Ариэль

      Аланмир никогда не позволяет себе относиться к репетициям, особенно генеральным репетициям, халатно, но готов признать, что сегодня он опасно близок к ошибкам и неосторожностям. Непривычная рассеянность видна и в его взгляде, и в его движениях, и даже в его музыке. Юлиан уже в течение часа кидает на своего партнёра аккуратные обеспокоенные взгляды, но пока молчит. Здесь, в одном из наиболее крупных залов всего королевства Солнца, в Концертном Холле Раджакула, в пустом огромном помещении, слышен практически каждый вздох: акустика запредельная, она действительно создаёт волшебное ощущение во время любого выступления, но прямо сейчас немного пугает.       Аланмир осознаёт, что постоянно возвращается мыслями к тому безобразному сражению во время Бала в Замке и каждый раз находит тот или иной момент, в котором нужно было действовать и вести себя иначе. Момент, который мог спасти жизнь Робина. Момент, который не поставил бы под угрозу жизнь самого близкого друга или одного из членов их большой семьи. Момент, когда можно было ещё не довести до открытого столкновения и разобраться с Кропом за пределами наполненного беззащитными людьми, им самим приглашёнными людьми, зала. Кажется, что все уроки вынесены и все ошибки могут быть учтены, но так ли это на самом деле? Вернуться в прошлое невозможно — как жаль, что такого «дара» не существует в природе. Невозможно исправить то, что произошло. И можно ли действительно предугадать, как события будут развиваться на этот раз?       Мелодия «Летнего перезвона», призванная дарить радость, надежду и восторженное ожидание, начинает приобретать в руках Ариэля мрачные, тяжёлые и тревожные нотки. Юлиан морщится и решительно откатывается от фортепиано на низком стульчике с колёсиками, которые тарахтят по деревянной сцене как упавшие железные шарики.       — Так, стоп. Мы так с тобой далеко не уедем.       Аланмир с тяжёлым согласным вздохом тоже отрывает смычок от скрипки и аккуратно пристраивает инструмент на стоечку рядом.       — Прости. Я не уверен, что смогу сейчас сосредоточиться. Мы можем попробовать встретиться ещё раз через пару часов?       — Да не вопрос! — тут же активно кивает Юлиан. — Алан, мы этот концерт можем сыграть с закрытыми глазами в любых обстоятельствах. Возможно, нам не стоит репетировать, просто сосредоточиться на том, чтобы выдать максимум послезавтра.       — Нет, ни в коем случае, хотя бы один раз точно надо прогнать всё.       — Ну, я знал, что ты так скажешь, просто предложил, — усмехается Юлиан и снова подкатывается к инструменту. Одно колёсико спотыкается о пространство между досками, и стульчик с Юлианом тормозит в неловком положении. Музыкант чуть не летит носом в клавиши, но вовремя обретает равновесие и издаёт недовольное фырчание.       — Тебе не кажется, что нас не слишком в целом рады тут видеть? — задаёт вопрос Аланмир, наблюдая за тем, как друг выравнивает своё сиденье и снова располагает пальцы на клавишах, начиная наигрывать какие-то гаммы и брать произвольные аккорды.       — Да ладно, эта сцена ещё ничего, хочешь сказать, такие косяки у нас не случаются через раз? Я тебя умоляю!       — Нет, я имею в виду… не это.       Юлиан какое-то время балуется с аккордами, проигрывает то начало, то середину, то концовку каких-то из их концертных произведений и ждёт. Он знает, что, если начать торопить Аланмира или давить на него, перебивать или навязывать свою точку зрения, друг закроется и ничего по-настоящему искреннего и честного уже не скажет. Его высочество закрывается всегда изящно, не будучи его другом или членом семьи, сложно понять, что вот сейчас перед тобой захлопнулись двери в удивительный, полный красоты, созидания, юмора, нежности и любви мир этого человека. Останется очень приятный и внимательный собеседник, очаровательный и соблазнительный юноша, изящный и слегка избалованный принц, но не Аланмир.       — Я не чувствую себя комфортно здесь, — наконец рождает мысль тот.       — Здесь — в смысле…       — В королевстве Солнца.       — Слушай, — Юлиан разворачивается на стуле к другу, который уже уселся прямо на сцену неподалёку, — если бы ты сейчас абсолютно комфортно чувствовал себя здесь, я бы решил, что у тебя что-то сломалось в чувстве самосохранения и интуиции. Гусенице понятно, что нельзя сказать, будто ты здесь в полной безопасности. Да вообще в какой-то безопасности, если уж говорить начистоту.       — Я знаю, — Аланмир закрывает глаза и, раскинув руки, откидывается назад, и из-за близкого расположения к краю сцены хвост его волос тут же свешивается с неё. — Я просто не думал, что будет настолько некомфортно. Я всегда ощущал королевство Солнца своим вторым домом, ко мне всегда здесь относились по-доброму, как к родному. Ну, я имею в виду, как будто я брат Филиппа или что-то вроде того…       — Ага, — фыркает Юлиан, — брат, конечно.       — Не важно… Сейчас меня не рады здесь видеть, я всё время ощущаю на себе какие-то непонятные взгляды. Может, это паранойя, я не знаю. Они думают, это я виноват во всём происходящем или что? Неужели действительно большинство было на стороне Лии, даже если она поступала неправильно? Или все просто… — он медлит мгновение, прежде чем озвучить свой основной страх, преследующий его уже несколько лет, — боятся меня? Боятся того, что я сирена?       — Не берусь судить уверенно, но, по-моему, ты слегка загоняешься. Ты постоянно боялся и боишься, что все станут относиться к тебе иначе, когда узнали, что ты и Ариэль одно лицо. Вполне возможно, что ты видишь и чувствуешь то, что сам себе вообразил. Ну а даже если кто-то станет относиться к тебе иначе! Во-первых, дай им немного времени, это не та новость, которую можно переварить за сутки. Во-вторых, на кого-то нужно будет просто наплевать с их мнениями.       — Прошло уже несколько месяцев, — неуверенно поправляет друга Аланмир, — если за несколько месяцев они не переварили и не привыкли, возможно…       — Возможно, нужно чуть больше времени! Я про сутки просто для образа сказал. Оставайся самим собой, покажи, что, сирена или нет, ты — это ты. Понимаешь? Все увидят, что ты… ну…       — Не собираюсь никого убивать, порабощать и насильничать?       — Ну, типа того.       Аланмир вздыхает и поднимается на ноги, ничего не отвечая больше. Легче от разговора ему не становится, вопреки ожиданиям, он не видит смысла дальше вываливать на друга свои опасения и страхи и «заражать» негативными эмоциями ещё и своего партнёра. Сегодня целительные душевные разговоры, кажется, работать не будут.       — Я попробую найти Филиппа.       Юлиан чуть не сваливается опять с не очень устойчивого стула.       — Серьёзно? Его? Сейчас?       — М. Мне надо будет им помочь сегодня-завтра, займусь делом, отвлекусь.       — Ну-ну, — тянет с сомнением Юлиан, — ладно. Я немного порепетирую, а мы встретимся тогда позже?       — Да, да, конечно. Прости ещё раз.       Юлиан машет на него рукой, мол «Иди уже, нечего тут извиняться по сто раз».

* * *

      Глава правопорядка города Раджакул, Далтон — высокий, густоволосый и дьявольски привлекательный мужчина средних лет, который о своей привлекательности прекрасно знает, что не делает его сколько-нибудь приятнее или добрее — человек нисколько не глупый, а потому прекрасно понимает, к чему всё идёт, когда в его городе появляются сразу и король с главой Легиона, и эта маленькая пронырливая сирена Ариэль, которая, как назло, оказалась принцем соседнего королевства. Он знает, что ситуация в целом складывается не в его пользу с того момента, как было сообщено об аресте её высочества принцессы Лии. Откровенно говоря, Далтон почти не сомневался в успехе переворота принцессы и его хорошего знакомого — Кропа, тем болезненнее для него оказалась новость, что оба лидера будущего переворота схвачены, раскрыты и взяты под стражу. Он не причисляет себя ни к каким политическим сторонникам, просто знает, что при принцессе добиться смог бы большего и забраться по карьерной лестнице гораздо выше. А ещё его до зубовного скрежета раздражает наследный принц, ставший волею судьбы слишком рано королём. С этими его вечными нововведениями и чистками, своими ставленниками на значимых постах, ни пройти теперь, ни проехать никуда, Далтон еле удержался на своём месте пару лет назад, приходилось пахать вчетверо больше обычного и лишь для того, чтобы не потерять место, которое давно уже перерос.       Теперь Далтон оказывается в непростой ситуации: перед его величеством он сможет притворяться ровно до тех пор, пока не настанет суд Фей, где всех сторонников Лии раскроют одним махом. Выхода только два: либо освободить Лию и Кропа до дня суда, либо бежать в какое-то другое королевство без связей, без оглядки и без каких-либо перспектив, но с огромной преследующей тенью за спиной. А с учётом того, что в королевство Мира не подашься по вполне понятным причинам, королевство Воды наверняка будет на стороне победителя, особенно если этим победителем окажется правящий король, для побега останется лишь королевство Цвета, и это действительно не та жизненная перспектива, к которой стремится Далтон.       Поэтому подготовка к освобождению лидеров переворота идёт полным ходом, и мужчина даже принимает в ней деятельное и лидерское участие, к чему не слишком склонен, но во что ввязывается по необходимости. У них есть несколько вполне рабочих планов, и он аккуратно думает, что на этот раз должно выгореть хоть что-то, но всё равно на всякий случай готовится к поспешному побегу, если суд всё-таки состоится. Жертвовать собой Далтон не намерен ни ради кого.       С самого прибытия за Филиппом, Ульрихом, Аланмиром и маленьким другом принца пристально наблюдают стражи правопорядка, преданные Далтону, и тому известно о каждом шаге этой четвёрки. За музыканта, который притаскивается вместе с принцем Мира, он особо не переживает: вряд ли он представляет хоть какую-то угрозу. Его не удивляет посещение всеми тремя главы города, и он готовится к тому, чтобы также принять визит, потому что абсолютно уверен, что Каден сдал его с потрохами со всеми взглядами, высказываниями и действиями, даже если не уверен в его причастности к чему-то. Кабинет главы правопорядка, который и кабинетом-то назвать сложно, напоминает комнату архива, где только что сделали ремонт и куда перетащили наспех все коробки, бумаги, шкафы и полки, стулья и сейфы. Всё расставлено кое-как, каждый угол забит, и при любом неосторожном движении можно снести либо папку, либо забытую кем-то чашку, либо какую-то улику в пакетике. В целом кабинет почти всегда выглядит именно так, но сейчас беспорядок приобретает вид бесконтрольного хаоса — и сделано это намеренно.       Далтон в целом пока чувствует себя в безопасности, так как знает: принц Аланмир не сможет ничего добиться от него с помощью своего дара, пока он не является официальным подозреваемым, а значит главное, чего стоит опасаться — это дара короля Филиппа, который обмануть не слишком сложно, в чём имел удовольствие на опыте убедиться Далтон в прошлые свои беседы с его величеством. Для маленького принца Мира под псевдонимом Ариэль в свою очередь припасён крайне неприятный сюрприз, и глава правопорядка с предвкушением думает о том, как и когда он сможет этот сюрприз преподнести в лучшем виде.

