Ариэль

      В огромном и пустом ещё пока зале №1 Королевского суда явственно пахнет древесиной (недавно здесь отдраили всё дочиста) и свежестью раннего утра через распахнутые настежь высокие окна почти под потолком, которые связаны длинным балкончиком, проходящим большим кругом через весь зал. Все сиденья расположены с самого верха большим амфитеатром и спускаются вниз к своеобразной сцене, на которой должен находиться подсудимый, его защитники и его обвинители. Сегодняшнее не слишком часто встречающееся в судебной практике заседание — суд Фей — обещает собрать в зале большое количество любопытного и интересующегося народа. Филипп не счёл нужным закрывать заседание, так как дело касается члена королевской семьи: за закрытыми дверями всё покажется в разы подозрительнее, какой бы приговор в конечном итоге ни был вынесен.       Феи обладают полномочиями лишать человека его дара раз и навсегда, и с почти стопроцентной вероятностью сегодня их приговор будет однозначным. Однако, что делать с человеком после лишения его дара, какое наказание применять за конкретные проступки и преступления, решают уже не Феи, а судьи и Совет Королевства Солнца. И тут всё может быть не столь однозначно и прогнозируемо: Совет находится сегодня в сокращённом составе из-за чисток Филиппа, судьи же до последнего момента будут неизвестны, и очень может быть, что среди них окажутся сочувствующие маленькой принцессе. Что, на самом деле, было бы неплохо, потому что члены Совета наверняка будут менее снисходительны.       Филипп, занявший своё место в «Королевской Ложе», расположенной прямо перед сценой, намного заранее назначенного часа заседания, устало вздыхает и трёт пальцами лоб и виски.       — Переживаешь за неё? — тихо и мирно спрашивают справа.       Филипп вместо ответа передёргивает плечами: очевидно. Что бы ни сделала Лия, она всё ещё остаётся и будет оставаться его младшей сестрой. И многие ошибки она определённо совершила по недосмотру с его стороны, из-за недостатка внимания и любви, быть может. Он первый признаёт, что лишить Лию дара — это острая необходимость, она уже никак не сможет не применять его при любом удобном случае, не согласуясь с нормами морали и совести. И поэтому, скорее всего, потеря дара для неё окажется почти невыносимой. Филипп с тревогой думает о том, сможет ли девушка оправиться и найти своё место в мире без него. Молодость служит ей хорошим подспорьем, но открывшийся характер и порушенные амбиции могут всё испортить. Честно говоря, он не видит прямо сейчас дальнейшего пути для Лии, и это крайне тревожит и пугает.       — Я думал после всего этого показать её Злату, у нас лучшие целители душ из всех королевств, может, они помогут. Ты не будешь против?       Аланмир, неотделимым хвостиком следовавший в последние дни всюду за Филиппом, сегодня тоже встал спозаранку и притащился в зал суда вместе с ним, занимая место как можно ближе к «Королевской Ложе», но всё же на сиденьях, предназначенных для свидетелей и очевидцев. По большей части он тоже молчит и только листает какой-то принесённый с собой справочник страниц на пятьсот.       — Ты думаешь, у неё что-то с головой? — скептически поддерживает разговор Филипп.       — Без понятия, ты лучше её знаешь. Но тебе никогда не казалось, в свете последних событий, что её поведение иногда совершенно ненормально? Она не глупа, но совершает порой просто что-то невообразимо глупое с точки зрения логики и смысла. И эти её внезапные вспышки то мнительности, то злорадности, то плаксивости. Она похожа во всяком случае на пациента целителя душ, не так ли?       Поодиночке и вместе они, Филипп и Аланмир, за прошедшие недели успели встретиться с Лией и, насколько это возможно, поговорить. Нормального разговора у них не вышло, что у обоих оставило за собой тяжёлый и горький внутренний осадок, который, несомненно, гораздо тяжелее у старшего брата подсудимой принцессы. Аланмир знал раньше Лию не так хорошо, как старших её сестёр, но у него тоже никогда не было проблем найти с ней общий язык. Сейчас принцу кажется, что в младшую принцессу Солнца либо вселился демон, либо, откровенно говоря, она просто свихнулась. Он старается не употреблять подобных терминов вслух при Филиппе.       Тот, между тем, ничего не отвечает, только через некоторое время резко кивает головой. Аланмир улыбается: значит, договорились. Одна из дверей зала наверху со скрипом открывается, внутрь заглядывает незнакомая голова и тут же пропадает, оставляя маленькую щёлочку так и незакрытой.       — Набежали уже, — тихо комментирует юноша и со вздохом откладывает свою книгу на соседнее кресло.       Где-то сверху эхом доносится суровый голос Ульриха: «…только после прибытия всего состава судей!», и через считанные минуты он сам уже появляется через непритворённую дверь, спускаясь вниз по ступенькам амфитеатра поспешно и несколько нервно.       — Там народу уже тьма, они тут такой базар устроят, помяните моё слово.       И тут же, словно по команде, открывается неприметная нижняя дверь за бордовой бархатной шторой в углу зала возле сцены, а в проёме показывается высокий мужчина, определить возраст которого можно только как «неопределённый средний», хотя абсолютно седые волосы могли бы указывать на более преклонные лета. Выглядит мужчина крепким и пышущим энтузиазмом и здоровьем, что явно придаёт всему его облику моложавый и залихватский вид. Благодаря своему росту он не совсем вписывается в высоту дверного проёма и с кряхтением и руганью, прилично пригнувшись, втискивается в зал. Филипп тут же, но без лишней поспешности, встаёт и склоняет голову в поклоне:       — Лерой. Доброго дня, рад вас видеть.       — Ваше величество, ваше высочество! — кивает в ответ Лерой. — Доброго дня! Крайне надеюсь, что он будет действительно добрым.       Аланмир, вставший вместе с Филиппом, благодарно синхронно кивает.       Глава Совета, не встречая больше на своём пути никаких препятствий в виде неподобающих дверных проёмов, машет рукой Ульриху, как близкому знакомому, и решительно добирается до своего центрального места в Ложе Совета, на котором с деловитостью и устраивается. Он успевает только положить руки на поручни, как в дверь следом за ним проходят и другие члены Совета, все как на подбор обвешанные медалями, регалиями, ленточками, торжественными костюмами и кто-то даже париками. Филипп морщится, а Аланмир тихо хихикает, поглядывая на него. Каждый здоровается с двумя представителями королевских семей и рассаживается по своим, давно определённым, местам. Только когда последний член Совета умащивает своё тучное тело в приготовленное для него кресло, Филипп и Аланмир садятся тоже.       Пара минут проходит в довольно спокойном и сосредоточенном молчании, которое прерывается только шагами Ульриха, который, кажется, поставил себе целью обойти все лестницы, ведущие от верхних дверей к сцене.       