Ариэль

      Концерт Аланмира в Раджакуле разительно отличается от концерта в Арсоне по всем параметрам. И, конечно, самым главным отличием является атмосфера, которая изрядно подпорчена происходящими в этот же день арестами и задержаниями среди высокопоставленных лиц города. На Аланмира то тут, то там начинают бросать вполне красноречивые подозрительные взгляды, потому что не связать его присутствие с дальнейшими чистками просто невозможно. Отчасти это, конечно, оправдано, но Филиппа, который ещё пару месяцев назад смотрел на принца с такой же парадигмой, теперь от этих взглядов коробит. Он не подумал сразу о том, как их активная деятельность сегодня скажется на концерте Ариэля, а должен был, пожалуй. Хотя самого артиста это, очевидно, не волновало и не волнует тоже.       Уже буквально перед самым концертом Филипп вылавливает всё в том же Доме Правления Кадена, который не спешит покидать свой рабочий кабинет не только в неурочный час, но и тогда, когда уже должен собираться на вышеупомянутый концерт.       — Ну и задали же вы жару за одни сутки! — этой фразой, звучащей крайне удовлетворённо, Каден встречает короля за заваленным больше обычного столом.       — Всё плохо? — настороженно интересуется Филипп, отыскивая место, куда можно было бы сесть, так как два стула для посетителей завалены бумагами и какими-то коробками. Возвышаться, стоя над Каденом, сейчас кажется не слишком удобным, но хозяин кабинета, поправив в очередной раз очки на носу, не обращает никакого внимания на неудобства гостя, быстро подписывая целую стопку бумаг, почти не глядя на содержимое.       — Всё замечательно! Элен!       На громкий окрик в кабинет прибегает помощница Кадена — маленькая женщина неопределённого возраста тоже с очками на носу — и выжидательно останавливается возле стола, абсолютно равнодушно кивнув Филиппу и даже, кажется, не узнав его. Тот с ухмылкой отходит к подоконнику, чтобы не мешаться, и выглядывает на улицу: в городе сегодня царит необычайное оживление, но оно не кажется опасным или напряжённым, скорее просто взбудораженным. Несмотря на поздний час, на улицах много народа, который то собирается кучками, обмениваясь новостями, то идёт куда-то маленькими торжественными делегациями. Одна из таких групп людей явно держит путь в Дом Правления, исчезая под взглядом Филиппа во входной двери.       — Тут тридцать приказов о назначениях, до утра нужно доставить всем в руки, чтобы не было никаких сюрпризов и завтра все были на местах. Пусть черканут записки, что приняли к сведению. Я на концерт, но после него вернусь ещё сюда.       Элен кивает и со стопкой бумаг расторопно покидает кабинет, так и не произнеся ни слова.       — Там, по-моему… — начинает было Филипп, но его перебивает Элен, которая поспешно возвращается и с порога сухо докладывает:       — Пришли из третьего отдела правопорядка, хотят обсудить назначения, жалуются, что у них самые обширные чистки из всех отделов.       Каден кидает быстрый взгляд на часы.       — Они там толпой? Пусть кто-нибудь один зайдёт от них.       Элен успевает только выйти и сказать тихим голосом пару слов пришедшей делегации, как в кабинет уже заходит широким шагом высокий детина в длинных сапогах до колен и с неимоверно длинной кудрявой бородой, которая привлекает к себе всё внимание.       — Глава! Я, конечно, всё понимаю, изменников нужно вычищать с корнем и быстро, но нам-то что прикажете делать? Мало того, что у нас в отделе осталась только треть состава, так ведь завтра на нас смотреть все косо начнут: в других отделах так-то меньше народу забрали! А оставшиеся тут при чём? Ни житья, ни работы не будет!       Каден выслушивает всю речь со вполне сочувствующим лицом и периодически косится на тихо стоящего возле окна Филиппа, которого закончивший свою небольшую речь сотрудник одного из отделов правопорядка замечает только под конец. Надо отдать ему должное, детина не теряется, лишь пару мгновений осоловело моргает глазами, словно не веря, что вот так просто может оказаться в одной комнате с правителем всего королевства.       — Ваше величество, — тихо, с оттенком вопроса, уточняет тот и сразу же начинает без остановки тараторить: — Ваше величество, хранителя ради, простите, не заметил сразу! Я очень рад, что вам удалось найти всех, ну, вы понимаете, кого надо было найти. Но у нас тут из-за этого небольшой коллапс, сами видите.       Несмотря на то что невнятные и быстрые оправдания как-то не вяжутся с внушительным образом детины, охраняющего порядок в городе, Филиппу этот человек тут же инстинктивно нравится. Ему вообще всегда приятно иметь дело с подобного рода людьми, которые говорят правду, даже особо не задумываясь, у них даже мысли прямые, как балки, и честные.       — Всё в порядке… — начинает Филипп и с небольшой заминкой бросает вопросительный взгляд на Кадена, тот тут же подсказывает:       — Энтони, офицер третьего отдела правопорядка, ваше величество.       Филипп кивает.       — Энтони. Всё в порядке. Будем решать вопросы по мере их поступления, первые несколько дней, конечно, будет небольшая путаница, но, я уверен, Каден быстро урегулирует все проблемы, возникшие в связи с нашим расследованием. В течение этих дней я также вместе с членами Легиона будем в Раджакуле и не покинем город до тех пор, пока работа органов правопорядка полностью не нормализуется.       И Филипп сдерживает своё слово, отряжая на следующий же день большую часть из своего Легиона на вмиг опустевшие места охраны правопорядка Раджакула. Масштабные перестановки не оставляют равнодушным никого, и офис главы города, в котором также временно оседает за отдельно принесённым столом Филипп, на неделю превращается в полнейший балаган без правил, должного обращения и нормированных часов приёма. Частью назначений народ доволен, частью — нет, вопросы в королевстве Солнца обычно решаются бурно, яростно и порой даже воинственно, но, что смиряет с действительностью, решаются они также быстро и достаточно основательно на обозримый промежуток времени.       После прошедшего концерта Аланмира, на котором в итоге Филипп присутствовать так и не смог (что вернее — не захотел вторично подвергаться влиянию, которое творит что-то невообразимое со всем его существом), артиста совместными усилиями постарались удалить из города. Филипп под предлогом «чтобы не мешался под ногами», Ульрих — «я беспокоюсь, как бы чего не случилось в такой обстановке», все члены Легиона поддерживали Ульриха за компанию, но уже знали, что никуда Аланмир не исчезнет с горизонта, пока в опасности Филипп и пока не реализованы все его планы. Последнее очень скоро уяснил для себя и сам король Солнца, когда на приказ-требование уехать из Раджакула получил категоричный отказ.       — Тебе делать больше нечего, как мешаться под ногами? — в раздражении предъявил Аланмиру тогда Филипп. — У тебя разве нет концертов ещё каких-нибудь, которые для тебя подготовили? Тебя разве не ждёт ещё где-то куча народа?       — Ага, у меня ещё несколько концертов в Раджакуле. И меня действительно будут ждать. Я никуда отсюда не уеду.       Ульрих старается сражения двух великих упрямств наблюдать с безопасного расстояния и не разнимает даже драки, до которых нередко доходят оба образованных, воспитанных и, могло бы показаться, благородных джентльмена.       Осенью в Раджакуле даже не пахнет, несмотря на последние дни уходящего лета: днём стоит та же набившая уже кому-то оскомину жара, ночи лишь слегка прохладнее, а дождей не предвидится ещё несколько дней, поэтому городская пыль медленно, но верно становится поработителем всего. В этой обстановке Аланмир преспокойно проводит несколько своих, как он их называет, благотворительных концертов на открытом воздухе под наскоро сооружёнными тентами и беседками в разных концах города и в его недальних пределах. Ульрих из соображений безопасности (и по приказу Филиппа, о котором тот просил никому не говорить) собирается отрядить с Аланмиром на его концерты отряд из пяти-шести человек, но встречается с неожиданным сопротивлением.       — У нас и так людей не хватает, зачем мне охрана?       В последнее время это «у нас», а не «у вас» слышится от Аланмира всё чаще, и если раньше подобные обобщения вызывали у Филиппа вспышки раздражения и обвинений в адрес слишком много о себе возомнившего принца, то сейчас король Солнца подозрительным образом никак не комментирует обычно подобные обороты.       — Ты не можешь в одиночку защититься от всего на свете, а сейчас крайне нестабильная обстановка, любой диверсант в первую очередь захочет добраться до тебя и до Филиппа.       — В таком случае, чтобы все были немного спокойнее, я возьму несколько человек из охраны нашего королевства.       Ульриху хочется указать на очевидный факт, что члены Легиона не могут сравниться со стражей любого из королевств, это наиболее обученный и тренированный, наиболее сильный отряд, но понимает, что аргументы пропадут втуне: Аланмиру всё это прекрасно известно, а на явное пренебрежение обучением в королевстве Мира и обидеться ещё может. Поэтому глава Легиона просто лично проверяет всех, кто прибывает на следующий день перед очередным концертом Ариэля для его защиты, и смиряется с текущим положением дел.       По мере того, как в Раджакуле дела налаживаются и нарушенные было цепочки связей, людей и сообщений потихоньку восстанавливаются, возвращая город к прежнему слаженному режиму работы, становится всё более очевидно, что пора перебазироваться в другие крупные города, которые медленно начинают захватываться их продолжающимся расследованием. Своими действиями они встряхнули, очевидно, давно застоявшееся болото, которое теперь надлежит грамотной и аккуратной чисткой превратить в озеро. До суда Фей остаётся ровно месяц, а кажется, что они сняли только пенку с того объёма дел, которые необходимо сделать, чтобы собрать необходимый пул доказательств, сведений и свидетелей.       Последнего числа августа Филипп отдаёт приказ готовиться к отъезду в Воорет, ещё один крупный город у подножия горной гряды на границе с королевством Цвета. Аланмиру про отъезд никто специально не говорит, но скрыть от него приготовления и отправку, конечно, невозможно по причине совместного проживания под одной крышей и одного круга всех знакомых.