* * *

      — Ты получал сегодня новости о Софи и Стелле? — буднично интересуется Филипп, грызя семечки за столом в гостиной своего дома в Раджакуле.       — Нет, — отвечает Ульрих, делая то же самое.       Никто из них, кажется, совершенно никуда не торопится и даже не планирует будущий поход к Далтону.       — М, правда. Ты получал их вчера?       — Нет, — закатывает глаза Ульрих.       — Ложь.       — Конечно, ложь, ты мог и знать это сам без применения дара. Давай не халтурь.       — Я уже не знаю, какие вопросы задавать, тысячу раз спрашивал уже кучу вещей, у меня иссякла фантазия, — ворчит Филипп, отодвигая от себя блюдце с приличной горкой лузги от семечек и придвигая ближе чашку с чаем.       — Ты просто боишься задавать вопросы, на которые действительно хочешь получить ответ. И спрашиваешь всякую ерунду, — бескомпромиссно выводит его на чистую воду друг. Филипп хмурится ещё сильнее и молчит какое-то время.       Ульрих не торопит: до запланированного похода в гости ещё битых несколько часов, Аланмир занят репетицией, Крис отправился за подкреплением и тоже должен вернуться через пару часов вместе с другими членами Легиона. В данный момент у них есть время и — как удачно! — возможность нормально поговорить.       — Ты считаешь, — негромко и не слишком уверенно начинает Филипп, не глядя в глаза Ульриха, — что я виноват во всём произошедшем, с Лией?       — Я считаю, что в данном случае нет какого-то одного человека, который полностью был бы виноват в случившемся, — аккуратно отвечает Ульрих, не сразу переходя к основному ответу.       Филипп кивает, принимая эту часть, и решительно встречается глазами с другом, не перебивая, но побуждая говорить дальше.       — И я не считаю виноватым в случившемся тебя.       Филипп сглатывает и долгое время смотрит в глаза напротив, почти не мигая, а потом хрипло, будто в горле пересохло, выговаривает.       — Это ложь.       — Это ложь, — печально подтверждает Ульрих. — Точнее, не совсем ложь. Ты же понял, что первая часть была искренней? Я не считаю тебя полностью виноватым, естественно, есть люди, которые гораздо больше сделали для того, чтобы накалить обстановку, которые пользовались совершенно незаконными средствами и совершали абсолютно аморальные поступки. И большая доля ответственности за всё лежит на них, не пойми меня неправильно. Но сейчас я не могу сказать, что считаю тебя полностью невинной жертвой обстоятельств. Были события, на которые ты мог повлиять, но не повлиял в нужный момент. Были люди, которые могли быть на твоей стороне, но не встали на неё безоговорочно — и не всегда в этом была виновата Лия. И были обстоятельства, которые ты мог поменять, но не стал этого делать. И я уверен, что ты сам знаешь, о чём я говорю, иначе не задавал бы мне этот вопрос. Но, друг мой, — Ульрих, как всегда в такие моменты, переходит на очень близкий и неформальный тон, — я также думаю, что тебе не стоит зацикливаться на этой своей «вине». Подумай над тем, что можно было сделать иначе, и, главное, подумай над тем, что ещё можно сделать иначе. Вынеси какие-то уроки и иди дальше. Прошлое мы всё равно уже не изменим. А твоя вина не заслуживает наказания большего, чем ты уже получил.       — Очень жизнеутверждающе…       Ульрих пожимает плечами: «Как есть». И какое-то время они больше ничего не говорят, погружённые в свои размышления.       — Почему ты решил нянчиться с Аланмиром?       — Эй, я не нянчусь с ним! — возмущённо отрицает тут же глава Легиона, но Филипп выглядит крайне скептически.       Прилетевший абсолютно неожиданно вопрос вырывает Ульриха из его мыслей, и какое-то время он обдумывает, как бы ответить. Не потому что хочет соврать, а потому что причин, по которым он взял под своё крыло когда-то маленького принца довольно много. И некоторые причины он бы всё-таки не стал озвучивать в данный момент своему другу и, ну, начальнику в некотором роде.       — Причин много, знаешь, это не было чем-то вроде того, что мне стало его жаль, и я вдруг решил: «Почему бы и не помочь ребёнку?» Но это также одна из причин: я понимал его как никто другой, я испытывал к нему симпатию из-за схожести наших с ним проблем с даром, из-за схожести мыслей и чувств по этому поводу. И также чувствовал некую долю ответственности: раз мне удалось решить свою проблему, я могу помочь и ему. Я не был уверен, что в его окружении найдётся человек, который сможет ему предоставить необходимый опыт приспособления и принятия такого дара.       Ульрих замолкает, и Филипп, кажется, ждёт какого-то продолжения, но, когда его не следует, слегка хмурится.       — И это всё? Ты не просто помог ему парочкой уроков и советов, ты буквально стал его постоянным учителем. И ты взял его в Легион.       Когда король включает режим «пиявки», как про себя называет это его дотошное упрямство в вызнавании вещей глава Легиона, отцепиться от него без потерь непросто.       — Боги, я же говорю: причин много, какие-то довольно личные, я не собираюсь тебе озвучивать всю подноготную.       — Да нет… — Филипп втягивает носом воздух, словно принюхиваясь к чему-то, и снова хмурится (Ульрих уверен, что морщины у друга уже есть из-за вот этого частого выражения на его лице). — Там что-то ещё, не связанное с этим.       Ульрих внутренне обмирает, но и сам не знает, от страха или от радости: «Да не может быть!»       — Ты влюблён в него?       — Что? — поражённо переспрашивает глава Легиона и тут же ещё горячее категорично добавляет. — Нет!       — Ладно, это правда, — в противовес слишком возбуждённому другу Филипп выглядит спокойным как удав. — Тогда что ещё? Что это за чувство?       Ульрих смотрит настороженно и непонимающе, действительно не собираясь выдавать какие-то вещи, которые знать королю вовсе не обязательно. Но вроде как этого от него и не требуют, а что конкретно нужно собеседнику, никак понять не получается.       К своему дару Филипп всегда относился довольно пренебрежительно, хоть и использовал его направо и налево: есть и есть, не лучше и не хуже, чем у других. Иногда полезен, но слишком непонятен, чтобы в нём ещё и разбираться. Отчасти подобное пренебрежение и невежество объясняется тотальной нехваткой времени, затем отчасти влиянием Лии, которой было совершенно невыгодно, чтобы брат углублялся в изучение своего дара, который мог её выдать. Ещё частично, конечно, виноват был характер Филиппа: он терпеть не мог ошибаться и признавать свои ошибки. Когда кто-то врал, он всегда чувствовал какой-то дискомфорт в теле: то непривычно напрягались мышцы рук, словно сведённые судорогой, то какой-то холодок проходил по шее, заставляя покрываться мурашками, то палец начинал дёргаться.       Никогда не придавая значения разнице в проявлении дара, Филипп просто знал: если его тело начинает выделывать какие-то фортеля, значит ему определённо врут. И только сейчас, освобождённый от внушений Лии и избавившийся (не безболезненно и, наверное, не окончательно) от некоторых своих предубеждений и ложных предпосылок, он с помощью Ульриха решился на то, чтобы познать свой дар глубже, присмотреться к оттенкам. И признаваться в том, что немалую роль в этом его решении сыграли недавно сказанные слова Аланмира, Филипп не собирается.       — Я не понимаю, чего ты от меня хочешь. Ты можешь так реагировать на вещи, которые я просто не хочу тебе говорить, даже если не вру? — осторожно предполагает Ульрих.       — Не знаю… может быть, — с изрядной долей сомнения отвечает Филипп, обхватывая сжатую в кулак левую руку правой: истерическая дрожь указательного пальца начинает утомлять.       За последние пару месяцев их так называемых тренировок он с уверенностью может разделить только пару-тройку проявлений своего «детектора лжи», как называет дар Ульрих: если по шее пробегает холод — это явная ложь, если чешется нос до желания чихнуть — это какая-то неправда в словах, если по коже начинают бегать мурашки, как от чего-то склизкого или противного — это неправда не в словах, но в поведении, в отношении. Но сколько же ещё остаётся неудобных реакций тела, которое, теперь уже очевидно, реагирует не только на ложь, но и на целую кучу её оттенков.       — Помнишь, мы разговаривали о твоих отношениях с… — Филипп не успевает выговорить даже первой буквы имени, как Ульрих резко перебивает.       — Мы договаривались не поднимать больше эту тему!       — Я не собираюсь её поднимать, просто ты не хотел тогда об этом говорить тоже, а реакция была совсем другой. Это на что-то похоже, просто не могу вспомнить, когда ещё я ощущал подобное.       Проблема в том, что люди в целом склонны что-то умалчивать, о чём-то врать, что-то преувеличивать, и постоянный дискомфорт в теле не только заставляет Филиппа с настороженностью и нелюбовью относиться к любым компаниям и людям в целом, но и делает невозможным запомнить все проявления дара по отношению ко всем ситуациям.