Феи появляются достаточно внезапно, но вовсе не неожиданно для всех присутствующих, собственно, их и ждали. Они возникают, будто нарисованные масляными красками в воздухе, сначала осторожными неуверенными мазками, всё больше и больше приобретая очертания шести женщин самого разного возраста и одного мужчины. Если перемещатели путешествуют на расстояния одним мгновенным переносом собственного тела и тел своих «пассажиров» из одной точки пространства в другую, то феи используют какой-то иной, только им известный и им подвластный способ перемещения.       С представителями из Совета Фей присутствующие здороваются с почтением и уважением, но без подобострастия. Молоденькая рыжая девушка-фея с улыбчивым лицом и веснушками по маленькому носику, из-за своего низкого роста похожая на девочку-подростка, но никак не на взрослую женщину, после официальных приветствий, пока феи занимают отведённые им места прямо на сцене по левую руку от места подсудимого, на стороне обвинения, приветливо машет рукой отдельно Аланмиру и подмигивает. Тот возвращает жест немного застенчиво, и Филипп с удивлением косится на него, недовольно замечая какой-то тихий внутренний протест против этих переглядываний двух молодых людей.       — Вы знакомы?       — М, — кивает в ответ принц и шепчет на грани слышимости, — это моя крёстная — Лидия. Я не знал, что она сегодня в составе судей. Впрочем, в этом и суть, конечно.       — Крёстная? — с удивлением переспрашивает Филипп, ещё раз оглядывая маленькую девушку, которой ну никак нельзя дать больше восемнадцати. Не будь у судей возрастного ограничения, он решил бы, что она и того младше.       — Как это возможно? Ей сколько? Она выглядит даже младше тебя.       Аланмир сдержанно хмыкает, хотя подрагивающие уголки губ и блестящие глаза выдают его веселье.       — О, ей бы это понравилось! На самом деле, немного долгая история, но ей двадцать пять.       — Хочешь сказать, она подарила тебе твой гениальный дар в свои пять лет?       — Ну…типа того. Если коротко, — Аланмир снова улыбается на очевидное неверие на лице Филиппа.       Тот явно хочет спросить что-то ещё, но верхние двери все разом открываются, впуская в зал тщетно пытающуюся быть тихой и уважительной толпу людей самого разного типа: тут и молодые люди, и студенты, и явно какие-то рабочие, и представители знати, и сбежавшие со своих рабочих мест служащие. Пихаясь, толкаясь, шипящим и громким шёпотом переругиваясь, они пытаются занять места как можно ближе к сцене, косясь любопытно на сидящих рядом Аланмира и Филиппа, а также представителей Фей. Члены Совета удостаиваются вниманием гораздо менее горячим. Ульрих подрывается было остановить несанкционированное вторжение, но, видя, что никто из охраны даже не колышется, плюёт на соблюдение порядков, хотя по протоколу зрители и свидетели не допускаются в зал суда до прибытия всех судей. Филипп, когда друг в очередной раз проходит мимо, по самому краю сцены перед его «ложей», цапает его за плечо.       — Успокойся, наши судьи только во второй половине будут.       — А меня предупредить нельзя было? — тут же возмущается Ульрих, которому явно некуда спустить пар в ограниченном пространстве, где даже непонятно, с какой стороны ждать опасности. Аланмир очень понимает это состояние и крайне ему сочувствует, сам бы походил по всем лестницам тут, если бы не боялся привлечь никому не нужное внимание к своей особе, которая так и так должна будет мелькать на самом заседании.       — Ты носишься как в задницу ужаленный, когда тебя предупредить можно было?       На том и расходятся. Аланмир хмыкает, а потом резко втягивает в себя воздух, потому что двойные деревянные двери на заднем плане сцены открываются, впуская в себя небольшую процессию, состоящую из принцессы Лии, которую сопровождают два охранника, и миловидного молодого человека с маленькой аккуратно подстриженной бородкой и в чёрном берете представителя защиты. Зал стихает как по волшебству, и все глаза устремляются на вошедших. И если охрана и молодой человек ведут себя собранно и деловито, подходя к своим местам и обустраиваясь, то Лия обводит весь зал взглядом, в котором явно читается мольба, скорбь и мука. Аланмира передёргивает, несмотря на то что ещё вчера он видел эту девушку в её камере, и в ней совершенно нечего было жалеть и нечему сочувствовать. Она не сожалела, не раскаивалась и явно чувствовала себя правой во всём. До последнего момента Аланмир, честно говоря, подозревал, что у Лии есть какой-то план побега, в котором она абсолютно уверена, что и позволяет ей оставаться до последнего надменной и непреклонной в своих решениях. Если этот план как раз-таки сорвался, и перед девушкой во всей своей неприглядности замаячила вполне реальная перспектива лишиться дара и свободы, возможно, это и послужило причиной такого её состояния сегодня утром. Принцесса доходит до своего места, немного шатаясь и явно с трудом держась на ногах, будто не только не спала всю ночь, но и как минимум подвергалась зверским побоям. Аланмир морщится: явно хочет надавить на жалость максимально возможным образом. Филипп легонько пихает его в бок, отвлекая от неприятных мыслей.       — Сплошное притворство, поверь мне. От неё просто веет фальшью и наигранностью, вообще не чувствую ни толики правды.       Аланмир не может скрыть явного облегчения на своём лице, на что Филипп лишь понимающе кивает.       — Я тоже сначала ей посочувствовал. Но поводы для сочувствия у нас ещё будут. А у неё — поводы для сожаления.       Ни по словам Филиппа, ни по его поведению никак нельзя сказать, что в качестве подсудимого сегодня будет выступать его родная сестра, которую так или иначе ждёт незавидная участь. И тем не менее…       — Ты дал ей Вернера? — с улыбкой тихо спрашивает Аланмир очевидное, обеспокоенно оглядываясь по сторонам: никогда не знаешь, будет ли в такой толпе людей кто-нибудь с даром острого слуха или умением читать по губам.       — Феи только что экранировали зал, не чувствуешь?       Принц удивлённо смотрит сначала на Филиппа, потом на фей и только потом прислушивается к себе: он совсем забыл о такой возможности, как экранировать любое помещение от воздействий любых даров (в некотором роде это считается нарушением свобод и применяется в довольно редких случаях). Лишь спустя какое-то время Аланмиру удаётся понять, о чём говорит Филипп (он никогда раньше не был в ситуации, когда его принудительно лишали бы дара, но действительно долгое время подавления этого дара в самом себе и его строгого контроля в некотором роде, видимо, сделали его не настолько чувствительным к этому лишению).       — М-м, — согласно тянет Аланмир. — Так что насчёт Вернера?       — Ты слишком хорошо обо мне думаешь.       Принц с усмешкой приподнимает бровь: «Да ну?»       — Он сам вызвался, когда узнал обо всём. Ты же знаешь, Вернер уже некоторое время влюблён в неё, честно сказать, я даже думал, что, когда Лие стукнет восемнадцать, он ей признается. И, возможно …возможно, что-то из этого выйдет. Не самые плохие были бы первые отношения.       Аланмир лаконично кивает и с небольшим любопытством разглядывает молодого человека, занявшего свой стул справа от принцессы на сцене. С Вернером он знаком очень шапочно и не особо знает, что это за человек на самом деле.       — И ты решил ей дать не только одного из лучших защитников, но и того, кто в неё был влюблён. Или влюблён до сих пор.       