* * *

      — Я думаю, по возможности надо вообще исключить присутствие кого-то из нашего королевства на суде.       — Включая тебя? — с насмешкой уточняет Филипп.       Разговор происходит за завтраком в их временном доме в Воорете, куда они прибыли ранним утром. Аланмир тихой сапой присоединился к перемещению и до поры до времени старался не показываться слишком часто на глаза Филиппу. Ульрих прекрасно знает, что у принца в Воорете никаких концертов и мероприятий нет, так что, честно говоря, предлогов находиться здесь вместе с группой расследования королевства Солнца тоже немного. Но пока король не задаёт вопросов, он тоже не станет ничего являть на свет.       — Мы можем сделать упор на то, что я, в первую очередь, член Легиона и главный дознаватель в королевстве Солнца. И не слишком выпячивать то, что я принц Мира, об этом и так все знают. На суде это не будет иметь значения.       — Прям-таки главный дознаватель? — интересуется Филипп буднично у Ульриха, отворачиваясь от Аланмира. Принц показывает его затылку язык и тянется за пирожным с безе, которое на жаре выглядит уже не слишком презентабельно.       — Около года, ваше величество, — спокойно рапортует Ульрих. Он дал себе зарок не ввязываться в отношения этих двоих больше самого необходимого минимума и не вестись на многочисленные провокации, которые вечно возникают в их перепалках, особенно когда каждый начинает прибегать к третьей стороне.       Филипп что-то такое решительное считывает в его позе и взгляде, поэтому отворачивается от Ульриха и снова переключает своё внимание на Аланмира.       — Несмотря на то что стороной обвинения буду я и другие люди, подвергшиеся влиянию Лии, безобразное столкновение мы устроили на вашей территории. Его величество Благомир, думаю, рассчитывает также выступить на стороне обвинения.       — В целом, нет. Тут может быть и другая точка зрения: мы со своей стороны не обеспечили достаточные меры безопасности, фактически на территории королевства Мира произошло покушение на всю вашу семью. Нам удалось предотвратить в конечном счёте это покушение, но факт остаётся фактом. Я разговаривал с отцом, мы не станем выдвигать никаких обвинений в данном случае, так как, похоже, ты не собираешься этого делать тоже, — Аланмир не упоминает о матери убитого Робина, которая в любом случае будет на суде: Филипп всё равно вряд ли вспомнит, это дело уже его, принца Мира, добиться правосудия за нечаянную, но от этого не менее трагичную жертву. — Следовательно, на суде Фей присутствие нашей семьи не обязательно. Даже нежелательно, если хочешь знать моё мнение.       Филипп проглатывает своё фирменное «плевать я хотел на твоё мнение» довольно легко и молчит какое-то время, раздумывая. Аланмир не торопит, медленно допивая уже третью по счёту чашку кофе и глядя осоловелыми от здешней жары глазами куда-то в пространство.       — Моя голова вообще ничего не соображает, — в конце концов жалуется он Ульриху, — у вас есть план на сегодня? Ну и, знаешь, вообще?       Ульрих пожимает плечами и кидает быстрый взгляд на Филиппа — возражений от посвящения в планы Аланмира не следует, и он отвечает.       — По наводке уже арестованных товарищей мы взяли всех, кого можно было здесь, но стоит проверить всю верхушку правления города. Среди арестованных не было ни одного мало-мальски важного в Воорете человека, это немного подозрительно.       — Ну, Лия тоже не смогла бы дотянуться до всех городов королевства за такой небольшой срок. Но, конечно, будь я Лией, точно взял бы в оборот самые крупные города. Ладно…       — У вас в Воорете тоже какой-нибудь концерт, ваше высочество? — светским тоном интересуется король и стреляет всезнающим взглядом в принца.       Аланмир хмурится: этим утром играть в дурацкие игры нет никакого настроения.       — Нет, ближайший концерт у меня в Столице через десять дней.       Филипп кивает, но больше ничего не говорит. Юноша смотрит на него выжидающе несколько секунд, всем телом и каждой мышцей напрягаясь в порыве отстаивать своё право находиться здесь, но, когда ничего не происходит и никаких возражений от собеседника не следует, медленно расслабляется и даже шумно с облегчением выдыхает. Ульрих тихо хмыкает.       — Мы с Филиппом планировали пройтись по основным отделам и их руководителям, заглянуть к Главе города, пока просто побеседовать, если что-то покажется подозрительным, будем думать дальше. В очередной раз связаны руки. Ты мог бы…       — Не совсем связаны, — перебивает довольно уверенно, если не сказать нагло, Аланмир. — Я могу их допросить с помощью моего дара.       — Мы, кажется, обсуждали это ещё в Раджакуле, нет? Что ты не можешь этого сделать? — хмурится глава Легиона и переводит вопросительный взгляд на подозрительно немногословного сегодня короля. Тот пожимает плечами, кивает, но при этом не сводит глаз с принца.       Аланмир вздыхает, отставляет пустую чашку, нервно тарабанит пальцами по столу и наконец с виноватыми нотками в голосе отвечает:       — На самом деле могу. И, честно говоря, мог и в Раджакуле. Просто тогда мы отлично справились без моего дара в похожей ситуации, а я не хотел, можно сказать, раньше времени выкладывать все карты?       Вопросительно-требовательный взгляд Ульриха побуждает довести признание до конца.       — У меня есть специальное разрешение Совета Фей? Я могу использовать свой дар в полном объёме при проведении этого расследования на территории королевства Солнца.       — Ах ты ж паршивец, — с ласковым раздражением шипит Ульрих, — сказать об этом раньше, конечно, была не судьба? Как вообще тебе удалось получить такое разрешение? Это почти полный карт-бланш на любые злоупотребления!       — Эй, я не собираюсь ничем злоупотреблять! Поэтому и не говорил. Если можно обойтись без этого, мы будем обходиться без этого. Мы собрали приличное количество свидетелей и доказательств без того, чтобы использовать это разрешение. Но сейчас, думаю, уже можно?       Филипп выглядит странно спокойным, но какая-то мысль буквально вертится в его глазах и через мгновение оформляется в следующее умозаключение:       — Вот что ты скрывал всё это время! Вот почему я чувствовал это, ну, то, что ты скрываешь что-то. Потому что это имело и имеет отношение ко мне, к нашему расследованию, и ты скрывал это сознательно, утаивая информацию.       — Я ничего не утаивал, просто не говорил!       — Ты не говорил специально, есть разница, — весомо роняет король, всё ещё, однако, не слишком раздражённо.       — Боги! — вспыхивает Аланмир. — Когда-то я был бы действительно рад твоему прогрессу в управлении своим даром, но сейчас ты просто раздражаешь.       — Хорошо, — заключает довольно Филипп, — сейчас ты явно ничего не скрываешь, мне нравится это чувство.       Король Солнца сегодня представляет на удивление мирную и спокойную картину, словно всё раздражение, злость и гнев, вообще любые сильные эмоции собеседников отскакивают от него как горох. Аланмир резко дёргает мочку правого уха и ёрзает на стуле неприкаянным ребёнком.       — Впрочем, я не уверен, что нам нужно использовать твой дар сейчас. Скорее всего, мы сможем это сделать только раз или несколько раз, но в короткий промежуток времени. Потом оставшиеся на свободе заговорщики прознают обо всём этом и скроются в таких далях, что в ближайшее время мы уже никого не найдём.       — Ты вряд ли рассчитываешь поймать абсолютно всех, это невозможно ни с какими ресурсами, — задумчиво без вопросительной интонации утверждает юноша. — Остался кто-то конкретный? И ты ещё до него или до них не добрался?       Филипп разглядывает принца с мгновение, наверное, так, как родители могут разглядывать внезапно повзрослевшего в их глазах ребёнка: с ноткой гордости, радости, но и удивления.       — Если у нас есть такая карта в рукаве, я бы хотел разыграть её в Столице.       — Вы же первым делом делали чистку в Столице?       — Да. И я убеждён, что сторонников Лии, причём сторонников вполне реальных, гораздо больше. Или, что точнее, сторонников Кропа. Я не могу к ним подобраться просто так без каких-то доказательств. И с некоторыми придётся действовать осторожнее.       — Вау, ты думаешь, что они в Совете!       — Я думаю, что они в Совете, — подтверждает Филипп.       — Но ты же разговаривал с ними, разговаривал с Лероем, не так ли? Они согласились выступить в твою поддержку на суде. И нескольких членов Совета арестовали, ведь так?       — Арестовали, — кивает Филипп, — но я просто не смог копнуть глубже. Арестовали самых очевидных, скажем так. Остальные выразили горячую поддержку в сложившихся обстоятельствах и уверили в своей лояльности.       — Но тебя что-то всё-таки там смущает?       — М.       — Ладно, это нездорово, но мы что-нибудь придумаем. Тогда оставляем разрешение Фей до столицы, а что будем делать здесь?       Ульрих не вмешивается и спокойно пьёт чай: эти-то точно что-нибудь придумают. Работать вместе уже научились, слышать и слушать друг друга тоже, такими темпами через пару месяцев их фальшивая помолвка вполне может стать настоящей. Но он старается не слишком сильно на это надеяться: взрослые люди, сами разберутся. Даже если они станут просто гораздо лучше относиться друг к другу и перестанут устраивать разборки при каждой встрече — это уже будет хорошим достижением.