* * *

      Аланмир не слишком торопится искать Ульриха и Филиппа. Около часа он убивает на то, чтобы проверить некоторые приготовления к концерту, убедиться в хорошей настройке инструментов и их надёжном хранении, обсудить с одним из организаторов рассадку зрителей, количество проданных билетов и их стоимость. В целом остаётся удовлетворённым всеми нюансами и слегка расслабляется, потому что в разговорах и взаимодействиях не чувствуется напряжения, страха или пренебрежения. И после этого он всё ещё не ощущает себя готовым встретиться с Филиппом, поэтому держит свой путь в единственное место в этом городе, которое может назвать самым гостеприимным домом.       Особняк леди Элизабет на центральной улице Раджакула скрыт глубоко внутри разбитого во дворе сада, чтобы быть подальше от оживления улицы, и во многом напоминает свою хозяйку: строгий, лаконичный, выглядящий гораздо лучше своих собратьев того же года постройки, чистенький и внушающий уважение. Для Аланмира этот дом всегда олицетворяет уют и комфорт, безопасность, и, судя по той популярности, которой пользуются вечера у леди Элизабет, не только для него одного.       Он появляется на пороге без предупреждения или приглашения, хотя леди наверняка известно о его прибытии в город, и в принципе готов просто повернуть обратно, если дорогого друга его матери не окажется дома. Впрочем, его опасения оказываются напрасными, когда дверь перед ним открывает сама Элизабет в строгом графитового цвета платье, с завязанными в тугую косу седыми волосами и широкой улыбкой, которая превращает её лицо в нечто совершенно прекрасное.       — Аланмир, мальчик мой, дай обниму, не видела тебя так давно, — она тянется к нему прямо с порога, обнимая и одновременно затаскивая в переднюю.       Принц смеётся и не менее крепко обнимает худощавую фигурку в ответ. Леди Элизабет в этом году стукнуло шестьдесят, но для своего возраста она выглядит очень молодо, несмотря на большей частью уже седые волосы. В большом особняке кроме неё проживает штат горничных и других работников, которых она именует «помощниками по хозяйству» и приглашает есть за одним столом, молодая племянница и племянник, а также её поверенный в делах, которого многие за глаза называют любовником Элизабет. Самые близкие ей люди здесь уже не живут: единственный муж скоропостижно скончался пару лет назад от болезни сердца, а единственный ребёнок — сын — живёт сейчас на другом конце королевства.       — Я тоже безумно рад видеть тебя, Элизабет. Как ты?       Спрашивать про здоровье леди Элизабет категорически запрещается всем друзьям и хорошим знакомым, поэтому Аланмир ограничивается лишь общим вежливым вопросом.       — Да всё по-прежнему, мой дорогой, всё по-прежнему. У меня сейчас в гостях племянники, остались на лето, они твоего возраста, я вас потом познакомлю. Аланмир, ты не поверишь, я как раз писала и уже запечатывала тебе письмо, когда ты пришёл!       — Письмо? — удивляется Аланмир. — Но ты же знала, что я в городе?       — Знала, конечно, потому и хотела отправить тебе записку с приглашением на сегодняшний вечер! Чай или кофе, дорогой?       Элизабет провожает гостя в гостиную и усаживает на мягкий двухместный диван с подушками, который слегка пружинит, но в целом ощущается крайне удобным.       — Эм…чай, наверное, — улыбается принц. — Так у тебя сегодня вечер?       Знаменитые на весь город и за его пределами вечера у леди Элизабет — это события той важности, о которых сообщают в газетах и о которых говорят потом ещё в самых разных кругах. Именно в особняке леди Элизабет частенько решаются какие-то политические, экономические, брачные, семейные вопросы, обнаруживаются новые таланты, находят себе место молодые люди, решаются споры, узнают важные новости и делятся этими новостями. Среди гостей можно увидеть самых неожиданных иной раз людей вместе с людьми очень высокопоставленными. Эти вечера нередко посещают сам король и принцессы, а также королевские особы других королевств — по одному только этому факту можно судить, насколько важными, популярными и вызывающими ажиотаж являются эти вечера у леди Элизабет.       — Всё получилось совершенно спонтанно, я даже не уверена, кто успеет прийти. Полагаю, это будет маленький камерный вечер для приветствия дорогих гостей в городе, — она ласково улыбается Аланмиру. — Поэтому твоё присутствие просто необходимо.       Аланмир кивает: он ни за что не пропустил бы вечер Элизабет, если сам уже находится в Раджакуле.       — Я думаю, мне также следует тебя предупредить, — деликатно продолжает женщина, разливая принесённый чай по чашкам и придвигая ближе к юноше тарелку с пирожными, — что будет и его величество с Ульрихом.       — Естественно, они будут, ты могла бы мне …       — На самом деле это его величество попросил меня устроить сегодняшний вечер.       Аланмир прерывается на полуслове и замирает, а потом ставит обратно на блюдце уже взятую было чашку.       — Попросил? В смысле, когда он успел?       — Мы разговаривали где-то пару часов назад. Ему нужно было собрать нескольких людей в одном месте, а мне, как ты понимаешь, мало кто может отказать, — Элизабет улыбается, слегка щурясь, будто от солнечного света.       — А-а-а, — всё ещё с некоторым сомнением тянет Аланмир, обдумывая что-то, но потом внезапно словно пробуждается: — О! Далтон, не так ли?       Элизабет кивает.       — Да, он определённо будет в числе гостей. Я вижу, что не ошиблась в своих предположениях и тебе действительно известно уже многое из планов его величества, — она лукаво стреляет глазами в собеседника, но никаких намёков больше не делает.       «Пока как раз многое неизвестно, — хмуро думает про себя Аланмир, — но скоро точно будет».