Филипп закатывает глаза, но решительно отрицать перестаёт.       — Он ничем не поможет ей на суде Фей, здесь всё более-менее предрешено. Но если и есть какая-то возможность смягчить её наказание и избрать более-менее приемлемую участь потом, только он сможет это сделать.       Зал суда меж тем заполняется настолько под завязку, что народ начинает рассаживаться на ступеньках и в проходах между рядами, прямо на пол. Ульрих отправляется наверх следить за закрытием дверей и наведением порядка, а Аланмир с Филиппом неосознанно вместе вздыхают и распрямляют плечи. День, которого они ждали, день, к которому они долго шли, которого опасались и который хотели уже просто пережить, наступил.       Со своего места поднимается женщина-фея уже с сединой в волосах, что как нельзя более явно указывает на достаточно преклонный возраст (феи по сравнению с людьми живут несколько дольше и обзаводятся признаками старости позднее), и, оглядев всех присутствующих красноречивым взглядом, который тут же заставляет все разговоры смолкнуть, начинает:       — Суд Фей номер шесть от этого года объявляю открытым. Имя подсудимой — Лия, принцесса королевства Солнца, дочь короля Роквела и королевы Илайн. Представители судейского корпуса Фей — я, избранный председатель коллегии, Эльвира, феи Мэр, Огняна, Телапия, Иен, Альбертина и Лидия. Прошу представителя защиты представиться, затем перейдём к сути обвинения и представлению доказательств.       Весь процесс без необходимой части в виде представления доказательств мог бы занять минут пятнадцать от силы. К счастью или к сожалению, феи никогда эту часть не пропускают, даже если вина подсудимого достаточно очевидна. Феи способны представить на суд общественности некие образы прошлого, которые напрямую связаны с использованием дара, будь оно случайно или специально, по которым можно вынести более точное суждение о том, было или не было в этом использовании что-то злонамеренное, вредное, преступное, присутствовали ли случаи злоупотребления и использования дара для нарушения закона. Такие доказательства неоспоримы, и после их предоставления с подсудимого либо сразу полностью снимают вину, либо рассматривают, по статистике, всего пару случаев, например, когда злоупотребление даром носит единичный характер и не причинило никому существенного вреда, когда дело шло о спасении собственной жизни или жизни других людей, или когда подсудимый ментально не может считаться здоровым. По последнему пункту вину с подсудимого снимают в практике крайне редко, дара лишают несмотря на подобные оговорки, но у Аланмира есть подозрение, что если Лия и будет использовать какую-то «козырную» карту, то разыграет невменяемость. Может быть, и играть-то ничего не придётся.       Он крупно ошибается. После представления доказательств в зале возникает дикое по силе своей обсуждение среди рядов, остановить полностью которое не в силах охрана без применения каких-либо даров. Дар Лии в семнадцатилетнем возрасте и его применение несомненно пугают и вызывают нешуточные опасения. У Филиппа с Аланмиром благодаря расследованию уже сложилось впечатление о масштабах её действий и задумок, но для остальной публики подобный размах кажется сравнимым с настоящим стихийным бедствием, которое внезапно обрушилось на королевство. В Лию начинают стрелять гораздо более настороженными и злыми взглядами, показывают, не стесняясь, пальцами, выкрикивают какие-то оскорбления. Впрочем, самой принцессе, как кажется со стороны, плевать на мнение разгневанной публики, она смотрит на всех снизу вверх так, словно в любой момент может плюнуть всем в лицо и выйти из зала на свободу, гордо подняв голову.       У Вернера получается взять слово далеко не сразу, только после того как Филипп ударяет рукой по деревянному парапету перед собой и рявкает на весь зал: «Замолкли все!» Это срабатывает, и шум в зале потихоньку улегается, а Аланмир давит гордую и восхищённую улыбку, прикусив немного нижнюю губу и стараясь не пересекаться взглядом с Филиппом. А потом он понимает, что Лия, очевидно, гораздо более нездорова, чем всем им может показаться, потому что в качестве оправдания всем своим поступкам и злоупотреблениям она выбирает защиту своей жизни и жизни остальных жителей королевства. Когда после пары предложений, сказанных со стороны защиты, становится понятно, куда движется повествование — Филипп ведёт королевство к краху, власть должна быть передана в другие, более надёжные руки, чему и хотела способствовать принцесса, в противном случае всех жителей ждёт неминуемая гибель и рабство под игом королевства Мира — Аланмир обменивается поражёнными взглядами с Филиппом.       — Вау, — выдыхает он, — она либо идиотка, либо совсем не в своём уме.       Он редко позволяет себе подобные грубости в адрес кого бы то ни было, а уж тем более девушек, но случай воистину вопиющий. Но если ему и Вернеру, который говорит явно не своими словами и в пику своему собственному мнению, очевидно, что защита проигрывает по всем фронтам, то Филиппу, видимо, это ясно не до конца. Он не спешит вздыхать с облегчением, лишь незаметно, но сосредоточенно оглядывает зал, на ком-то останавливаясь взглядом подольше, кого-то пропуская, но кружа глазами, как коршун, над выражением лиц и взглядами.       — Ты же не думаешь, что кто-то её поддержит здесь? — следя за манёврами и за напряжённой позой короля, удивлённо уточняет Аланмир. — Да брось. Это её какие-то выдумки, или Кроп ей внушил всю эту ерунду. Все эти доводы лишь прикрытие для той оппозиции, которая просто хочет власти и более тёплых местечек, а при твоём правлении получить этого не может. Объективно никто не сможет сказать, что ты что-либо делаешь во вред своему королевству. Даже Лия не успела своими внушениями ничего испортить, ты же сам проверял всё.       И через пару минут Филипп вполне убеждается в правоте этих слов: публика явно скучает, определившись для себя, что защита не скажет ничего интересного и ничего из того, что могло бы помешать исполнению приговора, общий гул в зале снова нарастает, и среди всего этого бардака голос Вернера звучит уже довольно уныло и устало. Лишь феи всё ещё стараются делать вид, что не считают всё произносимое бредом маленькой девочки. И то не все.       До Лии серьёзность её положения не доходит вплоть до самого оглашения приговора, который окончателен, бесповоротен и был известен почти с того самого момента, как её схватили и поместили под стражу. Аланмир мысленно уже переключается на следующий суд, выстраивая доводы в пользу помещения Лии под наблюдение целителей королевства Мира. Этих доводов после первого суда становится гораздо больше. И тогда, когда он уже думает о том, стоит ли уйти и утащить с собой Филиппа перекусить в те два часа, которые остаются до следующего слушания, Лия перебивает председателя коллегии фей Эльвиру, зачитывающую последние положения приговора, и звонким, чуточку истеричным, плаксивым голосом выкрикивает:       — Вы не можете это сделать со мной! Огромное количество людей постоянно злоупотребляет своим даром, и никого из них не лишают его! Я действовала и действую только в интересах моего королевства и его жителей, — среди указанных жителей в толпе раздаются то тут, то там пренебрежительные фырканья и реплики. — Есть люди, обладающие даром гораздо опаснее моего, которые применяют его налево и направо безо всяких ограничений — почему именно я оказываюсь на этом месте? Почему бы не начать с более опасных преступников?       