* * *

      Главной проблемой и очевидным слабым местом в даре Филиппа является то, что он скорее улавливает от человека ощущение осознанной лжи и недоговорок. Если кто-то уверен в правдивости информации, даже если сама информация в сути своей ложна, дар правды никак не отреагирует. Этой прорехой не раз пользовался и сам Ульрих, и Аланмир, и даже принцессы Солнечного королевства. Сейчас же, когда дару Филиппа противостоит дар Убеждения его сестры, первый по этому фронту как раз и проигрывает. Лия заставляла своих марионеток верить, что они никогда не общались с ней и всё делают лишь по собственной воле и во благо самого королевства и короля. Естественно, они не думают ни о каком перевороте. И верят в то, что всё делают правильно и ни в чём не виноваты. Действия же их или бездействие в некоторых моментах говорят о другом.       Поэтому под покровом ночи Филипп с Аланмиром забираются в здание Дома Правления и перебирают скрупулёзно, но поспешно, все данные из кабинета главы и Архива Правления за последние несколько лет, чтобы выявить наиболее подозрительные действия, события и их участников. Не то чтобы кто-то посмел бы сказать что-то против королю, устрой он подобный обыск посреди дня, но в данный момент огласка нужна им меньше всего.       — Я нашёл человек десять, — в кабинет главы города протискивается Аланмир, стараясь удержать в руках стопку бумаг и маленький светильник. — И я бы проверил главу. Не знаком с ним, кстати.       Принц аккуратно пристраивает светильник на полу, чтобы тот не отсвечивал в окно и закрывался каким-то стулом, и подходит ближе к столу, за которым сейчас в другой горе бумажек восседает Филипп.       — Я взял только последние пару лет, там прорва бумаг, мы не успеем за сегодня просмотреть больше.       Время переваливает за три часа ночи, ещё немного — и скрывающая их сегодняшнюю вылазку тьма сменится рассветом, к четырём на улицах уже можно увидеть первых торговцев, пекарей и тех, кому надо успеть выехать из города затемно.       — М-м, — согласно мычит Филипп и переспрашивает: — Главу? Я вроде с ним разговаривал, честно говоря, он не вызвал у меня подозрений.       — Я не думаю, что дело в нашем расследовании, — Аланмир сгружает свои бумаги на свободный кусочек стола и одной ногой подтаскивает к себе ближайший стул для посетителей. — У него очень странный годовой баланс. Может, я, конечно, не знаток в этом деле, но у него не сходятся цифры, которые должны сходиться. Проверь просто потом. Он вряд ли связан с Лией, Кропом или нашим текущим расследованием, но воры в правлении города тебе тоже не нужны, не так ли?       — Да ну, вряд ли, — отмахивается Филипп, не поднимая головы и всё так же уткнувшись в какие-то бумажки, — я проверяю годовые балансы крупных городов сам, я бы заметил.       Когда тишина становится напряжённой и неловкой, а переносицу так и колет чужим пристальным вниманием, Филипп всё-таки встречается с раздражёнными глазами принца.       — Ты действительно умеешь читать годовой баланс? Если я дам его Софии или Стелле, ручаюсь, они всё поймут превратно. И это не потому, что они недостаточно умные или ты недостаточно умный, просто …       — Я вполне уверен, что умею правильно его читать и даже составлять сам. Я делал это.       — Ладно, — сдаётся Филипп, — посмотрю потом. Давай пока сосредоточимся на тех, кого ты нашёл в связи с расследованием. Посмотрим, будут ли у нас совпадения.       Совпадения есть, и к моменту, когда за окном явственно начинает светлеть, а в распахнутую створку всё чаще влетают утренние птичьи трели, у них на руках список из дюжины потенциальных подозреваемых. И злосчастный годовой баланс, который Филипп забирает с собой под угрожающим взглядом Аланмира.       — Мной помыкает ребёнок, честное слово, — бурчит король так, чтобы его прекрасно слышал принц, и тут же получает несильный, но внушительный подзатыльник.       Ульрих, стоявший несколько часов кряду на стрёме возле входа в Дом Правления, спрятавшись в маленькой и крайне неудобной нише, клюёт носом и на «Разве нет какого-то правила, что член Легиона не может бить короля?» от Филиппа смотрит совершенно пустыми глазами вместо ответа.       — Пойдёмте спать, — примирительно шепчет Аланмир, утягивая всех за собой по тихо просыпающимся улицам, на которых им, по счастью, никто не попадается.