* * *

      Он покидает уютный особняк довольно скоро, прощаясь с хозяйкой до назначенного часа сбора гостей, и быстрым шагом направляется в сторону дома, в котором, уверен, застанет Филиппа и Ульриха. Им есть что обсудить.       Дело потихоньку движется к вечеру, и на улицы медленно выползает гуляющий народ: кто-то держит путь с работы, кто-то направляется при полном параде в театр или к кому-то в гости, кто-то просто спешит на свидание. Аланмира узнают многие, но это не то, чему стоит удивляться, поэтому принц достаточно спокойно принимает поклоны и приветствия, стараясь как можно незаметнее вглядываться в выражения лиц, вслушиваться в интонации и всматриваться в поведение при встрече с ним: опасаются ли его, боятся ли, ненавидят? На первый взгляд напряжения вокруг не слишком много, но Аланмир соврал бы, если бы сказал, что полностью доверяет сейчас своим суждениям.       Когда до дома Филиппа остаётся около полумили, юноша решает срезать путь по дворам между домами: не столько из-за желания сократить время, сколько из необходимости побыть немного одному и обдумать предстоящий разговор с Ульрихом и Филиппом. Аланмир погружается в мысли не настолько глубоко, чтобы совсем потерять бдительность там, где терять её совершенно точно не следует, поэтому останавливает какой-то в меру тяжёлый летящий в него предмет в нескольких дюймах от своего лица. Красное яблоко размером с кулак, подгнившее и совсем не презентабельное, бесславно заканчивает свой путь под ногами принца, разрезанное неровно на пару кусков.       — Аланмир! — несётся к нему с перепуганным лицом Лорин в полном обмундировании Легиона. — Какого дьявола вообще?       За ней с более спокойными лицами следуют ещё несколько товарищей по отряду, никто из них не кажется слишком уж обеспокоенным происшествием.       — О, и вы здесь? — с намёком на другой вопрос комментирует Аланмир очевидное.       Его игнорируют.       — У тебя что-то со слухом? — кулачок Лорин впечатывается в плечо принца, не сильно, но ощутимо.       Беспокойство подруги вполне объяснимо: швыряния яблоками, грушами и другими не слишком опасными предметами давно уже являются их почти регулярными тренировочными упражнениями. В последнее время заковыка заключается именно в том, чтобы метнуть «снаряд» в абсолютно неожиданный момент, который не сможет предсказать твой товарищ. Как сейчас. Аланмир, впрочем, ничуть не уязвлён: во-первых, он понятия не имел, что другие члены Легиона прибудут не только сегодня, но вообще в ближайшее время в Раджакул, во-вторых, его слух сейчас действительно сравним со слухом любого другого члена отряда, а потому то, что он отбил яблоко, а не получил им в нос — не проигрыш.       — Я поставил затычки, — буднично оповещает Аланмир и поднимает два куска яблока из дорожной пыли, осматриваясь в поисках какого-то подходящего места, куда можно было бы их выкинуть.       — Ты не слышал, как мы приближались? — уточняет подошедший Фред.       — В этом и смысл затычек.       — Но зачем?       Теперь Аланмира обступают уже пятеро: вместе с Лорин, Фредом и Крисом на этот раз прибыли Брендон и Колин. «Не иначе как Филипп либо собирается затеять какую-то заварушку сам, либо защищаться от реальной угрозы». Аланмир не успевает ответить на вопрос, так как всегда быстро соображающий и складывающий факты воедино Колин отвечает вместо него:       — Потому что сейчас, когда все про него знают, его слух скорее уязвимость, чем сила, да?       — Ага, — спокойно подтверждает Аланмир, на самом деле не ощущая себя спокойным ни на йоту.       Он знал, что, когда правда будет открыта, он станет для многих и для многого слишком уязвим, он думал, что готов к этому как с практической точки зрения, так и с моральной. Моральная пока явно проигрывает, потому что часто принц ловит себя на мысли, что начинает бояться, бояться за себя, к чему не привык и оказался не слишком готов. Он все последние несколько лет, почти весь сознательный возраст боялся больше за жизнь дорогих людей, но не за свою собственную. И испытывать такой страх сейчас кажется неестественным и даже трусливым, хотя головой Аланмир понимает, что это как раз нормальная реакция на происходящее и уже произошедшее.       Несчастное яблоко отправляется в найденную наконец мусорную корзину под выключенным пока фонарём, а Колин провожает спину друга внимательным и слишком обеспокоенным взглядом, но пока ничего больше не говорит. Остальные обдумывают информацию какое-то время, принимая к сведению, но тоже никак не комментируют. Они вместе присоединяются к Аланмиру, даже не спрашивая, куда он держит путь.       — Ты в курсе, что за вами тут шпионят на каждом углу? — усмехается Лорин. И не очень понятно, то ли она действительно хочет узнать ответ или проинформировать, то ли просто желает перевести тему, замечая не слишком видимый, но ощутимый дискомфорт Аланмира, может быть, и то, и другое.       Принц закатывает глаза.       — Даже если у меня не такой острый слух как обычно, я всё же не какой-то дилетант. Естественно, мы с Ульрихом и Филиппом заметили слежку. Я не думаю, что они планируют нападение исподтишка, скорее, какую-то провокацию, и хотят держать нас в поле зрения, чтобы мы не испортили им всё веселье.       — Ну, сюрприз! — хмыкает Фред. — Именно это мы и собираемся сделать!       Члены Легиона поддерживают его согласными смешками.

* * *

      В знакомом всем трёхэтажном кирпичном доме-коттедже Филиппа в Раджакуле члены Легиона тут же рассасываются по каким-то им одним известным местам, оставляя Аланмира с поручением передать Филиппу и Ульриху о прибытии первой части отряда. Те находятся в гостиной, и, только увидев их и услышав короткий конец разговора, Аланмир тут же понимает, чем они занимаются. И ничего не может поделать с острой обидой, кольнувшей в грудь и почти вызывающей слёзы. «Конечно, с Ульрихом он будет тренироваться! Ему он и слова не скажет. Но это была моя идея, это должно было быть моим делом, я хотел сам помочь ему с его даром. Я так долго изучал всё это, чтобы теперь меня просто задвинули куда-то за ненадобностью? Дьявол, как же я ненавижу всё это чувствовать!»       Возможно, нет никакой необходимости захлопывать за собой дверь, тем более с такой силой, что она буквально впечатывается в косяк и разносит глухой звук удара по всему дому. Слегка дёргается и хватается за лежащий подле него на диване меч только Филипп, Ульрих же с недоумением смотрит в лицо Аланмира и через мгновение гляделок откидывается на спинку своего кресла, продолжая сверлить взглядом ученика со смесью понимания и лёгкого раздражения. После непродолжительного молчания, повисшего не только в комнате, но и, кажется, во всём доме, раздаётся негромкий голос Колина за дверью:       — У вас там всё в порядке?       — В порядке, — отвечает ему Аланмир, не отрывая взгляда от уже конкретно усмехающегося Ульриха, — просто сквозняк.       — А-а-а, ну ладно, — особого убеждения в голосе Колина нет, но удаляющиеся шаги подсказывают, что друг во всяком случае понял, что во вмешательстве нет нужды.       — Сквозняк? — хмыкает Филипп.       Аланмир решает его покамест игнорировать и отчитывается Ульриху:       — Прибыли Колин, Фред, Лорин и Брендон с Крисом. Мы собираем Легион?       — Не весь, но нам потребуется подкрепление.       Аланмир кивает, всё ещё внутренне кипя от обиды и злости, и намеревается уйти как можно быстрее, несмотря на то что хотел обсудить всё с этими двумя. Прямо сейчас ему надо как-то остыть, иначе он может наломать дров.       — Ты похож на надувшегося хомяка, — бросает насмешливо Филипп, не сводящий с него глаз. — Что случилось?       — Ничего, — шипит сквозь зубы Аланмир.       — Филипп, не трогай его, — предупреждает Ульрих, прекрасно знакомый с подобным состоянием и с таким взглядом своего ученика, когда самым лучшим вариантом будет тот, где вы оказываетесь от сирены как можно дальше.       — Врёшь, — спокойно продолжает подзуживать Филипп, как будто вид яростно стреляющего глазами Аланмира доставляет ему удовольствие, — что-то точно случилось. Иначе никакие сквозняки не захлопывали бы с такой силой двери.       — Я знаю, чем вы тут занимались! — вспыхивает больше прежнего принц, складывая руки на груди, Ульрих на это заявление открывает было рот, но тут же закрывает обратно, махнув рукой. — Почему, если идея исходит от меня, она тут же отшвыривается прочь, а если идею предлагает кто угодно другой, ты можешь к ней прислушаться? Почему мне надо буквально умолять тебя позволить помочь себе, тогда как помощь любого другого человека ты принимаешь легко и просто? Это, всё это, — Аланмир машет в пространство между Ульрихом и Филиппом, — было моей идеей, я хотел участвовать в этом, но ты мне не позволил, хотя вроде бы дал надежду, что прислушаешься к моим словам…       — Ну, очевидно, я прислушался к твоим словам, — закатывает глаза Филипп, — как бы ни хотелось мне это признавать.       — К моим словам или словам Ульриха?       — А есть разница в данном случае?       — Мои слова для тебя вечно словно второго сорта! То я вру, то выдумываю, то слишком нагнетаю….       — Сейчас ты точно нагнетаешь, — перебивает уже гораздо более раздражённым тоном Филипп, — и истеришь на пустом месте.       — То есть ты теперь меня истеричкой называешь?       — Да ты всегда и был таким, маленькая несносная принцесса драмы, дай только поорать по любому поводу.       — Да ты!       Ульрих со вздохом ретируется из комнаты как можно незаметнее, стараясь не реагировать инстинктивно на несущийся в сторону Филиппа кулак: он чувствует непоколебимую и твёрдую уверенность в том, что Аланмир никогда не причинит серьёзного вреда Филиппу, а Филипп не сможет причинить серьёзного вреда Аланмиру. Возможно, этим двоим нужно поговорить…ну, или подраться.

