Ариэль

      В конце концов об одном незавершённом деле, которое необходимо было обсудить с Аланмиром как можно быстрее во избежание всяких недоразумений и неловкостей в дальнейшем, Филипп вспоминает лишь через сутки, после хорошего крепкого (что действительно редкость) сна. И впервые сам выступает инициатором переписки с принцем, накатывая такое подробное и обстоятельное письмо, что к его окончанию с досадой понимает: проще было просто перенестись в королевство Мира и поговорить лично. Но после всех затраченных на письмо усилий выкидывать его жалко, и мужчина с ещё большей досадой и раздражением всё-таки отправляет письмо с Кристофером.       Он не ждёт ответа раньше вечера, так как знает, что сегодня у Аланмира практические занятия в академии, которые тот никогда не пропускает без смертельно уважительной причины (Филипп старается не задумываться, почему довольно обстоятельное знание расписания принца просто есть у него в голове). Тем удивительнее видеть как всегда сияющего юношу, будто только сошедшего с модельного подиума (или со сцены), со слегка растрёпанными длинными волосами, не убранными сегодня ни в какую затейливую причёску, лишь немного сдерживаемыми незаметной косичкой, на пороге рабочего кабинета в обеденное время. Аланмир не стучит, не здоровается, а совершенно по-хозяйски свободно заходит в наполовину раскрытую дверь кабинета и сходу обеспокоенно спрашивает:       — Ты уверен?       Филипп не находит в себе ни привычного раздражения, которое возникает всегда, когда кто-то прерывает его работу или врывается без приглашения в кабинет, ни злости, ни даже досады. Видеть Аланмира вот так в своём замке, по-хозяйски заглядывающим в его кабинет…приятно. И внезапное осознание этого, выбивающее почву из-под ног и нарушающее душевное равновесие слишком сильно, заставляет ответ прозвучать несколько сердито.       — Я бы не писал тебе, если бы не был уверен. Я хотел поговорить ещё вчера, но, думаю, сегодня тоже ещё не поздно. Ты что, сбежал с занятий?       — У меня обеденный перерыв, я могу отлучиться на часик, — машет рукой Аланмир и усаживается в кресло напротив Филиппа, непринуждённо закидывая ногу на ногу.       Для разнообразия на нём сегодня довольно обычный костюм шоколадного цвета, без каких-либо ярких красок, лишь с причудливыми пуговицами, на каждой из которых изображена какая-то птица. Если бы у Филиппа была возможность поспорить с кем-то, он точно поставил бы крупную сумму на то, что одни эти пуговицы стоят больше, чем сам костюм вместе с обувью. Какой-нибудь безумно редкой ручной работы, как пить дать. Он отрывает свой взгляд, слишком надолго прикипевший к такой незначительной детали сюртука, и внезапно встречается глазами с Аланмиром, который смотрит с какой-то нежной насмешкой и одновременно с уязвимым непониманием. Филипп прокашливается и откладывает в сторону недописанное письмо.       — Стелла ничего мне не говорила, — подсказывает Аланмир.       — Полагаю, что и особого энтузиазма не проявляла тоже?       Принц кивает и пожимает плечами.       — Она в принципе не тот человек, который будет проявлять много энтузиазма по поводу замужества. Мне всегда казалось, что для неё это в большей степени сделка, чем для Софи. Но она всегда могла мне просто сказать, что не хочет этого. Я не понимаю. Если она делает это только ради Софи…       — Конечно, она делает это ради Софи. Скажи она, что не хочет замуж, Софи сказала бы то же самое, даже если бы хотела этого. Просто чтобы не оставлять сестру в одиночестве.       Аланмир поникает, и даже пуговицы на нём начинают казаться не такими блестящими.       — Мне надо поговорить со Стеллой. И с Софи. Потому что, если ты прав, это просто ерунда какая-то. Но хорошо, что ты смог выяснить это раньше, чем случилось что-то непоправимое.       — Непоправима только смерть, — бескомпромиссно отрезает Филипп, — а всё остальное как-то можно решить. Если бы Стелла была сильно против, она не стала бы молчать, но я не вижу смысла в её браке просто ради брака. У неё намечается перспективная дипломатическая карьера, ей это нравится, она с гораздо большим энтузиазмом ждёт предстоящей поездки в королевство Цвета, нежели своего замужества. …Что?       Мягкая улыбка на лице Аланмира не предвещает ничего хорошего, сейчас наверняка последуют очередные душераздирающие признания, которые всегда выводят Филиппа из себя. Поэтому своё «Что?» он старается произнести так, чтобы у принца даже мысли не было на этот вопрос отвечать.       — Ничего, — легко пожимает плечами Аланмир, впрочем, не переставая улыбаться. — Думаю, я пойду, твои сёстры сейчас на занятиях, не так ли? Я вернусь ближе к вечеру.       Возможно, он понимает его…не так уж плохо — признаётся самому себе Филипп. Когда вставший принц уже достигает проёма двери, у него вырывается почти бесконтрольно и слишком поспешно, чтобы можно было сохранить лицо:       — Пообедаем вместе?       И, пресвятые небеса, выражение лица обернувшегося юноши заставляет Филиппа почувствовать себя действительно паршиво, будто он только что сказал смертельно больному человеку: «Вы не умрёте, вы будете жить ещё очень долго и счастливо», даря на самом деле напрасную надежду. Ужасно. Зря он это сказал. И какой дьявол дёрнул его озвучить это дурацкое предложение?       Видимо, в лице короля проступает нечто такое, что заставляет Аланмира улыбнуться широко и активно закивать:       — Конечно! С удовольствием! Безумно голоден, если честно. Мы могли бы за обедом обсудить, что ты планируешь делать с семьёй Кропа? Слышал, они задавали слишком много вопросов о нашей помолвке недавно?       — Откуда ты вообще… — Филипп на секунду прикрывает глаза, пытаясь понять, какое чувство в нём превалирует: усталое раздражение или раздражённая усталость. — Знаешь, неважно, — усталость перевешивает, — это не твоё…       — …дело, — заканчивает Аланмир и вновь подходит к столу, опираясь на него обеими руками и наклоняясь слишком низко и слишком близко, так, что можно увидеть маленькие трещинки на слегка обкусанных губах. «Странно для него, он всегда заботится о своей внешности, а сегодня даже без блеска», — мимоходом отмечает Филипп и тут же отодвигается на стуле подальше, то ли от принца, то ли от своих мыслей. Ариэль проказливо усмехается и, пока Филипп не свалился со стула, отодвигается на более приличное для разговора расстояние.       — Вообще-то, похоже, что сейчас это как раз моё дело. Я как бы тоже фигурирую в этой махинации, если помнишь. Мы не можем просто подвесить перед публикой наши отношения на верёвочке и не дать им никакой развязки: все тут же поймут, что перед ними был разыгран спектакль.       Филипп хотел бы брякнуть, что ему всё равно, но это было бы откровенной ложью: в последние дни он много думает над их дурацкой идеей, над дурацкой идеей Аланмира, если уж на то пошло, и всеми частицами души сожалеет о том, что не предотвратил всего этого в самом зародыше. Мороки было бы меньше. Выпутаться из клубка выдумки сейчас уже не так-то просто. Он тяжело вздыхает и смотрит обвиняющим взглядом на принца, будто тот может просто отмотать время назад и не ввязывать их в эту игру.       — …я имею в виду, наши «фиктивные» отношения, — поспешно исправляется Аланмир и, оттолкнувшись от стола, отходит на шаг назад.       Возможно, иногда он всё же понимает Филиппа не слишком хорошо.       — Пошли. Нам правда есть что обсудить за обедом.