* * *

      В Воорете всё проходит достаточно тихо и быстро: они арестовывают после несложных махинаций двух настоящих сторонников Кропа и освобождают от внушения Лии больше дюжины человек с помощью фей. И потом так же тихо и быстро перемещаются в Столицу, следующий и, возможно, самый главный пункт их завершающегося расследования. Именно здесь Филипп намеревается вывести на чистую воду нескольких членов Совета, что определённо не вызовет горячей поддержки у целого ряда людей. Именно здесь (после некоторых совместных договорённостей и обсуждений между королевствами и феями) через пару недель состоится суд Фей над Лией, на котором, волей неволей, Филиппу, её старшему брату, придётся выступить на стороне обвинения. Именно в Столице сейчас сосредотачиваются оставшиеся силы оппозиции в ожидании подходящего момента слабости короля, который поможет им захватить власть и передать её другой ветви королевской семьи. Филипп без промедления отсылает всех своих сестёр подальше от этого вертепа.       И, конечно, только Аланмир суётся сюда вслед за ним без спроса и малейшего сомнения.       Ах да, ещё именно здесь в скором времени состоится очередной масштабный концерт Ариэля. Как будто мало им забот на ближайшие полмесяца.       — Ты сказал Дамиру и моим родителям не приезжать на суд всё-таки?       Аланмир заходит в кабинет Филиппа как к себе в комнату, благо дверь открыта нараспашку, и сразу занимает место в кожаном кресле напротив массивного чёрного полированного стола, за которым восседает король. Сейчас он больше напоминает, конечно, замученного начальством и ненормированным рабочим графиком клерка, но сути это не меняет.       Филипп ищет внутри привычное раздражение, направленное на младшего принца, но, к некоторому своему удивлению, не находит его. Решает подумать об этом позже.       — Ты был дома?       — Заглянул, да. Меня ещё не потеряли, поэтому всё нормально, — звучит довольно шутливо, но что-то в его голосе или в интонациях заставляет непроизвольно напрягаться мышцы рук, а когда указательный палец левой руки начинает подёргиваться, Филипп быстро приходит к заключению.       — Они не знают, что ты здесь! — поражённо выдыхает он.       — Они знают, — спорит Аланмир, но как-то совсем неуверенно, — наверное. В любом случае я не скрывал этого намеренно, просто не акцентировал внимание.       — Мне следует выслать тебя куда-нибудь поближе к Софии и Стелле. Если твои братья, твой отец или твоя мать узнают, что ты здесь, в обстановке острого напряжения и неопределённости, они меня прибьют, — и, подумав, добавляет: — И будут правы.       — Ага, — абсолютно равнодушно кидает Аланмир и устраивается в кресле поглубже. — Ещё я успел договориться о встрече с Мелвином, он принимает деятельное участие в организации моего концерта. Думаю, неспроста?       Мелвин является одним из относительно молодых, лет под пятьдесят, членов Совета и одним из их ближайших подозреваемых.       — В принципе, он постоянно этим занимается, в обычной обстановке я бы не обращал на это внимания, но в сложившихся обстоятельствах у него, конечно, крайне удобная позиция для того, чтобы по-крупному напакостить нам. Когда встреча?       — Сегодня вечером. Предполагается, что я буду один, про тебя ни слова не говорил.       — Хорошо. У нас будет время всё выяснить, и до завтрашнего дня его точно не хватятся, если что. Думаю, даже до завтрашнего вечера могут не хватиться, если нам повезёт.       — Ага.       Аланмир откидывается на спинку кресла и бездумно пялится в высокий потолок, пока Филипп возвращается к своим бумагам. Лепнина, изображающая какие-то мифические сюжеты, выглядит как новая, и принц лениво задаётся вопросом, как именно за ней ухаживают, потому что готов поспорить: эти сюжеты были такими же ещё при деде Филиппа. Дневной свет, свободно проникающий сквозь оконные створки, весело и радостно играется со стеклянными капельками на негорящей сейчас люстре, отбрасывает солнечные зайчики на стены, на потолок, на стеллажи, наверное, даже на пол, но Аланмир не опускает голову, чтобы проверить. Сейчас она кажется непомерно тяжёлой. Через мгновение он всё-таки сдаётся и закрывает глаза под мерное шуршание пера по бумаге, окутанный любимым запахом и самим присутствием Филиппа. Он редко бывает в этом кабинете: иногда в присутствии хозяина и, может быть, иногда, когда становится совсем невмоготу, сбегает сюда втихаря в одиночку, но чувствует себя при этом неуютно, как будто вор или лазутчик, поэтому старается не злоупотреблять подобными возможностями. Находиться здесь в присутствии любимого человека и с его негласного разрешения, с одной стороны, пьяняще и крайне волнующе, с другой стороны, убаюкивающе и тепло. В данном случае выбор за него явно делает тело, усталое и вымотанное прошедшими днями, оно просто отключается вне зависимости от мыслей, чувств и других желаний вечно деятельной души.       