Филипп мрачной тенью заходит вслед за ним, и Аланмир буквально чувствует взгляд, прожигающий ему спину.       — Опять суёшь нос в дела, тебя не касающиеся?       — Ну, они как бы уже меня касаются, тут ничего не поделаешь, — разводит руками Аланмир и вежливо просит подошедшую девушку в фартуке. — Не могли бы вы накрыть завтрак на шестерых вот за тем столиком?       Филипп еле дожидается, когда девушка скроется где-то на кухне, и, схватив Аланмира за плечи, разворачивает его к себе. Тот слишком спокойно вопросительно приподнимает бровь, но даже не дёргается из сильной хватки чужих рук.       — Я запрещаю тебе лезть в мои дела, ясно?       — Тебе будет необходимо моё присутствие, мы помолвлены.       — Фиктивно помолвлены!       — Ты ещё громче это покричи, не все слышали, — шипит принц, сбрасывая с себя чужие руки. — Быстро разорванная сейчас помолвка и отдаление от королевства Мира — это то, чего ты хочешь? Если бы это было так, я бы понял, но в данный момент это выглядит, словно ты прогибаешься под условия людей, которые должны подчиняться тебе. Людей, не представляющих большинство в королевстве Солнца, уж поверь мне. И людей, которые пытались тебя свергнуть, пытались убить, некоторые использовали свой дар самым ужасным из возможных способов. Ты действительно хочешь принять их условия, а не ставить свои?       — Это не твоё дело! Не веди себя так, будто знаешь всё обо мне и о том, чего я хочу!       Крис, вприпрыжку сбегающий с лестницы и неприлично бодрый для раннего утра, застывает на ступеньке, став невольным свидетелем сцены в коридоре.       — Вот же ж...       — Чего там?       За его спиной появляются Фред и Малакай, тоже с любопытством свешиваясь с перил, чтобы посмотреть на источник шума.       — О-о-о, — понимающе тянет целитель, — не прошло и пары суток. Ну, хоть сколько-то продержались без ссор — уже неплохо, можно сказать, сдвиг в отношениях.       На Малакая тут же переводят скептические взгляды.       — Раньше и этого сложно было дождаться, — поясняет свою точку зрения целитель.       — Так чего, — неуверенно интересуется Крис, — нам вернуться в комнаты и подождать?       — Вот ещё, — перебивает их высокий голос Лорин, тоже спускающейся по лестнице, — они могут спорить до вечера, что ж нам теперь, не позавтракать толком? Идёмте.