Эльвира, надо отдать ей должное, довольно спокойно позволяет себя перебить и выслушивает тираду подсудимой невозмутимо, аккуратно усаживаясь обратно в своё кресло.       — На данном слушании, молодая леди, — она, не являясь жителем королевства Солнца, специально опускает обращение «ваше высочество», — подсудимой выступаете вы. И решать сегодня мы потому будем вашу дальнейшую судьбу. Если у вас есть какие-то претензии по злоупотреблению даром к конкретным людям, вы можете эти претензии либо озвучить мне после заседания, либо в письменной форме отправить в Совет Фей, и мы непременно примем меры по расследованию и наказанию подобных проступков абсолютно так же, как мы это делаем с вами. Есть ли у вас какие-то возражения по существу этого дела, которые не озвучила ваша защита?       — Да! Я не согласна с тем, что дара будут лишать меня, когда прямо в этом зале присутствует в качестве моего обвинителя человек, которому успешно постоянно сходит с рук регулярное злоупотребление его даром. Когда он угрожает целостности нашего королевства и жизни нашей семьи, вы думаете я могу не применять свой собственный дар для защиты? Против его дара мог выстоять только мой, и то, как видите, не до конца. Он уже затащил с помощью своего дара в сети моего брата, дело времени, когда он таким же образом захватит всё королевство Солнца! А вы так и будете хватать невиновных и спускать ему с рук все злодеяния? Кто-то должен положить этому конец!       В спину Аланмира словно стрелы втыкаются сотни чужих, подозрительных, любопытных, опасливых, вопрошающих, сомневающихся, обвиняющих взглядов, и он передёргивает плечами в попытке сбросить их с себя. И неосознанно сдвигается чуть ниже по сиденью, будто стараясь стать меньше. Чего он точно не ожидал, так это вот такого поворота событий. В горле внезапно пересыхает до такой степени, что невозможно сглотнуть, а перед глазами начинают мелькать белые мушки. Аланмир поспешно прячет чуть подрагивающие руки на коленях, старается как можно глубже вздохнуть и найти рядом хоть один взгляд, за который можно держаться. Ульрих мгновенно подходит ближе и кладёт ему на плечо крепкую ладонь, слегка сжимая и не обращая никакого внимания на очередные шепотки по залу. Ему не нужно ничего говорить, поддержка и чуткое участие исходят от него очень отчётливо, и принц совсем немного расслабляется, заново обретая силы столкнуться с очередным препятствием на своём пути. Ему никогда за всю жизнь не было настолько неприятно находиться под взглядами большого количества людей. Как артист он всегда получает наслаждение, находясь на сцене, на свету, в центре всеобщего внимания, но сейчас он впервые в жизни ощущает только страх, тревогу и дикое желание провалиться сквозь землю.       Феи кажутся тоже несколько выбитыми из колеи прозвучавшим обвинением и начинают тихо переговариваться между собой, тогда как Лидия бросает аккуратные взволнованно-обеспокоенные взгляды на своего подопечного. Лишь Эльвира по-прежнему сохраняет внешнее спокойствие.       — Молодая леди, доказательства вашего злоупотребления своим даром были представлены в этом зале только что, они однозначны и не требуют дополнительной трактовки. Когда была возможность решить проблемы иначе, не прибегая к использованию дара, вы этой возможностью не пользовались. Вы многократно нарушали права других людей, посягали на их независимость, на их здоровье и жизнь, заставляли других людей совершать многочисленные преступления разной степени тяжести. Я полагаю, коллеги со мной согласятся, что иного вердикта быть не может — принцессу Лию необходимо лишить её дара.       — Вы не посмеете!       Лия внезапно срывается с места, никем и ничем не удерживаемая, и пытается пробиться наружу сквозь ближайшую к ней дверь через двух охранников. В ход идут кулаки, пинки ногами, зубы, но довольно хрупкого телосложения юная девушка вряд ли что-то может противопоставить двум взрослым тренированным мужчинам. Аланмир переглядывается с Вернером, обмениваясь почти понимающими взглядами: в этот момент они единодушно испытывают к принцессе сочувствие. Есть люди, которые не принимают или не особо любят свой дар, пытаются сами от него отказаться или использовать как можно реже, но, если дар принят как неотъемлемая часть, врезан в сущность человека, лишиться его почти то же, что лишиться одной из частей тела: с этим сложно смириться, невозможно сразу принять, и последствия подобного сопровождают потом человека до самой смерти.       Аланмир как будто во сне наблюдает за тем, как Лию вновь насильно возвращают на её место, как девушка скатывается в чистую и теперь уже абсолютно искреннюю истерику, как представители фей голосуют, единодушно и единогласно, за лишение дара. И, не выдерживая напряжения, закрывает глаза, когда к Лии подходит Эльвира.       Он не тешит себя иллюзией, что собравшаяся толпа и Лия позволят ему «соскочить с крючка» выдвинутых против него обвинений, придётся либо здесь и сейчас назначать новое заседание, либо здесь и сейчас это заседание проводить в срочном порядке. Аланмир неплохо знаком с порядками фей (когда родная мама — Главная Фея в собственном королевстве, ещё бы!) и почти уверен, что слышал о случае, когда одно слушание превращалось в несколько из-за того, что сообщники по какому-то делу выдавали друг друга под угрозой лишения дара. Дара, естественно, лишались так или иначе все, утешением для подсудимых служило лишь то, что лишали не только их, но и всех причастных тоже. Если это можно счесть утешением.       Он открывает глаза только тогда, когда, ориентируясь по звукам и голосам, понимает — дело сделано. Феи в полном составе сидят за своим столом, тихонько переговариваясь, а Лия всё ещё на своём месте сияет полубезумной улыбкой и не сводит глаз с Аланмира. Весь её вид обещает принцу самые изощрённые муки, на которые только способно нездоровое воображение принцессы.       «А была такой милой девочкой… — печально думает Аланмир. — Что произошло? Как она превратилась в это? И можно ли теперь что-то сделать?»       Ульрих, хоть руку с плеча своего ученика и убрал, маячит в паре шагов рядом, не присев даже на мгновение, хотя место для него рядом с Аланмиром свободно.       К их маленькому, будто отделённому от всех остальных невидимой стеной, мирку присоединяется печальный, но не выглядящий побеждённым Вернер. Приговор, конечно, не стал для него неожиданностью, да и генеральное сражение представителю защиты ещё предстоит на заседании через пару часов. Расслабляться рано.       — Ваше величество, ваше высочество, — по-деловому кивает он им, приблизившись достаточно близко, чтобы их разговор нельзя было расслышать посторонним, — нужна будет моя помощь?       