* * *

      Встречаются они только через час уже на вечере у леди Элизабет, когда Ульрих аккуратно подсаживается за большим, человек на тридцать, овальным столом к Аланмиру. Принц не выглядит ни помятым, ни побитым, лишь немного более усталым и раздражённым. Чего не скажешь о его оппоненте: Филипп щеголяет красочным синяком на скуле и носит его почти с гордостью. «Детский сад», — то ли умиляется, то ли раздражается внутренне Ульрих.       Лёгкий ужин в программе сегодняшнего вечера стоит первым пунктом, и некоторые гости должны подойти только после него, но Ульрих, Филипп, Аланмир, а также Каден, Далтон и, конечно, сама леди Элизабет уже здесь, как и дюжина других влиятельных лиц города, не со всеми из которых Аланмир хорошо знаком. Усталость, накопленная за последние несколько дней, постоянно сопровождающая тревожность, ощущение выходящей из-под контроля действительности, опасения перед тем, что может пойти не так на этом вечере, завтра или на предстоящем концерте — всё это совсем не способствует хорошему настроению. Ах, да, и вишенкой в этом коктейле, конечно, будет недавний неуместный всплеск эмоций, за который Аланмиру теперь стыдно, но, увы и ах, менять прошлое всё ещё нельзя. Можно только попробовать и дальше избегать прямой встречи с Филиппом, хотя и это тоже скоро будет маловероятной опцией.       — Ну и какая белка тебя сегодня покусала? — тихо интересуется Ульрих, даже не наклоняясь к соседу, а старательно изображая незаинтересованный вид обычной светской беседы.       Когда Аланмир не отвечает ему и спустя тянущуюся слишком долго минуту, Ульрих вздыхает и переводит тему:       — Ладно, потом разберёмся. Ты с Далтоном же не разговаривал?       Принц мотает головой так, что постороннему человеку вполне может показаться, что он либо оглядывается по сторонам, либо вообще просто разминает шею.       — Мы тоже к нему не заходили, только поверхностно поздоровались уже здесь.       — Делаем вид, что он нас совсем не интересует?       — Типа того.       — Он сидит как на иголках, — замечает тихо Аланмир, естественно, даже не глядя на предмет их обсуждения, чьё место с левой стороны от принца через несколько других стульев.       — Очень надеюсь, что это означает срыв каких-то его планов, но сильно рассчитывать на это не приходится, — вздыхает Ульрих.       Разговоры во всех концах стола носят ни к чему не обязывающий светский характер, обмениваются любезностями, делятся новостями, здороваются и знакомятся. Филиппа почти сразу по приходу завлекает в свой кружок леди Элизабет, утягивая в разговор также Кадена, Далтона и нескольких других глав подразделений города. Аланмира активно никуда не затаскивают, потому он с чистой совестью, полагаясь на чужой, очевидно, составленный план, занимает наблюдательный пункт за столом и тихо попивает холодный морс вместо алкоголя. Далтон отпочковывается от беседы довольно быстро и тоже садится за стол, по нему видно лишь, что чувствует он себя недостаточно комфортно, но из-за сорвавшихся планов или присутствия Филиппа, просто из-за не слишком для него удобной обстановки или вообще из-за недавно раскрытого Аланмира, который, по-хорошему, для всех тут может представлять угрозу — сказать невозможно.       Когда на стол выставляются последние горячие блюда, с левой стороны от Аланмира усаживается Филипп и пялится на него добрые несколько мгновений настолько пристально, что мог бы заставить любое место на коже принца покрываться мурашками и чесаться. Он старательно игнорирует этот взгляд и эти ощущения на коже, лишь слегка ёрзая по сиденью.       — Ты что-то скрываешь, да? — как ни в чём не бывало задаёт буднично вопрос Филипп. Аланмир закатывает глаза и больше никак не показывает, что услышал вопрос.       — Он даже ничего не сказал, — указывает на очевидное Ульрих.       Аланмир ёрзает ещё раз, на этот раз уже от жгучего желания поделиться своим наблюдением, но всё-таки по-партизански молчит. Филипп ещё какое-то время не сводит с него взгляда, что начинают замечать и остальные гости тоже, старательно делая вид, что не смотрят в сторону двух…влюблённых?       — Помнишь, я сказал, что чувствовал нечто похожее, когда мы с тобой разговаривали о причинах, по которым ты взял Аланмира в Легион?       Ульрих страдальчески вздыхает и аккуратно придвигает свой стул чуть ближе к собеседникам, потому что рассаживающиеся на соседние места гости начинают очень активно делать вид, что не прислушиваются к разговору между главными гостями вечера. Он стреляет смертоносным взглядом в своего соседа, заместителя Кадена, который довольно шустро улавливает намёк и очень активно втягивается в разговор за столом, который, как вода, плавно перетекает от одного гостя к другому, минуя только естественно образованный «валун» из трёх человек в центре стола.       — И? — поторапливает Ульрих Филиппа.       — Я вспомнил, когда ощущал подобное. Сегодня в кофейне, после посещения Кадена, когда он, — Филипп кивком показывает на Аланмира, — сказал, что мы будем использовать мой дар в расследовании. Или типа того. Суть в том, что ты что-то скрываешь и он что-то скрывает тоже.       — Ты исследуешь возможности своего дара, чтобы параноить ещё больше? Смирись уже с тем, что люди не будут говорить тебе всё начистоту, даже если у тебя есть дар, позволяющий чувствовать неправду или сокрытие информации. Какие-то вещи являются личными или секретными, ты вообще можешь не иметь к ним никакого отношения. И никто не обязан рассказывать тебе всё на свете.       Ульрих хмыкает на обиженное ворчание Аланмира и отвлекается на накладывание еды в тарелку: разговоры разговорами, но проголодаться он уже успел.       — Хочешь сказать, что то, что скрываешь ты и скрывает Ульрих, не имеет ко мне отношения?       «Не впутывайте меня только во всё это!» — молится мысленно Ульрих, вгрызаясь в куриную ножку.       — Именно это и хочу сказать. Тебе это знать необязательно, — Аланмир с издёвкой тянет последнее слово, и Ульрих скашивает на него взгляд, слегка удивлённый таким количеством сарказма в голосе.       — Ты нарываешься? — Филипп не выглядит задетым, скорее странно заинтригованным и … заинтересованным. Ульрих переводит взгляд на него и обратно на Аланмира, пытаясь прощупать какую-то новую атмосферу между этими двумя. Они сидят крайне близко друг к другу, почти касаясь плечами, коленями и бёдрами. В этом нет ничего подозрительного, если все думают, что они влюблены и помолвлены. Однако это очень подозрительно, потому что на самом деле они не влюблены (во всяком случае не взаимно) и не помолвлены.       «Они же только подраться успели, да?»       — Именно, — тянет в ответ Аланмир, и Филипп внезапно отодвигается от него чуть дальше и говорит, слегка повышая голос.       — То есть ты считаешь, что вправе скрывать от меня то, что может угрожать моей безопасности?       — Твоей безопасности? Почему всё опять сводится только к тебе?       — Но ты ни для кого здесь не представляешь интереса с политической точки зрения. Никто тебя трогать не будет, сейчас речь действительно только о моей безопасности. Которую ты собираешься скомпрометировать.       — И как у тебя язык только поворачивается после всего, что я для тебя сделал? — шипит Аланмир, но так, что слышат его уже буквально все за столом. Естественно, их разговор привлекает внимание, и Ульрих старательно отодвигается как можно дальше от этой парочки, усиленно изображая равнодушно-увлечённо-поедательный вид. Леди Элизабет одаривает его укоризненным взглядом, и до мужчины не сразу доходит, что укор относится вовсе не к ссоре двух его друзей, а к его методу, слегка неаккуратному, поедания куриных ножек. Ульрих тушуется и пытается сообразить, как бы вытереть теперь руки так, чтобы выглядело хотя бы достаточно прилично.       Пока он не слишком успешно воюет с едой и старается не прислушиваться к высосанной из пальца очередной ссоре, в которую сейчас вмешиваться не видит ни малейшего смысла, Аланмир с Филиппом благополучно доходят до точки кипения и демонстративно рассаживаются по разные стороны стола. Аланмир перебирается со смертельно обиженным видом поближе к леди Элизабет, которая принимает его как своего несправедливо ущемлённого в правах родного сына. Филипп выглядит мрачнее некуда, но у Ульриха при взгляде на него создаётся смутное ощущение, что он зритель на каком-то паршиво поставленном любительском спектакле. «Боги, лучше б с остальными остался, чем тут сидеть».       