Филипп отвлекается от бумаг, чтобы бросить взгляд на часы и слегка потянуться, и тут же буквально натыкается взглядом на спящего напротив в кресле юношу. Он действительно почти забыл про его присутствие, что на самом деле в диковинку: присутствие очень ограниченного круга людей не вызывает в последнее время в короле приступа раздражения и желания остаться в одиночестве. Филипп никогда бы не подумал, что Аланмир однажды войдёт в этот немногочисленный круг. В спящем принце проступают какие-то детские, более мягкие черты, которые в период бодрствования скрадываются то выражением лица, то не по годам мудрыми глазами. А те немного женственные черты юноши, которые выражаются в чуть более красиво очерченных и пухлых губах, в длинных мягких волосах, за которыми явно тщательно ухаживают, в изящном разлёте бровей и в почти незаметно подведённых ресницах, если раньше и вызывали необъяснимый прилив раздражения (на себя и на него), сейчас заставляют только зачарованно наблюдать. Филипп, поймав себя на почти неприличном разглядывании, хмыкает и качает головой. «Вот только подобного мне сейчас и не хватает! Лучшего времени не подобрать».       Вернуться к бумагам и отчётам становится до странного трудно, хотя спит Аланмир очень тихо и ещё несколько минут назад Филипп запросто мог бы забыть про его присутствие в комнате. Раз всё равно не получается не думать о сидящем напротив юноше, надо хоть думать о чём-то полезном — решает король и с почти обречённым вздохом тянется к так долго откладываемому годовому балансу Воорета, почти впихнутому Аланмиром.       И ещё через полчаса, кипя от внутреннего раздражения и гнева, Филипп не может всё-таки не признать глазастость и внимательность Ариэля. Даже не будь у него дара сирены, из того получился бы крайне талантливый член Легиона. Будь оно всё неладно…       Аланмир внезапно распрямляется резким движением, раскрывает глаза и чуть напрягается, прислушиваясь к звукам, очевидно, слышимым только ему. Будто и не спал вовсе, а только глаза на мгновение прикрыл, впрочем, кто его, этого великого обманщика, разберёт.       — Ульрих идёт, — сообщает он Филиппу. — Судя по спешке, что-то случилось.       Глава Легиона действительно появляется на пороге спустя минуту и втыкается взглядом в своего ученика с таким выражением лица, словно искал того по всему королевству.       — Так. Ты здесь. Я так и думал.       Аланмир удивлённо приподнимает брови, но не успевает задать ни одного вопроса, как Ульрих в приказном тоне продолжает:       — Ты когда спал в последний раз? И сколько ты спал?       — И тебе привет, Ульрих, — недовольно бурчит Аланмир и едва заметно напрягается всем телом, что не ускользает от внимания Филиппа. Будто защищаясь от невидимого удара.       — Значит так, ты сейчас отправляешься к себе в комнату и спишь не менее четырёх часов. Я потом с тобой ещё поговорю.       Когда Ульрих включает режим сурового наставника и руководителя, спорить с ним почти бесполезно, будь ты принц, будь ты король, поэтому Аланмир наскоро прикидывает, что, в принципе, времени до назначенной с Филиппом встречи ещё много и он действительно может успеть немного вздремнуть, и послушно встаёт с кресла.       — Если вам нужно было без меня поговорить, мог бы просто сказать, что за игры, — звучит от него почти обиженно. Ульрих не отвечает, и Аланмир, вглядываясь в него, пытается понять, где же успел так накосячить, что сейчас наставник явно сдерживается, чтобы не прочесть ему какую-то проповедь. Очевидно, прочтёт позже, а отсроченную казнь принц никогда не любил, лучше уж сразу и с корнем.       — Что случилось-то?       — Аланмир, — кидает так весомо и внушительно Ульрих, ставя невидимую точку в ещё даже не случившемся разговоре, что становится понятно: никакого объяснения сейчас не последует, а кого-то точно уже выпроваживают из комнаты безо всяких намёков.       Вот теперь Аланмир действительно обижается и не считает нужным это скрывать: он хмыкает, бурчит что-то похожее на «Да пожалуйста» и, вскочив с кресла, молниеносным броском покидает кабинет.       — Что за цирк? — уточняет игнорируемый всеми Филипп, не успевает ещё эхо стремительных шагов принца затихнуть в коридоре.       Ульрих качает головой, прикладывая палец к губам, и с по-прежнему недовольным и суровым лицом садится на ещё тёплое место Аланмира напротив короля. Проходит не менее десяти минут, когда он наконец-то начинает разговор, который будто вскипал и пенился внутри довольно долго, а теперь вырывается наружу.       — Я разговаривал с Юлианом!       Чтобы переключиться с бюрократических документов на это имя Филиппу требуется какое-то время: в числе его знакомых никаких Юлианов вроде бы нет.       — Который из Мира?       — Который друг Аланмира. Знаешь, что я выяснил? Никто у них в королевстве ни сном, ни духом про то, чем их сиятельный принц тут занимается! Они даже не знают, что вы проводите вместе огромное количество времени!       Для Филиппа эта информация не является таким уж открытием, и хотя он частично разделяет опасения и беспокойство Ульриха, ни за что не признается в этом открыто, поэтому просто якобы непонимающе пожимает плечами. Главу Легиона этот почти пренебрежительный жест толкает за грань спокойствия:       — Ты просто, дьявол побери, используешь ребёнка! Он не спит нормально, пытается жить на два королевства, старается сделать для тебя всё, что возможно и невозможно, а ты манишь его недоступным, даёшь ложную надежду и держишь при себе, используя как…как… не знаю! Это жестоко и неблагородно, Филипп, это всё, что я могу сказать.       