И всем им очевидно, что речь сейчас не про Лию. Филипп переводит вопросительный взгляд на Аланмира, и в этом взгляде столько участия, поддержки, понимания и уважения — жаль, не любви — что юноша моментально чувствует возросшую как по волшебству уверенность в себе. Здесь и сейчас Филипп негласно даёт ему право выбирать и решать. Возможно, другой человек подумал бы, что тот просто спихивает с себя любую ответственность, сгружая её на плечи младшего товарища, но Аланмир в этом только им понятном жесте видит принятие его в качестве уже взрослого человека, к словам которого стоит прислушиваться, решение которого нужно уважать. Грудь распирает что-то похожее на благодарность и, что никак не ново, по-прежнему сильная любовь. Он прочищает горло и кивает Филиппу.       — Если нам не избежать слушания, я бы предпочёл разделаться с этим здесь и сейчас.       И пусть внутри все поджилки замирают при мысли о том, сколько всего тайного, запретного, слишком откровенного и интимного будет вытащено наружу перед всеми этими людьми. Да что там людьми — в первую очередь, перед Филиппом! Но Аланмир не был бы Аланмиром, не был бы Ариэлем, если бы не привык в своей жизни каждый раз снова и снова шокировать, изумлять и поражать публику. Ему не привыкать слышать постоянно о себе слухи и сплетни, разговоры и упоминания, не привыкать терпеть осуждение или, наоборот, восхищение, выходящее за рамки разумного. Для него действительно ценно мнение довольно небольшого круга людей по сравнению со всеми, кто себя его друзьями и товарищами за глаза называет.       Видимо, что-то в его словах или в сигналах, которые посылает его тело, заставляет Филиппа нахмуриться.       — Тебе есть чего опасаться? Если так….       — Нет! — быстро отрицает Аланмир. — Нет, я уверен, что не злоупотреблял даром в том понимании, которое требует кардинальных мер наказания. Я регулярно хожу к феям за разными одобрениями, разрешениями и прочим, чтобы быть абсолютно уверенным в своём…своей… в общем, нет. Единственный случай, который мог бы расследоваться, уже был расследован, и по нему уже проходило слушание.       — Что? — удивлённо переспрашивает Филипп.       — Ваше высочество, вы уже выступали по обвинению на суде Фей? Как получилось, что это дело не получило никакой огласки?       — Я…       — Господа, — перебивает их со своего места решительно Эльвира, — учитывая выдвинутые обвинения, которые прозвучали от подсудимой до приведения в исполнение её приговора и от которых она, очевидно, отказываться и теперь не намерена, я, как председатель сегодняшнего суда, должна принять какие-то меры для урегулирования этого вопроса. Феи не могут игнорировать обвинения такого рода, а потому, если его высочеству принцу Аланмиру необходимо подготовиться к защите, мы можем здесь и сейчас назначить дату слушания по делу и засим разойтись. Если же необходимости в подготовке нет, со мной сегодня находится Лидия — фея-крёстная принца Аланмира, которая поклялась, что никакого злоупотребления со стороны её подопечного не было, мы могли бы достаточно быстро закрыть и это дело тоже. Если, конечно, его высочество готов прямо сейчас предстать перед судом Фей.       Аланмир хочет встать, но чувствует, что все мышцы словно отказываются работать и немеют, поэтому как можно спокойнее и увереннее подтверждает со своего места. Не вставая.       — Я готов.

* * *

      Место подсудимого знакомо буквально до дрожи во всех частях тела, и, как бы Аланмир ни пытался взять себя в руки, дрожь эту скрыть не получается. Он садится на освобождённое Лией кресло — не жёсткое, не сделанное специально неудобным или зловещим, но всё равно внушающее тревогу и страх — и очень старательно не думает о том моменте в своей жизни, когда ему, ещё подростку, пришлось выступать подсудимым в этом же зале, практически на этом же самом месте.       Во взгляде подошедшей Эльвиры явственно читается сочувствие, понимание и утешение: во всяком случае подвоха и подставы ждать точно не придётся, это несколько примиряет с действительностью.       — Ты же помнишь, что это не больно? Может быть, только немного неприятно, не беспокойся. Главное, не сопротивляйся возникающим воспоминаниям. Я понимаю, что не все из них захочется демонстрировать публике, поэтому, думаю, мы вполне можем попросить большую часть аудитории покинуть зал. В случае с Лией его величество настоял на открытом слушании, я уверена, что сейчас уместно сделать обратное.       — Нет, — глухо отвечает Аланмир и прочищает горло, — нет. В моём случае открытость может быть даже важнее. Пусть так, — и бормочет уже гораздо тише, будто только для себя: — Я просто потом на годик спрячусь где-нибудь за морем, закопавшись в пляжный песок.       — Конечно, ваше высочество, — с тёплой улыбкой кивает Эльвира, — как пожелаешь.       Физически это совершенно не больно, но проживать снова довольно травмирующие ситуации своей жизни, да ещё зная, что обстоятельства этих ситуаций прямо здесь и сейчас доступны всем любопытствующим, которые вселенная знает как в дальнейшем подобным знанием воспользуются — это гораздо больше, чем просто неприятно. И пусть Аланмиру известно, что всем остальным видно гораздо меньше, чем даже той же Эльвире, что большинство событий им видятся скорее в виде образов из сна, чем как реальные живые картинки, следующие четверть часа кажутся ему невообразимо долгими и растянутыми во времени.       Первое использование дара, его пробуждение — и тут же причинение существенного вреда человеку, людям. Первое убийство человека по неосторожности. Те два убийства, которые снятся ему до сих пор в кошмарах. На том суде Фей, где рассматривалось это дело, он настоял сам, потому что не мог справиться с оглушительным чувством вины и страха, за себя, за близких, за окружающих людей. Тогда его действительно оправдали, однако на наказании тоже настаивал в основном он сам. Не то чтобы хоть что-то из этого помогло — чувство вины хоть и затупилось, всё равно периодически причиняет боль внезапными сильными приступами.       То использование дара, которым Аланмир не гордится, но и вины своей не чувствует: по прошествии стольких лет он смог убедиться в том, что надави он на Ульриха сильнее, тот взял бы его под своё крыло безо всякого дополнительного убеждения.       Тренировка с Ульрихом. Тренировка с каждым из членов Легиона. Медитации. Те моменты, когда эмоции становились сильнее, и Крис, который всегда на подхвате, всегда рядом, утаскивал его моментально куда-нибудь подальше от людей и животных, позволяя вырвавшемуся бушующему дару смести с дороги либо снежную гряду, либо песчаные дюны, либо покорёжить пустынный горный ландшафт.       Применение дара на работе в Легионе — но никогда в целях влияния на кого-либо на своих выступлениях. Применение дара по необходимости — но никогда для личной выгоды. Применение дара на допросах — всегда с разрешения Совета Фей.       Маленькие мстительные попытки заткнуть Филиппа, когда тот очень уж жестоко выражался или даже унижал его — Аланмир знает, что это никогда не потянет на лишение дара, на наказание — может быть — но не больше. Он лично вообще не чувствует в данном случае себя виноватым.       