Вечер оказывается, несмотря на странное и неловкое его начало, довольно плодотворным. Ульрих с Филиппом под видом обычных, ничем не примечательных светских бесед успевают поговорить почти со всеми видными лицами Раджакула и даже с молчаливым сегодня Далтоном. Никто ничего не говорит напрямую, беседы обтекают острые углы и конфликты как речка массивный валун, но Филипп явно делает про себя из всего произнесённого какие-то выводы, и Ульрих, за неимением возможности обмениваться информацией прямо здесь, просто молчаливо сопровождает своего короля и прислушивается, присматривается и приглядывается, изредка бросая взгляды на Аланмира, которого будто совсем не интересует происходящее. Тот прицепляется к леди Элизабет с молчаливого и одобрительного согласия последней и ведёт беседы фактически только с ней. Знакомится с её племянниками, вовлекает их в легкомысленный и наполненный юмором, смешными историями и молодёжными темами разговор и… совсем не обращает внимания на Филиппа.       У Ульриха через пару часов, к концу вечера, начинает болеть голова в попытках понять двух слишком уж сложных и чересчур замороченных товарищей. Он отлучается в уборную на какие-то пару минут, когда основная часть гостей уже начинает собираться на выходе и раскланивается с хозяйкой. Вырисовывается смутная надежда, что в доме останутся только самые близкие люди, с которыми можно будет уже поделиться наблюдениями небесполезного в целом спонтанно организованного мероприятия. Но, когда Ульрих возвращается и застаёт снова сошедшихся Аланмира с Филиппом на расстоянии вытянутой руки друг от друга, он понимает, что планам на спокойное окончание вечера суждено пойти прахом. Эти двое снова ругаются, снова на глазах у большого количества людей, которые всё ещё толпятся в дверях и не особо торопятся уходить, дабы не пропустить ничего интересного в выяснении отношений двух королевских особ.       — … если ты полагаешь, что я вернусь с тобой, то глубоко заблуждаешься! Я планирую сегодня переночевать в гостинице.       — Дорогой, — мягко встревает леди Элизабет, — вовсе нет необходимости…       — Да ради бога, — перебивает хозяйку дома Филипп, показательно не обращая на неё внимания и пиля глазами исключительно стоящего перед собой «жениха», — ночуй, где хочешь, ходи, куда хочешь! Мне, кажется, не стоит волноваться за твою безопасность, не так ли? Ты же у нас буквально ходячая смертоносная машина, так какая мне разница! Чем дальше от меня ты будешь, тем, возможно, лучше.       Ульрих моргает и снова не предпринимает ни единой попытки влезть в разговор: слова Филиппа и слова Аланмира, несмотря на то что явно произносятся ими, звучат так, словно сказаны кем-то совершенно другим. «Может ли такое быть, чтобы они оба оказались под чьим-то влиянием? И если это так, то что, чёрт побери, мне с этим делать?»       Аланмир буквально вылетает за порог, кипя от ярости, разве что только не хлопает входной дверью в очередной раз — она, массивная и железная, совсем не приспособлена для этих целей, попробуешь такой дверью хлопнуть — останешься без руки. Ульрих на пару с Филиппом смотрят на замешкавшихся гостей одинаково раздражёнными взглядами, и те быстренько рассасываются, поспешно откланиваясь. Элизабет, не изменяющая своей привычке одеваться скромно, практично и невычурно, в своём коричневом платье, больше подходящем гувернантке, нежели леди дворянского происхождения и воистину неплохих богатств, выглядит вовсе не огорчённой таким скомканным окончанием вечера. И о причинах Ульрих догадывается почти сразу же, как только последние силуэты гостей пропадают в отдалении улицы.       — Так, давай поспешим, думаю, мы дали им хорошую фору. Спасибо, леди Элизабет, за сегодняшнюю услугу, очень выручили! Мы постараемся вернуться с новостями как можно скорее, чтобы не томить вас ожиданием, — Филипп вежливо улыбается! И Ульриху хочется от удивления протереть глаза: он вообще не помнит, когда в последний раз его друг и начальник улыбался настолько беззаботно, насколько это вообще возможно на его месте.       Лицо Филиппа от улыбки преображается разительно, оно становится не опасно красивым, а приятно красивым, начинает притягивать, а не отталкивать, внушает доверие.       Леди Элизабет машет рукой, и теперь в её взгляде мелькает толика беспокойства.       — Идите, идите, не подвергайте этого мальчика лишней опасности, я безумно за него волнуюсь!       Филипп сбегает по ступенькам крыльца и быстрыми, решительными шагами направляется … в какую-то сторону. Ульрих послушно спешит за ним, не очень понимая, куда они идут и зачем, но начиная в уме выстраивать предположения, которые должны оказаться где-то близко к правде. Свернув на улицу, которая абсолютно точно не ведёт ни в одно знакомое Ульриху место, он всё-таки решает задать молчаливому Филиппу вопрос:       — Куда мы идём?       — За Аланмиром и Далтоном, конечно.       Ульрих, буквально ощущая, как усиливается глухая головная боль, страдальчески вздыхает.       — Посвятить меня в свои планы недосуг было?       — Да не было на самом деле никаких планов. Мы просто одновременно как-то подумали об этом, а остальное само вышло.       — Конечно, — тянет Ульрих. — И ты знаешь, куда они пошли?       Филипп, не оглядываясь и не снижая темп быстрых шагов, протягивает Ульриху бумажный огрызок с частично оставшимся на нём вензелем леди Элизабет и написанным рукой Аланмира: «Библиотека, через оранжерею. Ариэль». И маленькая рожица в конце. Рожица. Эти двое сведут его в могилу раньше, чем будет возможность тихо и мирно уйти в отставку.       — Зачем надо было весь этот цирк устраивать тогда?       — Притупить бдительность Далтона. Он… — Филипп резко останавливается, уже почти выйдя в очередной проулок, но быстро делает несколько шагов назад, скрываясь за стеной ближайшего здания.       Ульрих аккуратно выглядывает из-за угла и из-за плеча Филиппа и видит в каких-то ста метрах, прямо под тускло горящим в позднем вечере фонарём упавшего на колени Аланмира. И Далтона, который медленно, будто к дикому животному, приближается к нему с какой-то непонятной шкатулкой в руке. Ариэль не издаёт ни звука, но по его прижатым изо всех сил к ушам ладоням, по дрожи его тела и судорожно закрытым глазам, неровным вдохам можно понять, что ему больно. Ульрих, не сомневаясь ни мгновения больше, шагает вперёд, пытаясь на ходу вытащить меч из ножен, но его резко тянут назад с немаленькой силой и шипят на ухо:       — Стой, он притворяется!       — Ты не можешь знать наверняка, — возмущается Ульрих: доверять Филиппу в вопросах притворства Аланмира сейчас не решился бы никто, тем более он, знающий не понаслышке о взаимоотношениях этих двоих.       — Знаю, — упрямо стоит на своём Филипп.       — Даже если он притворяется, это не значит, что ему не больно!       На это король не возражает, и Ульрих наконец выдёргивает руку из хватки друга: не то чтобы его действительно могла задержать чья-либо хватка, но тем не менее.       Далтон, подобравшийся к будто не видящему и не слышащему его Аланмиру, вытаскивает меч, и Ульрих с Филиппом, не сговариваясь, кидаются к нему. Теперь задержка может иметь смертельные последствия. Краем глаза глава Легиона замечает выбегающих с разных сторон ещё нескольких членов своего отряда и, куда же без засады, нескольких людей Далтона в форме охраны правопорядка. Последние явно не ожидали прибытия большего количества противников и тем более не ожидали, что эти противники будут в форме одного из сильнейших оборонительных отрядов всех королевств. Численный перевес с самого начала на стороне Легиона, поэтому Ульрих не волнуется за исход конкретно этого сражения, больше беспокойства ему доставляют мысли об Аланмире. Тот, впрочем, за одно крошечное мгновение до того, как меч Далтона касается кончиков его волос, перестаёт изображать из себя поверженную жертву и ловко уклоняется от удара. Далтон, замешкавшийся и отвлекшийся на такое же крошечное мгновение на прибывшую подмогу и обманный манёвр юноши, теряет любое преимущество, которое могло хоть как-то склонить чашу весов в его пользу сегодняшним вечером. Не проходит и пяти минут, как вся охрана правопорядка, вставшая на сторону Далтона, оказывается связанной и обездвиженной, а сам глава правопорядка — на коленях перед его величеством королём Филиппом. Ульрих удовлетворённо прячет меч, не проливший сегодня ни капли крови, обратно в ножны.