* * *

      Последние недели октября кроме участившихся дождей и необычно пасмурной для королевства Солнца погоды приближают также день, который раньше Филипп старался игнорировать как мог. С учётом того, что о его взаимоотношениях с Аланмиром были прекрасно осведомлены обе семьи, никто никогда не ждал от него ни поздравлений, ни подарков, ни даже участия в день рождения младшего принца Мира. Раньше он усиленно делал вид, что в этот день ничего особенного не происходит, закрывал глаза на то, что большая часть его семьи всегда посещает праздник в замке Мира, и никогда не стремился показываться никому из соседней семьи на глаза в этот день. Что само по себе было чистейшим ребячеством и глупостью, признаёт Филипп сейчас. Если бы вся семья Мира не была в какой-то степени и его семьёй тоже, он давно бы уже вызвал грандиозный скандал подобным, в первую очередь, недипломатичным отношением.       «Возможно, дело тут не только в том, что Благомир и Милада считают меня своей семьёй или что Дамир всегда был словно братом для меня. Возможно, немалую роль в снятии напряжения как обычно сыграл Аланмир. Делая вид, что ему нет дела до моего отношения, что он только рад моему отсутствию на дне рождения. И все спускали мне это с рук, даже не подозревая…». Сейчас, зная почти всю подноготную чувств Ариэля, Филипп с трудом может представить, какого было сначала подростку, впервые влюбившемуся, глубоко, но безответно, а затем и всё ещё влюблённому юноше видеть и чувствовать подобное пренебрежение со стороны любимого человека.       Король всегда считал продолжительное чувство вины глупостью и абсолютно бесполезным приложением душевных сил и энергии. Чувствуешь вину — извинись и сделай всё возможное, чтобы исправить нанесённый ущерб. Такая стратегия работала всегда, ровно до всей этой вскрывшейся, как нарыв, истории с Аланмиром. И вдруг оказывается, что о чувстве вины, выбивающем почву из-под ног, заставляющем сомневаться в каждом своём решении, напоминающем о себе ежедневно и еженощно сосущей болезненностью где-то внутри, он на самом деле ничего не знал. Никакие извинения не кажутся достаточными. И пока что никакие действия и слова, несмотря на вроде бы наладившиеся отношения между ним и Аланмиром, не заставляют чувство вины уйти. Филипп знает, что следующий камешек, который он должен положить, чтобы построить мост действительно хороших отношений между ними — это не только признать существование дня рождения принца, но также признать его важность и значимость. Поздравить лично. Принести подарок. Присутствовать на этом дне в королевстве Мира. Почему-то никакие внутрикоролевские восстания, никакие экономические и хозяйственные проблемы, ни тем более какие-то покушения на его собственную жизнь не вызывали у Филиппа таких затруднений. Кажется, в свои тридцать он знает, как справиться с чем угодно, кроме как с днём рождения младшего принца Мира.       И именно в этот момент, когда как никогда раньше ему нужен совет мудрого наставника или доброго друга, он осознаёт, что в последние несколько лет обращался за оным только к Благомиру, во многом заменившему ему отца, да к Дамиру, брату не по крови, но по духу. И, несмотря на то что у него не было старших братьев или сестёр, он всё равно мог хотя бы интересоваться мнением по разного рода вопросам младших сестёр. Филипп преступно отдалился от своей собственной семьи, и это определённо то обстоятельство, за которое он также чувствует вину. Но с этим он обещает себе разобраться чуть позже.       Он знает, что Аланмир, он же Ариэль — талантливый музыкант и певец. Как оказалось, почти всемирно известный. Любящий своё призвание и свой дар, старающийся, несмотря на исключительный природный талант, двигаться всё дальше, расти при каждой удобной возможности. Филипп на самом деле завидует тому, как далеко за свои что-то типа десять лет в развитии своего дара продвинулся его…в общем, Ариэль. Он сам и за двадцать не достиг и половины этого, а мог бы. В общем, дарить что-либо, связанное с его даром и музыкой, абсолютно бесполезно: либо у Аланмира уже это есть, либо скоро будет, а угадать с предпочтениями профессионала никогда нельзя.       Внутренний ехидный голос шепчет: «Он был бы более чем счастлив получить в подарок твоё реальное предложение о замужестве». Филипп игнорирует его.       Можно было бы подарить ему замок. Или дом. В королевстве Солнца. Аланмир любит это королевство лишь толикой меньше своего родного, это видно в отношении принца, в его постоянной осведомлённости о событиях мало кому известных, в его поведении на территории Солнца. Но не слишком ли такой подарок будет неоднозначным?       Голос, подозрительно напоминающий Ульриха, продолжает подсказывать: «Или просто прими его завуалированное на этот раз предложение и позволь ему стать твоим супругом. Вы оба от этого только выиграете!» Мысль отметается, может быть, слишком яростно во внутренней борьбе.       