Ситуации, когда его дар спасал жизнь Филиппа или других членов семьи королевства Солнца. Ситуации, когда опасности подвергались уже члены его собственной семьи. И когда удавалось, не выдав себя, вмешаться и спасти любую другую жизнь. Аланмир никогда не ощущал себя героем вроде Златомира, который спасает жизни и здоровье людей каждый день и иногда даже каждую ночь, но и никогда не задумывался по-настоящему, скольких ему удалось с помощью своего дара спасти, помимо Филиппа. Он не заостряется на этой мысли сейчас — не время и не место — но обещает самому себе поразмышлять об этом позже.       Конечно, публичная «экзекуция» заканчивается событиями не столь отдалёнными и, может быть, понаслышке знакомыми многим (а кому-то даже в деталях). Последний год не сильно беспокоит Аланмира: хоть он и уверен, что его дару ещё только предстоит развиться до своего предела и ему только предстоит обрести абсолютный контроль над ним, он также сейчас доверяет самому себе и своей силе в моментах, которые важны. Он знает, что больше никого и никогда не сможет убить своим даром, ему достаточно вывести людей из строя, но эту грань, которую однажды он перешагнул, может быть, слишком легко, он больше не перейдёт. Он не может сказать, на чём основана эта внутренняя уверенность, она просто есть, как часть его, сущность и данность. Он не станет убийцей снова.       Тёплая ладонь Эльвиры медленно пропадает с его головы, напоследок будто слегка погладив, и, чтобы дать юноше немного прийти в себя, она обращается к Ульриху, всё ещё стоящему в первом ряду рядом с местом Филиппа и напряжённо следящему как за Аланмиром, так и за залом целиком.       — Вы очень хорошо постарались со своим учеником, Ульрих. Фактически взяв на себя обязанности феи, вы не позволили одному из самых одарённых людей стать монстром и преступником, что легко могло бы произойти без должного контроля и поддержки.       Шпилька в адрес Лидии настолько явная, что девушка покрывается неравномерным румянцем и делает какой-то непонятный жест руками, словно в попытке закрыть лицо.       — Лидия на тот момент тоже была всего лишь подростком, потому Аланмиру в любом случае понадобился бы более опытный наставник. Найти этого наставника в вашем лице оказалось воистину благословением.       — Эм, так я это… Это не я, Аланмир сам, — тушуется и пытается подобрать слова Ульрих, не зная, куда себя деть: подобные публичные восхваления явно выбивают его из колеи.       Очевидное замешательство наставника и его смущение приводят в чувство Аланмира как нельзя лучше, он улыбается почти что перепуганному Ульриху и не без опаски обводит взглядом публику в зале. Та, как ни странно, не совсем молчалива, но гораздо менее оживлённа по сравнению с процессом над Лией. И в качестве какого знака воспринимать подобное, Аланмир не уверен: это проявление уважения или страха?       — Господа, — чтобы не смущать Ульриха более необходимого, Эльвира наконец обращается к своим спутникам и коллегам, — я предлагаю задать вопросы принцу Аланмиру, если они имеются, по поводу сомнительных моментов использования дара. В целом, лично я считаю ситуацию более или менее однозначной, чтобы можно было сразу приступить к голосованию. Мы, к сожалению, вынуждены будем тогда это голосование провести без Лидии.       Она с улыбкой кивает в сторону девушки, и та активно трясёт головой тоже. Аланмир внутренне гадает, является ли для его феи это заседание первым в карьере, и от всей души сочувствует.       Фей-мужчина, которого ранее представили Иеном и который во время всего заседания от силы сказал пару слов, прокашлявшись, произносит:       — Я бы хотел уточнить один момент, просто чтобы быть уверенным. Правильно ли мы понимаем, что со стороны главы Легиона королевства Солнца Ульриха в сторону подсудимого никаких обвинений и претензий поступать не будет? Ситуация урегулирована в частном порядке и обсуждению уже не подлежит?       — Точно! — рявкает Ульрих так, как будто с ним спорит подчинённый. Аланмир давится смехом, который успешно маскирует под чих. У Филиппа уголки губ тоже подрагивают, хотя он старается удержать равнодушное выражение на лице. И, когда взгляды их пересекаются на короткое мгновение, они словно разделяют одну шутку на двоих.       Принц старательно не думает о тех моментах, которые только что увидел Филипп. Ему дела нет почти ни до кого больше в этом зале (он только благодарит вселенную за то, что на это заседание не пришла его семья), но возможная реакция человека, который долгое-долгое время был (может быть, и остаётся) центром его существования, смыслом его действий и поступков, сосредоточением его мыслей, заставляет Аланмира переживать целую бурю противоречивых эмоций, от обжигающего стыда до смущающей местами гордости.       Иен снова прокашливается и кивает:       — В таком случае ещё один момент.       Ульрих смотрит на него так, словно готов убить, но сосредоточенно-равнодушное лицо феи даже не колеблется.       — Конечно, — Эльвира взмахом руки побуждает Иена говорить дальше и усаживается на своё место, сочтя свою миссию выполненной.       — Правильно ли я истолковываю образы и верно ли понимаю, что принц Аланмир уже выступал подсудимым на суде Фей около девяти лет назад?       Аланмир, не очень понимая, к нему ли относится вопрос, но не находя другого адресата, аккуратно кивает без вербального ответа.       — То есть когда вам было одиннадцать лет? — в голосе Иена впервые слышится намёк на эмоции. — Кто-то может кроме подсудимого предоставить какую-то информацию по этому делу? Я с ним совершенно не знаком и материалы не видел, а между тем это, наверное, первый в истории случай, когда на суде Фей выступает ребёнок, не достигший даже совершеннолетия. Обычно мы обходимся другими методами воздействия, воспитания и наказания, особенно в случае первого и, как показало сегодняшнее дознание, единственного случая злоупотребления даром. Которое, честно сказать, осознанным злоупотреблением назвать сложно.       — Я был на этом суде, — сурово отзывается Ульрих со своего места. — Что конкретно вас интересует?       — Может быть, менее заинтересованное лицо… — начинает аккуратно Иен, но его тут же, явно чтобы избежать зарождающегося спора, перебивает Эльвира.       — Я также присутствовала в составе комиссии Фей на этом заседании. Тот суд был закрытым, и его обстоятельства не подлежат разглашению, отчасти как раз из-за малолетства подсудимого, а также из-за беспрецедентного случая, когда обвиняемым и обвинителем выступал один человек.       — Я…       — Информация доступна феям по специальному запросу, если вас интересуют какие-то конкретные детали, касающиеся данного дела, я предоставлю вам доступ к нему после сегодняшнего заседания.       Иен выглядит то ли сомневающимся, то ли озадаченным, но поспешно кивает:       — Да, конечно, хорошо. У меня вопросов больше нет.       Аланмир шумно выдыхает, не осознавая, что долгое время почти задерживал дыхание.       Он рад, что Лии уже нет в зале, когда ему выносится единогласно выраженный приговор «невиновен», она бы устроила на фоне этого колоссальную истерику.