* * *

      Сидя за столом в обеденной зале, которая благодаря большому количеству окон неплохо продувается ночным более прохладным воздухом, прогоняющим летнюю накопившуюся жару и духоту, Ульрих вертит в руках конфискованную у Далтона маленькую, ничем не примечательную шкатулку и потягивает пиво из огромной стеклянной кружки. Время давно переваливает за полночь, и сидящие за столом немногочисленные члены Легиона и Аланмир всячески стараются скрыть широкие зевки и периодически трут глаза, отгоняя сон. Далтона минуту назад под конвоем отправили в Столицу, и все разбирательства и допросы отложили до завтрашнего дня. Хотя Ульрих уже жалеет о своём решении отпустить Филиппа вместе с Далтоном: с того станется устроить допрос на ночь глядя самому.       Чтобы отвлечься, он наконец задаёт своему ученику, удивительно молчаливому сегодня, интересующий его вопрос:       — Так что это? — и указывает на шкатулку в руках. — Своего рода звуковое оружие? Она издаёт какой-то звук, когда её открываешь?       Принц, сонно моргающий над чашкой с горячим шоколадом (Ульрих может только внутренне умиляться таким милым иной раз привычкам подопечного, но никак этого не показывать, конечно), после небольшой паузы кивает.       — Да, очень-очень высокий в диапазоне. Эту штуку с натяжкой можно назвать оружием, даже мне без ушных затычек она вряд ли причинила бы существенный вред, но дезориентировать и вывести из строя ненадолго — это запросто.       Аланмир прерывает речь широким зевком, который зеркалят и неосознанно повторяют тут же почти все в комнате.       — На самом деле такой звук часто используется со вполне безобидными целями, типа для отпугивания мышей или крыс. Или бездомных собак. Я и раньше слышал его, невесело столкнуться, конечно, но постепенно привыкаешь.       — Привыкаешь к чему? — переспрашивает входящий в комнату Филипп, вот у кого сна будто ни в одном глазу. — Вы чего здесь сидите?       Аланмир не отвечает ни на один вопрос и только делает неопределённый взмах рукой, то ли в попытке поприветствовать, то ли в молчаливом «не важно».       — Тебя ждём, — бурчит Ульрих, залпом допивая уже тёплые остатки пива на дне стакана, — думали, ты там остался Далтона пытать.       — Чего его пытать, он прекрасно понимает, что дело его гиблое. Сдал кучу народа в надежде получить снисхождение.       По кровожадной улыбке Филиппа видно, что ни о каком снисхождении речи не будет.       — Блеск, — подводит итог Лорин, но энтузиазма в её голосе кот наплакал: насыщенные события дня мешают по-настоящему насладиться этой победой. — Я спать.       За ней сонной вереницей разбредаются по комнатам Фред, Колин, Брендон и Крис, оставляя за собой лишь эхо скрипнувших где-то полов и стука дверей. Филипп, расстёгивая пуговицы сюртука, скрывается на маленькой, так называемой гостевой, кухне, соседствующей с обеденной залой, где можно на скорую руку приготовить сэндвич или заварить чай, и появляется спустя пять минут с чашкой чёрного чая для себя и ещё одной кружкой пива для Ульриха.       — Почему опять по пиву я один? — вздыхает уже привыкший к подобному раскладу глава Легиона, по сути, не ожидая ответа на свой вопрос.       — Потому что сплошной набор веса и ничего полезного.       — Потому что я от него полнею, и это того не стоит.       Ответы Филиппа и Аланмира звучат одномоментно, и Ульрих с интересом переводит взгляд с одного на другого, ни капли не задетый прозвучавшими ремарками: в принципе, позиция обоих друзей по алкоголю вообще и пиву в частности ему известна. Удивительно, но Филипп тоже довольно откровенно разглядывает Аланмира, тогда как последний, явно смутившись, утыкается носом в свою чашку и не поднимает глаз. Ульрих ухмыляется.       — Ясно всё с вами.       — Ну, хм, ты как? — после небольшой неловкой паузы якобы мимоходом спрашивает Филипп у Аланмира. Тот даже не сразу понимает, что вопрос адресуется ему, и чуть было не закашливается, когда до него доходит.       — Нормально, голова теперь только болит, высплюсь — и пройдёт.       — Они знают, как вывести тебя из строя, и знают, как сделать больно, — замечает очевидное Филипп.       — Да. Я бы удивился, если бы это было не так, если честно. Они должны были подготовиться, чтобы на что-то рассчитывать. И я не первая в мире сирена, люди боятся их, нас…уже довольно давно. Когда есть потенциальная угроза, вполне естественно желание иметь и защиту от этой угрозы.       — Ты знаешь ещё какую-нибудь сирену? — вклинивается в их разговор Ульрих, почувствовав уместность этого вопроса. Он наводил справки и сам, ещё когда Аланмир был подростком, но с тех пор многое могло поменяться, да и у его ученика с тех пор появилось от него несколько секретов, как пить дать.       — Нет, — качает головой Аланмир, — я не знаю. В принципе, это крайне редкий дар, я не удивлюсь, если пока я единственный в мире. Но не исключаю также и того, что кто-то просто о своём даре не распространяется. Как и я раньше.       Они сидят какое-то время в тишине, лениво прикладываясь к своим напиткам и почти засыпая над столом, но почему-то не расходясь, как будто удерживаемые таинственной силой приятной и тихой ночи после насыщенного в целом удовлетворительными событиями дня.       — Я полагаю, ты сможешь помочь завтра с допросом? — хмурясь и явно через силу задавая этот вопрос, уточняет Филипп.       Аланмир усмехается, глядя ему наконец прямо и открыто в глаза и откидывая вылезшую из хвоста прядь волос с лица.       — Если ваше величество просит, как я могу отказать.       И смотрит, наблюдает: заденет или нет, взорвётся или нет, раздражится или нет. Филипп щурится и тихо хмыкает. Они отводят глаза друг от друга через не совсем приличное время, когда Ульрих уже явственно начинает ощущать себя третьим лишним. И, когда это происходит, он спешит договориться о планах на завтрашний день, пока эти двое опять не начали свои непонятные танцы вокруг друг друга.       — Ты с Далтоном уже закончил? Планируешь по его наводке завтра кем-то заняться?       — Нет, не совсем. Я хотел бы, чтобы …Ариэль поговорил завтра ещё раз с Далтоном.       — О?       — Сомневаешься в своих силах?       — Сейчас нарвёшься, — почти ласково шипит Филипп и получает в ответ очередную усмешку, Ульрих горестно вздыхает. — Я получил от него кучу противоречивых сигналов. Он не врёт напрямую, но явно что-то скрывает. А без прямых наводящих вопросов я не узнаю, что именно. Может быть, ловушка, подстава, что угодно, я хочу знать об этом до того, как по его наводке предприму что-либо. Потому что о моём даре всем известно тоже, это давно не секрет.       — Не секрет ещё и то, что ты этим даром пользоваться нормально не умеешь, — Филипп стреляет очередным раздражённым взглядом в Аланмира, но, что удивительно, молчит и не встаёт с места, принц, выдержав паузу, продолжает: — Во всяком случае, не умел. И твои новые навыки в управлении своим даром пока что никому не известны. Это может сыграть нам на руку. Но я, конечно, с ним поговорю завтра. Мы всё узнаем.

* * *

      И они действительно узнают всё, ну или почти всё. Далтон — не последняя фигура в королевстве, особенно в пределах власти Раджакула, и немаловажная персона в запланированном Лией и Кропом перевороте. Что играет на руку Филиппу, бывший глава правопорядка Раджакула также человек не слишком идейный, гораздо больше заботящийся о своих собственных интересах и своей собственной шкуре, чем о чём бы то ни было другом. Поэтому он сдаёт добровольно почти всех, кого знает. Ну и кое-кого, кто должен был помочь ему бежать из-под стражи и переправиться в королевство Цвета, он сдаёт под давлением дара Ариэля.       Филипп впервые наблюдает своего дознавателя (который, на минуточку, серьёзно последние несколько лет занимался допросами преступников в его королевстве!) в действии и, надо сказать, остаётся под впечатлением, которое сложно скрыть. Аланмир, «перевоплощаясь» в Ариэль, не то чтобы становится другим человеком, но у него начинают проглядывать какие-то звериные, при том очаровывающие и гипнотизирующие повадки, он притягивает к себе взгляд ещё до того, как первый звук слетает с его губ. А уж когда слетает — всё, если у тебя есть слух, ты просто становишься рабом этого человека. Далтон во время допроса выглядел во всяком случае слишком уж побеждённым и почти влюблённым, у Филиппа даже мурашки по коже побежали, то ли от осознания близкой смертельной опасности, то ли от возбуждения, то ли восторга, то ли от всего сразу.       Ульрих сказал ему тихонько, что Аланмир не любит применять свой дар таким образом (и ещё кучей других способов тоже), делает это в крайнем случае и руководствуется во время допросов какими-то своими этическими нормами, которые никто (Ульрих в том числе) не может приказать ему нарушить. Принимая к сведению эту информацию, Филипп делает совершенно незаинтересованный вид, видимо, успешно, потому что друг больше тему не развивает. Но на самом деле он впечатлён, восхищён даже: имей он такой же дар, как у Аланмира, он не уверен, что смог бы сдержаться и не предпринять попытку в той или иной ситуации манипулировать людьми. А ещё кто послабее точно не смог бы удержаться от соблазна просто поработить весь мир. Видя Ариэля в действии, Филипп вполне понимает абсолютную необоснованность своих претензий к принцу: если бы тот хотел убить его, он мог это сделать сотню раз, если бы он хотел завоевать мир, власть, королевство, что угодно — достаточно было просто поддаться соблазну и использовать свой дар в полную силу.       Они допрашивают Далтона (что не занимает много времени, потому что Аланмиру он выкладывает всю подноготную своего побега и некоторых других планов так, словно только и мечтал этим поделиться), загружают работой по поимке всех потенциальных мятежников весь Легион и в ожидании следующего допроса зачем-то всей компанией отправляются на репетицию Аланмира и Юлиана. Главные действующие лица на сцене смущаются присутствием двух конкретных зрителей больше, чем огромного, заполненного самыми разными людьми, зала. Ульрих предпринимает благородную попытку исчезнуть вместе с Филиппом из поля зрения артистов, но Аланмир его останавливает. «Мне надо привыкнуть к вашему присутствию, я наделал кучу ошибок в Арсоне и не хочу, чтобы это повторилось», — объясняет он. Под «вами», очевидно, подразумевается только Филипп, но на репетиции они всё-таки остаются вместе, и до её начала Филипп пытается понять, прокручивая в голове прошлое выступление Аланмира, про какие ошибки тот говорил. Если это было не идеальное выступление, то что же тогда будет таковым?       А потом раздаются первые звуки музыки, и Филипп исчезает из реальности так быстро, что даже не успевает отследить этот момент. Он помнит только вытягивающие на поверхность самые сложные и болезненные воспоминания звуки, а потом мелодии, которые в противовес исцеляющим эликсиром ложатся на ошмётки души. Он помнит голос, который заставляет против воли плакать, а в следующий момент уже улыбаться. Он помнит глаза, которые почти на протяжении всего времени, которое невозможно измерить, смотрят прямо в его душу.       Филипп чувствует и разумом понимает, что Аланмир не использует свой дар во время выступлений, чтобы влиять на эмоции зрителей, это делает сама музыка, сам природный голос юноши, его искренность и душевность, его стремление донести звуками, тем, что для него доступно и близко, свои чувства, эмоции, мысли и намерения. И тем не менее это ощущается сродни попаданию в завораживающее сновидение, из которого сложно выплыть на поверхность. Филипп делает, кажется, первый глубокий вдох за незнамо какое время только после того, как получает в бок локтём от сидящего справа Ульриха. Тот выглядит достаточно обеспокоенным, чтобы мысли начали потихоньку проясняться. Музыка не звучит, и на сцене происходит какое-то тихое копошение между Юлианом и Аланмиром. Точно. Юлиан. Филипп смотрит на него некоторое время, но понимает, что не может оценить его игру или его голос (он вообще пел?), потому что совсем не обращал на этого юношу внимания. Он бы почувствовал угрызения совести за такое явное пренебрежение одним артистом, если бы не был занят мыслями о том, что дела его плохи. Ульрих рядом что-то говорит, но Филипп пропускает мимо ушей половину, поэтому не сразу может уловить суть.       — … живой, да? Филипп?       — Что?       Сердце, кажется, заставляет колотиться всё тело, и даже глубокое дыхание по технике Ульриха помогает не сразу.       — Это здорово тебя приложило, — ухмыляется Ульрих, откидываясь на спинку кресла и потягиваясь. — Помню, в первый раз меня тоже как расплющило. Потом проще, надо настроиться, иногда насильно переводить внимание на что-то ещё. Например, на его друга, Юлиана, между прочим, объективно говоря, он совсем не теряется на фоне нашего малыша, тоже очень талантливый ребёнок.       — Он не пел… — хрипло и невпопад отвечает Филипп, тут же прокашливаясь.       — Юлиан? Он в целом не поёт, насколько я знаю.       — Нет. Аланмир. Он не пел в Арсоне.       — А, ну да, ему вроде тогда ещё нельзя было, Малакай запретил. О-о-о, — вдруг с каким-то внезапным понимаем тянет Ульрих, — ты впервые слышал, как он поёт? Тогда понимаю. Ладно, дам тебе минутку прийти в себя.       И он вдруг поднимается с места и быстренько направляется наперерез идущему к ним Аланмиру. Филипп даже не замечает.       — Мы вторую часть решили прогнать позже, — с явно удовлетворённой улыбкой говорит принц Ульриху, — Юлиан пошёл обедать, а мы на допрос?       — Тебе самому тоже не мешало бы поесть, — укоризненно тянет глава Легиона.       — Возьму какого-нибудь пирожка по дороге, — отмахивается Аланмир и удивлённо смотрит на друга, который внезапно начинает его утаскивать к выходу из зала. — Ты чего?       — Ничего, пойдём.       — А Филипп? Да чего ты тянешь меня, я сам идти могу!       — Филипп нас догонит, мне нужно поговорить с тобой.       — Ладно. Но я всё равно могу идти сам, Ульрих, да рассчитывай ты силу наконец!