Он тяжело выдыхает и откидывается на спинку кресла, не сводя пристального выжидающего взгляда с короля. Может быть, ждёт каких-то извинений или оправданий — увы, Филипп не сможет дать ему ни первого, ни второго. Он не раз и не два прокручивал в голове сложившуюся ситуацию и частично согласен с мнением Ульриха, хотя и очень не любит признавать обычно свою неправоту.       — Я знаю, — наконец негромко произносит он.       — Ты знаешь?       — Я знаю и не горжусь тем, как поступал и поступаю с Аланмиром. Но я не нашёл лучшей, в первую очередь, для него, альтернативы. Что ты предлагаешь, Ульрих? Чтобы я вёл себя как раньше? Но с учётом всех открывшихся обстоятельств я не могу этого сделать, это было бы ещё более жестоким и несправедливым решением. Чтобы я сказал ему, что не стоит питать никаких надежд, потому что я не смогу дать ему то, что он хочет? Ты не поверишь, сколько раз я ему это говорил. Его выбор — всё равно продолжать делать то, что он делает. Разве Аланмир не всегда поступал так, даже когда я гораздо грубее и откровеннее посылал его на все четыре стороны? Он всегда возвращается, Ульрих.       — Но сейчас у него появилась эта дурацкая надежда на твою симпатию, на твою взаимность!       — Он не хочет от меня ничего невозможного и не питает никаких ложных надежд.       — Ты не можешь этого знать, — качает головой Ульрих, складывая руки на груди.       — О, я могу. Мы вели в последний месяц достаточно разговоров с Аланмиром, чтобы я мог утверждать это с хорошей долей уверенности. У него нет никаких надежд на наш бурный роман или что-то в этом роде.       — А ты и рад!       — Ульрих, — повышает голос Филипп и подаётся через стол ближе к своему другу, сужая глаза, — чего ты от меня хочешь? Ворвался, предъявляешь какие-то претензии, которые к тебе не имеют отношения и тебя не касаются. Я бы понял, если бы подобное высказывал сам Аланмир или кто-то из членов его семьи, но ты сейчас абсолютно неуместно вмешиваешься в его и мою личную жизнь.       — Я тоже в своём роде его семья, мне Аланмир глубоко небезразличен!       Филипп смотрит на него как-то подозрительно опасно, и Ульрих, даже не осознавая чётко, в чём дело, быстро поправляется:       — Я имею в виду, что отношусь к нему как к сыну и имею право волноваться о его чувствах.       — Хм. Предложения, Ульрих, какие у тебя предложения по существу? Аланмир не твой ребёнок — это раз, он вообще уже не ребёнок — это два.       — Ты вспоминаешь об этом только когда тебе удобно, он тут же становится ребёнком, когда делает что-то, что не нравится тебе!       — Я работаю над этим, ладно? Он с самого детства был для меня кем-то вроде младшего братишки Софи и Стелси, мне сложно так сразу переключиться.       — Переключиться на что? — с опаской уточняет Ульрих. Он почти уверен, что либо Филипп проигнорирует его вопрос, либо огрызнётся, но за этим следует вполне спокойный и явно обдуманный ответ.       — На то, что он взрослый человек, который никак не связан со мной родственными узами. Взрослый, привлекательный, интересный, крайне … изобретательный и любопытный.       — Ну ничего ж себе! — присвистывает Ульрих, удерживаясь от более крепких выражений только благодаря вовремя вспыхнувшему чувству субординации.       Филипп строит каменное лицо, но своего друга провести в этом не может, тот прекрасно видит, что кто-то слегка заговорился.       — Мне всё равно не нравится всё это, — в конце концов, когда больше ничего не следует, заключает серьёзно глава Легиона. — Пусть он уже не ребёнок, но иногда поступает абсолютно необдуманно и импульсивно. И в некотором роде долг наш с тобой как более старших товарищей поправить его, если заносит слишком далеко.       — Да о чём вы там с этим Юлианом говорили, что ты настолько бьёшь тревогу? — наконец искренне заинтересовывается Филипп, откидываясь на спинку стула и слегка расслабляясь, будто после пережитой свирепой бури, когда опасность миновала, но адреналин ещё не схлынул. — Он скрывает всю свою деятельность здесь?       — Именно. И сам по себе этот факт совсем не хорош, так ему, чтобы поддерживать вид своей обычной деятельности, то есть посещать репетиции своего оркестра, ходить на занятия, общаться с семьёй, требуется буквально дополнительное время, которое он крадёт у сна! Он становится похож на привидение, и в скором времени мы добьёмся того, что на нашем пороге окажется вся семья Мира с требованием объяснений.       — Я не заметил в нём каких-то сильных изменений, — задумчиво словно про себя заключает Филипп, пытаясь мысленно сопоставить картинку Аланмира двухмесячной давности и сегодняшнего дня. Основная загвоздка заключается в том, что два месяца назад он не обращал столько внимания на принца, как сейчас.       — Да ты вообще ничего не замечаешь и иногда просто слеп, как крот, Филипп.       — Слушай, перестань нападать на меня уже. Твой Аланмир не маленький, и, если ты так за него переживаешь, поговори с ним!       — Будто он когда-то меня слушает, — бурчит Ульрих, но в словах его не слышно убеждённости, что и улавливает мигом король, приподнимая иронически левую бровь. — Ну, в этом он меня точно слушать не будет, — поправляется Ульрих.       — Осталось всего две недели, потом это всё закончится. Мы доведём до конца наше расследование, пройдёт суд, он успокоится и продолжит жить своей жизнью.       — Ты сам-то в это веришь?