* * *

      Аланмир с полной уверенностью считает, что очень даже неплохо справился со всей ситуаций в целом и держался по-взрослому уверенно и непоколебимо. Считает ровно до того момента, как чувствует сильную неконтролируемую дрожь, которая прошивает всё его тело от самых пальцев ног до макушки сразу же, как только он покидает зал суда. Ульрих, идущий следом и что-то возмущённым тоном втолковывающий Филиппу, замечает состояние своего ученика не сразу, только когда тот на ровном месте начинает медленно опускаться на пол.       — Аланмир!       Ульрих безо всяких усилий закидывает руку принца себе на плечи, приподнимает его за талию и быстро утаскивает с общего прохода, пока их не заметил кто-то чужой. Рядом тут же нарисовывается как из-под земли Крис, ожидая указаний: на короткое мгновение все они почувствовали, как заложило уши, а это явный признак того, что Ариэль может потерять контроль над даром. В такие моменты легионерский перемещатель обычно хватает сирену и сбегает в пространстве куда-то в более безопасное место, которое может без труда выдержать последующую атаку.       Аланмир пытается что-то сказать, и ему кажется, что он говорит, но сам при этом не слышит ни звука, кроме нарастающего гула в ушах. Попытка помотать головой с целью этот гул с себя «сбросить» приводит лишь к тому, что в глазах окончательно мутнеет, и кажется, что его сейчас вырвет. Несмотря на то что стоять на ногах самостоятельно он явно не может, юноша всё-таки пытается от Ульриха отстраниться.       — Да не вертись ты, хуже сделаешь, — шипит Ульрих, протискиваясь вместе с принцем в какой-то кабинет, предварительно проверенный Филиппом. Аланмира аккуратно усаживают на диван, и он тут же утыкается лбом в холодную кожаную обивку, заваливаясь на бок.       — Если вы меня слышите, ущипните кто-нибудь за руку, — бубнит в диван он и получает в ответ не щипок, а скорее аккуратное прикосновение к запястью, лишь слегка оттягивающее кожу. — Блеск, значит я ничего не слышу.       — Тебя надо унести отсюда?       — Балбес! Он же сказал, что ничего не слышит!       — Может, он только себя не слышит… Эй, Алан?       Никакой реакции.       — Не надо его никуда уносить, он сконцентрировал дар на самом себе, что не слишком здорово, но для окружающих он точно опасности не представляет, он контролирует его. Ну, насколько это возможно.       Дверь в кабинет отворяется, и Крис поспешно выходит, чтобы разобраться с тем, кто, возможно, является хозяином данного кабинета. Ульрих присаживается перед диваном на корточки, дотрагивается ладонью до лба Аланмира, во всяком случае до доступной его части, и встречает обеспокоенно-встревоженный взгляд тут же распахнутых глаз.       — По-моему, у тебя жар. Может, позвать Малакая?       Аланмир смотрит абсолютно непонимающе и как-то пьяно. Ульрих тяжело вздыхает, поднимается и переводит суровый взгляд на Филиппа, довольно спокойно стоящего немного в стороне.       — Так, либо я оставляю его на тебя на пять минут, либо ты сам зовёшь Малакая.       — Думаешь, ему в таком состоянии безопасно оставаться рядом со мной? — с сарказмом тянет Филипп и тут же по глазам друга понимает, что шутка не вышла. — Успокойся, я останусь и присмотрю за ним, ничего за пять минут не произойдёт.       Как только глава Легиона, всё ещё оглядывающийся на Аланмира с сомнением и беспокойством, закрывает за собой дверь, Филипп медленно подходит к дивану с лежащим пластом на нём юношей, который дышит так тихо, что можно почти испугаться, и опускается на корточки рядом точно так же, как это делал минутой назад Ульрих.       — Честно говоря, я всё равно удивлён, что он не отправил за Малакаем меня. Случись что, у него гораздо больше шансов как-то помочь, не так ли? А у меня гораздо больше шансов сделать что-то такое, что выведет твой дар из равновесия окончательно. И ты не слышишь ни слова из того, что я говорю, верно?       Никакой реакции со стороны то ли спящего, то ли просто дремлющего Аланмира не следует, и Филипп не сдерживает осторожную ласковую улыбку, позволяя себе чуть дольше обычного поразглядывать юношу. Несмотря на явную усталость на лице и несколько нездоровый румянец, он всё равно выглядит преступно привлекательно, возбуждающе и мило одновременно. Филипп определённо соврал бы, если бы утверждал, что никогда не испытывал обычной физической тяги к брату своего лучшего друга. И подогреваемая слишком очевидным интересом со стороны юноши эта тяга могла закончиться чем-то совсем нехорошим для них обоих, поэтому Филипп никогда даже не думал, не смел думать в эту сторону. Он старательно отгонял от себя любые мысли на эту тему, любые желания, любые фантазии, которые волей-неволей изредка всё-таки проникали в его сны, заставляя мучиться и испытывать чувство глухого раздражения и необоснованной злости на Аланмира, которому приходилось на протяжении последних лет терпеть его вечные перепады настроения.       Когда занимаемая поза на корточках начинает причинять ощутимый дискомфорт, Филипп удобнее усаживается на удачно постеленный в кабинете ковёр, нечаянно задев рукой ладонь Аланмира. То, как быстро следует реакция, выбивает из колеи совершенно. Только что мирно дремлющий юноша распахивает глаза так быстро, словно сидел в засаде, а не отдыхал, перехватывает чужую руку настолько стремительно, что Филипп и звука издать не успевает, как оказывается буквально пришпилен за запястье к дивану чужой ладонью и чужим пронизывающим серьёзным взглядом. В этом взгляде напротив он видит страх, застарелый, покрытый корочкой, но въевшийся в самую суть, огромное количество силы, воли и упрямства, видит оценку, холодную, вымуштрованную и почти инстинктивную. Он видит глаза человека, который прошёл войну, никак не двадцатилетнего юноши, баловня судьбы, любимца семьи и народа, который праздно, легко и с наслаждением проводит свои дни. И осознание, понимание, которое в последнее время словно маленькими барашками волн накатывало время от времени, теперь бьёт со всей силой цунами — а следом приходит оглушительное чувство вины и сопереживания. Когда его рука, то ли под силой эмоций, то ли от внушительной для слабого юноши хватки, начинает дрожать, Аланмир поспешно отпускает его и выглядит — уму непостижимо! — даже виновато.       — Прости.       — Прости меня.       