* * *

      Через пару часов Ульрих со спокойной душой оставляет Филиппа и Аланмира в прохладных подвальных помещениях замка Солнца с очередным подозреваемым под охраной пары членов Легиона, а сам выбирается на верхние этажи распорядиться всё-таки насчёт обеда. Потому что никто из них так и не поел.       Скажи Ульриху кто ещё месяц назад, что эти двое будут спокойно не просто существовать в одной комнате, но работать в команде, притом работать плодотворно и крайне эффективно, он бы от души посмеялся. Впрочем, смеяться ему хочется и сейчас: судьба вообще весёлая штука. Если с Далтоном ещё присутствовала какая-то неловкость со всех сторон, смущение со стороны Аланмира, который явно стеснялся показывать свой дар такой своей стороной Филиппу, то после этого разговора всё как-то стало внезапно легко и просто. Филипп или Ульрих начинают допрос, чтобы не прибегать без лишней необходимости к дару Ариэля, если Филипп чувствует сильную фальшь или скрытые мотивы, к делу подключают сирену. Большим облегчением для них всех стало то, что больше половины всех схваченных находились так или иначе под воздействием дара Лии и на самом деле не имели ничего против Филиппа или его правления. Поэтому эту большую часть заключённых под стражу отправляют в королевство Мира к фее Миладе, которая лично обещала младшему сыну поспособствовать освобождению от влияния всех, кого к ней пришлют. А заодно потом свидетельствовать на суде, если будет такая необходимость.       За эти пару часов Ульриха фактически совсем исключают из допроса, оставляя роль стороннего наблюдателя, который со скрытой усмешкой смотрит из разных углов подвального помещения за творящимся действом. Между Филиппом и Аланмиром устанавливаются странные, осторожно-уважительные отношения, которые в серьёзной обстановке не перемешиваются даже с насмешками, уколами или плохо скрываемым флиртом. Порой у Ульриха складывается ощущение, что они читают мысли друг друга, не знай он, что дары их заключаются в другом, точно бы что-то заподозрил. Они подходят друг другу как аккуратно сделанные и хорошо смазанные детальки механизма и работают вместе так, словно занимаются этим несколько лет подряд и привыкли, притёрлись.       На обратном пути он сталкивается с идущим навстречу Фредом и по хмурому взгляду понимает, что какое-то дело неладно.       — Они там опять типа поссорились, не знаю. Я никак не могу понять, когда они реально ссорятся, а когда просто, ну, обсуждают вещи на повышенных тонах?       — Не ты один, — хлопает Фреда по плечу Ульрих, — не ты один. Мы закончили со всеми?       Фред кивает.       — Тогда иди, я разберусь.       Возможно, он всё-таки поторопился оставить Филиппа и Аланмира наедине. Голоса на повышенных тонах слышны уже на лестнице, ведущей в подвал: явно оставили дверь открытой, чтобы про очередную ссору знало как можно большее количество народу. Абсолютная безответственность. Ульрих беззлобно фыркает под нос, но не сильно торопится: в голосах не слышно реальной злости или гнева, скорее, это действительно какое-то обсуждение в стиле этих двоих. Интересно, если они всё-таки когда-нибудь станут супругами, как часто они будут обсуждать всякие мелочи таким же образом?       — … но мы сначала их проверим. И при любом раскладе окажемся в выигрышной позиции!       — Если у меня треть Совета окажется скомпрометированной, какой выигрыш в этом будет?       — Ну так две трети в любом случае будут более лояльны! Но нам нужна эта поддержка!       — Нам — это кому, позволь спросить? Не слишком ли рано ты возомнил себя членом моей семьи?       На этом Ульрих всё-таки ускоряется и широким шагом заходит в комнату, одним своим присутствием заставляя двух вечных спорщиков на мгновение остановиться и переключить внимание.       — Мы забыли закрыть дверь, — указывает на очевидное Аланмир и, неожиданно улыбнувшись, начинает смеяться так, как умеет только он: всеми глазами, ямочками на щеках, подрагивающим хвостиком волос и всем телом. Ульрих не удерживается от улыбки тоже, особенно после взгляда на своего короля, который явно очарован смехом принца и не сводит с него глаз.       Ульрих даёт Аланмиру минуту на то, чтобы закончился приступ внезапного веселья, закрывает покамест дверь и оборачивается к Филиппу.       — Что у вас на этот раз?       Филипп машет рукой, смотрит задумчиво на принца, утирающего выступившие на глаза от смеха слёзы, хмурится, переводит взгляд на Ульриха, качает головой и так же непонятно, но быстро сбегает из комнаты. Дверь опять остаётся открытой. Аланмир начинает хихикать снова, пытаясь удержать в себе смех, получается откровенно паршиво.       — Боги, — вздыхает Ульрих, — ладно, разбирайтесь сами. Я распорядился насчёт обеда, пойдём.       За обедом, в присутствии Ульриха в качестве медиатора, Филипп и Аланмир ведут себя как взрослые, спокойные и дипломатичные люди, посвящая его наконец в причину недавнего бурного обсуждения. Идея Аланмира, которой он с энтузиазмом решил поделиться с Филиппом (что изначально было ошибкой, так как к чужим идеям король всегда сначала относится довольно настороженно), состоит в привлечении на их сторону Совета Королевства Солнца на будущем суде. Совет состоит и всегда состоял из людей старшего возраста и проверенной годами закалки, в большинстве своём текущий состав Совета работал ещё с отцом Филиппа, а некоторые даже с его дедом. Отношения между королями Солнца и их главным совещательным органом всегда были и остаются конструктивно напряжёнными, но уважительными с обеих сторон. Совет глубоко стоит за некоторые консервативные нормы и правила, устои и порядки, короли вечно бодаются за новшества, нововведения, политику прогресса. В Совете традиционно всегда жалуются на дурные головы королей и их неспособность прислушиваться к старшим, короли постоянно раздражаются этими советами «старших» и частенько их косностью и узкомыслием. В целом, благодаря этим отношениям, уже сложившимся, устаканившимся и стабильным, в королевстве и существует хороший баланс во многих аспектах жизни.       Филипп, как и его отец, и его дед, не любит прибегать к помощи Совета, но в свете последних событий дополнительная поддержка весьма уважаемого старшего поколения королевства могла бы быть весьма кстати. Ульрих, бросая украдкой внимательные взгляды на своего короля и выслушивая вполне разумную идею Аланмира, оценивает степень готовности друга к диалогу. Судя по абсолютно кирпичному и равнодушному лицу, он решение уже принял и даже, скорее всего, положительное. Но, конечно, при Аланмире этого не скажет. Ульрих чувствует нежное раздражение на подобное ребячество и уделяет уже всё внимание чересчур взвинченному после допросов и перед концертом ученику, который гораздо больше сейчас нуждается в спокойном слушателе, чем кто бы то ни было ещё.       Когда выговорившийся до конца Аланмир убегает, чтобы закончить все приготовления к концерту и провести последнюю генеральную репетицию, Ульрих аккуратно обращается уже к подозрительно всё это время молчащему Филиппу.       — Идея-то неплохая. Есть какие-то сомнения в её целесообразности?       — Да нет, я вчера ещё связался с Лероем, и мы всё обсудили.       Лерой — давний и один из самых близких друзей отца Филиппа — в текущем году был выбран главой Совета Королевства Солнца. Ещё сразу после выборов Ульриху приходила в голову мысль, что назначение это может быть весьма дальновидным: оно обещало гораздо более эффективное сотрудничество между королём и Советом. С одной стороны, жаль, что сотрудничество это имеет место быть при удручающих обстоятельствах и в сложную минуту, с другой стороны — им как никогда нужна такая поддержка, и она оказывается тоже очень кстати.       — Паршивец, — с нежностью ворчит Ульрих, — мог бы и сказать ему в конце концов. Он тут целую презентацию устроил, твой Совет бы смог убедить в чём угодно, а ты молчал каменным изваянием.       — Мне показалось, что в данный момент ему важнее высказаться и выплеснуть эмоции, чем получить какое-либо ободрение. Скажи ему сам потом.       И Филипп оставляет Ульриха почти так же поспешно, как и Аланмир.