Звучит в унисон, и Филипп слабо улыбается, замечая любопытный и такой живой, такой чертовски живой взгляд напротив, что можно только поражаться, как в обычном, по сути, человеке живёт такая крепкая, негаснущая, неповторимая жизненная сила.       — К тебе вернулся слух.       Аланмир согласно мычит и аккуратно привстаёт на диване, осторожно разминая шею и плечи ладонями.       — Через сколько нам выступать?       Филипп чувствует, как в животе скручивается что-то противное, тяжёлое и удушающее: он сам почти забыл, что вот-вот состоится судьбоносное заседание, которое решит судьбу его родной сестры на ближайшие десять лет (и это если повезёт!). И это первое, о чём вспоминает Аланмир, едва как-то приходит в себя.       — Ты выступать нигде больше не будешь. Ты отправляешься с Малакаем в лечебницу или к своему брату, отдыхаешь, спишь, кушаешь и не появляешься здесь до завтрашнего вечера как минимум.       — Ага, — мимоходом роняет принц. — А за что ты просил прощения?       Филипп короткое время пристально смотрит на него, решая, надавить ли на юношу, чтобы тот абсолютно точно даже не думал сегодня больше геройствовать, или всё-таки ответить на вопрос, который явно терзает любопытство Аланмира.       — Мне кажется, если я начну перечислять все причины и извиняться за всё, за что считаю нужным извиниться, нам не хватит времени и до вечера, — аккуратно говорит он, стараясь быть максимально честным и более откровенным на сей раз. — Возможно, сегодня не самое удачное время для этого. Как насчёт того, чтобы выбрать любой удобный для тебя день, чтобы я мог принести извинения в должной форме?       — О-о-о, — тянет Аланмир, с очевидным удивлением разглядывая Филиппа будто в первый раз. — Ого. Ты как бы уже извинялся, ещё в Арсоне.       — «Как бы» — подходящее определение, не находишь? Я действительно планировал более честное извинение и более откровенный разговор тогда, но, возможно, не смог этого сделать, потому что не осознавал до конца, почему и за что мне нужно просить у тебя прощения.       — О нет! Нет, нет, нет.       Аланмир резко принимает сидячее положение и тут же морщится от прострелившей не только голову, но и шею с левым плечом боли, шипит и бубнит не так чтобы громко, но Филипп его замечательно слышит.       — Так и знал, что с этими воспоминаниями потом будут сплошные проблемы. Последнее, что мне нужно, чтобы ты вообще их упоминал. Давай мы просто сделаем вид, что ты ничего не знаешь, а я не знаю, что ты знаешь?       Филипп дожидается, когда Аланмир встретится с ним глазами, и саркастически приподнимает одну бровь, молча спрашивая: «Серьёзно? Мы будем играть в эти игры?»       — Вот же ж, — за этим следует парочка ругательств, принц пытается привстать с дивана, а король тут же подрывается следом за ним, чтобы хотя бы успеть поддержать явно не держащегося уверенно на ногах юношу.       Они оказываются слишком близко друг к другу, когда Аланмир в попытке удержать равновесие делает маленький шаг вперёд, а Филипп инстинктивно обхватывает его за талию, почти прижимая к себе. Тяжёлое дыхание обоих чуть ли не смешивается, а взгляды пересекаются и крепко-накрепко сцепляются.       И, конечно, именно это мгновение выбирает Ульрих, чтобы вернуться вместе с Малакаем. Целитель ориентируется моментально, пытаясь утянуть своего начальника обратно, но тот с громогласным «Что вы, чёрт возьми, делаете?» вырывается из незначительной для него хватки и решительно направляется к парочке, почти оттаскивая Аланмира от Филиппа. Принц, не удержавшись, хихикает, глядя на возмущённое лицо своего учителя.       — Да мы как бы ничего и не делали, — говорит он с улыбкой.       — Нашли время для драки! И ты, — Ульрих тыкает пальцем в Филиппа, — не видишь, в каком он состоянии? Совесть есть?       Филипп от такого нелепого подозрения даже слова сказать не может, а Аланмир наконец смеётся в голос, и смех этот, мягкий, лёгкий и очень заразительный вмиг успокаивает главу Легиона лучше любого другого успокоительного. Малакай незаметно закатывает глаза.

* * *

      Когда Аланмир без особого труда настаивает на том, чтобы всё-таки участвовать в следующем заседании Лии, которое уже проходит без активного участия Совета Фей, с ними лишь в качестве независимых наблюдателей, Филипп дуется настолько очаровательно, что своим выражением лица обеспечивает прилив сил и хорошего настроения принцу ровно до самого конца утомительного процесса. Представители Совета Фей в конце выносят свой вердикт о справедливости вынесенного приговора, и все спешат покинуть зал заседаний, изрядно истомившись сегодняшними всплесками эмоций и новыми откровениями. Аланмир отчаянно зевает и потягивается, наплевав на ещё не ушедшую публику, когда к ним возвращается Вернер.       — Я вместе с Лией отправляюсь в королевство Мира, вы с нами, ваше высочество?       Принц смотрит непонимающе, и Филипп пихает его в плечо, объясняя:       — Как ты себе это представляешь? Твоим же надо хоть что-то объяснить. Он не может просто сгрузить Лию на руки Злату и отчалить. Ты вообще каким местом думал, когда предлагал своё решение? У нас тоже есть целители, знаешь ли.       — В области ментальных расстройств всё равно не настолько хорошие, как у нас, — с гордостью отбивает Аланмир. — А я всех предупредил. Златомир дал добро на подобную инициативу, он обещал присмотреть за Лией.       Филипп больше ничего не говорит, но смотрит на Аланмира так, что тому хочется куда-нибудь уже скрыться и в кои-то веки побыть одному.       — Но я всё-таки с вами. Мне тут в любом случае делать больше нечего.       Он достаточно резво для своего недавнего состояния поднимается с кресла и неловко прощается:       — Эм… Ну, пока. В смысле, увидимся. Да.       И утаскивает за собой Вернера к выходу из зала. Ульрих с Филиппом даже сказать в ответ ничего не успевают.       — Он теперь будет бегать от тебя как минимум месяц, — ухмыляется Ульрих, — в некотором роде этот суд сделал то, что не мог сделать никогда ты — отвадил его от тебя. Вряд ли надолго, но на какое-то время точно.       — Хм. Он же будет на юбилее князя Хотеслава в королевстве Воды, не так ли?       — Наверное, да. А что?       — Ничего.       И Филипп так же поспешно, как и Аланмир пару секунд назад, встаёт и уходит, не прощаясь.