Аланмир любит всё красивое, блестящее и удобное. Но что такого можно ему подарить, чтобы это было не вульгарно и выглядело искренним?       «Свадьбу! Ты знаешь, что он хочет больше всего на свете! Подари ему свадьбу!» — надрывается голос, теперь уже почему-то напоминающий самого принца.       — …и в конце концов этот сынок Кропа, который уже в печёнке у меня сидит! Он укатил в Горную провинцию, и демоны знают, чем он там занимается, прямо на границе с королевством Цвета. Эй, Филипп, ты вообще слушаешь?       Филипп с мученическим стоном падает головой на скрещённые на столе руки и абсолютно пустым взглядом сверлит сидящего напротив Ульриха.       — В каких местах ты витаешь сегодня? На себя не похож.       В голосе главы Легиона, впрочем, нет особого беспокойства: Ульрих прекрасно знает, что, если произошло что-то серьёзное или вот-вот произойдёт, король точно не будет сидеть и вздыхать как девица на выданье. В голову же самого мужчины закрадывается мысль, что вообще-то Ульрих мог бы помочь в разрешении загадки, которая мучает его уже несколько дней: в конце концов тот является своего рода крёстным отцом для Аланмира и знает его, как оказалось, получше многих. Так что…       — Что можно подарить Аланмиру на день рождения?       Ульрих с мгновение смотрит абсолютно непонимающим взглядом на своего короля, будто не понимая вопроса, но потом до него словно разом доходит вся суть, и он взрывается оглушительным смехом. Филипп подбирается в кресле, сердито скрещивая руки на груди, и сверлит слишком уж много себе позволяющего друга пристальным взглядом, не разделяя его веселья.       — Это что? Это — то, что тебя мучает уже который день? Серьёзно? — не успокаивается Ульрих. — У тебя под боком вот-вот будет очередное восстание или очередное покушение, а тебя волнует подарок на день рождения? С каких пор вообще?       Филипп с непроницаемым лицом ждёт, когда его собеседник вдоволь насмеётся, а потом с таким же бесстрастным видом холодно произносит:       — Если по делу нечего предложить, закрыли тему.       — Ты мог бы предложить ему выйти за тебя, — закатывает глаза Ульрих с нежным смешком и предлагает вроде бы даже серьёзно, — лучшего подарка ты не придумаешь. А так… появись просто на его домашнем празднике, он уже будет счастлив, знаешь ли.       Филипп только и может, что устало прикрыть глаза.

* * *

      Проблема с «сынком Кропа» решается буквально на следующий же день, конечно, с помощью вездеснующего Аланмира (Филипп даже не удивляется). Они сталкиваются в небольшом городке у гор, где Ариэль с помощью своего слуха вызнаёт абсолютно всё о несбыточных планах на переворот и куда Филипп приезжает с единственной целью побеседовать с новыми членами Совета королевства Цвета, дабы понять, насколько их поддержка готовящегося переворота возможна и вероятна. Дело не стоит и выеденного яйца, мелкий паршивец, задумавший непонятно с чего быть следующим королём Солнца, отправляется в Раджакул в подчинение к Кадену, которому после чисток всё ещё периодически не хватает людей. Пусть попробует пробиться куда-то своими силами хотя бы там, Филипп будет пристально следить за ним. Ни о чём даже не подозревающие члены Совета весьма хорошо принимают у себя и короля Солнца, и принца Мира, устраивая некий импровизированный саммит.       И в целом после довольно продуктивного дня, возвращаясь домой почему-то опять с Аланмиром, мужчина чувствует себя как никогда удовлетворённым и спокойным. Он чувствует себя в безопасности, чего не случалось уже очень и очень давно. Юноша рядом зевает, и это выглядит до странного уютно и тепло, Филипп даже руку тянет во внезапном порыве погладить того по голове, но вовремя себя одёргивает и вместо этого хлопает принца по плечу. Всё равно заслуживает удивлённо-недоверчивый взгляд, но как-то сохраняет лицо.       — Хорошая работа, — произносит он и сам чувствует, что звучит это как-то натянуто и не слишком естественно. Но даже эти два с трудом произнесённые слова внезапно зажигают глаза Аланмира так, словно он получил лучший и самый желанный подарок. Филиппу тут же становится неловко вдвойне, но, помня и всё ещё неся в себе груз вины, он усилием воли перебарывает своё смущение и неуверенно продолжает.       — Мне жаль, что я не говорил этого раньше, отчасти потому что не знал всего, что ты делаешь, отчасти из-за наших отношений.       Филипп неуверенно останавливается возле парадной лестницы замка, не вполне уверенный, будет ли Аланмир заходить внутрь или отправится сразу домой. В воздухе пахнет очередным приближающимся ливнем, которые зачастили в последнюю неделю, а воздух настолько пропитан сыростью, что она словно оседает на одежде и волосах даже безо всякого дождя. Смысла оставаться на улице дольше необходимого нет, но принц никак своих планов — ни действием, ни словом, ни взглядом — не обозначает, и король продолжает, глядя ему прямо в непонимающие глаза.       — Что я хочу сказать: ты молодец, — он делает упор на последнее слово, будто с ним собираются спорить. — Без тебя очень возможно, что меня уже не было бы в живых. И без тебя, полагаю, наша семья разрушилась бы гораздо сильнее, чем это произошло.       Аланмир хмурится, но молчит, неловко переступая с ноги на ногу.       — Я хочу сказать спасибо за то, что всегда был рядом, даже если я этого не хотел, — Филипп хмыкает. — Что всегда оставался тем человеком, на которого я могу положиться, даже если я этого не знал. Что продолжал и продолжаешь любить меня так, как я того не заслуживаю, даже если я не могу ответить на твои чувства взаимностью.       Голубые глаза напротив заполняются слезами, и мужчина немного хмурится в недоумении: не совсем та реакция, на которую он рассчитывал.       — Я…       — Не надо, — резко прерывает Аланмир и так активно качает головой, что его волосы, заплетённые в очередную замысловатую косичку, практически хлещут его по лицу, — не продолжай. Я не хочу это слышать. Я знаю, к чему ты ведёшь, и я больше не хочу, я больше не могу этого слышать. Ты не можешь отказать мне третий раз подряд, — последнее звучит уже практически зло.       Филипп и сообразить ничего не успевает, как от принца и следа на улице не остаётся, а его фигура поспешно скрывается в недрах замка, только и слышны поспешно удаляющиеся куда-то вверх шаги по лестнице. Которые, к слову, не должны отдаваться таким эхом на покрытых ковром ступенях. Ситуация доходит до короля лишь пару мгновений спустя, и он только и может, что досадливо морщиться, потому что ничего подобного говорить и не предполагал. Это, конечно, совершенно не означает, что он готов согласиться на очередное предложение Аланмира, но и отказывать ему, особенно сейчас, в такой ситуации он не стал бы. По-дурацки вышло. Хотел в кои-то веки произнести нечто трогательное, искреннее — и получилась ерунда.       Филипп не очень понимает, почему принц, особенно в порыве эмоций, не развернулся и не покинул королевство Солнца, вместо этого будто сбежав искать укрытие в замке своего…как бы обидчика. Не понимает он ровно до того момента, когда, приказав подать на скорую руку ужин (на двоих), видит в дверях гостиной сумрачно-смущённое лицо юноши. Внутрь тот не заходит, а так из дверного проёма и спрашивает с независимым видом:       — Куда ты дел пианино из музыкальной комнаты?       — Что?       — Его куда-то переставили?       Наверное, абсолютно непонимающее лицо Филиппа говорит Аланмиру всё, что нужно знать.       — Ты не знаешь, — вздыхает он и будто даже слегка расслабляется почему-то, делая шаг внутрь комнаты, но всё ещё оставаясь на некой невидимой границе между ними.       Филипп стягивает с себя сюртук, небрежно вешая его на спинку стула, и начинает расстёгивать пуговицы на жилете: в замке натоплено даже слишком сильно для осенней, только начинающейся в королевстве Солнца прохлады.       — Прости, — неловко пожимает он одним плечом, — о наличии фортепиано я знаю только то, что оно, наверное, в музыкальной комнате или в бальном зале. Я даже не поручусь, что мы говорим с тобой об одном и том же инструменте.       Аланмир закатывает глаза, но лицо его при этом ещё чуть-чуть проясняется, и он подходит ближе к Филиппу. Тот справляется с дурацкими квадратными пуговицами, которые с некоторым трудом достаются из петелек нового жилета, и со вздохом облегчения стягивает с себя и этот элемент одежды.       — Зачем тебе? — интересуется он мимоходом, на самом же деле внимательно выискивая в лице и в поведении юноши признаки надвигающегося шторма.       И, к сожалению, не промахивается в своих предположениях.       — Мне надо выпустить пар, — признаётся легко Ариэль, но будто как-то отрешённо, уставившись слишком пристально куда-то в область торса Филиппа, скрытого теперь лишь рубашкой, за которой вполне чётко прослеживаются натренированные мышцы. Отвлечь таким образом принца вдруг кажется неплохой идеей, хоть и неуместной, и в целом не очень правильной с этической точки зрения.       — Мне позвать Кристофера? — по-деловому спрашивает мужчина, при этом будто невзначай подворачивая рукава и оголяя руки почти до локтей. Он знает теперь о традиции внутри Легиона отправлять опасного товарища спускать пар в область, где нет людей и даже животных, однако сейчас ему не кажется, что ситуация настолько критична.       Аланмир пялится на открытые руки так, словно объект его желаний разделся догола — Филипп давит усмешку и через какое-то мгновение, когда становится понятно, что юноша вопроса не услышал, повторяет его.       — Я… Нет, не надо, — мотает головой Аланмир. — Я просто… я пойду…       Он сначала по какой-то странной инерции или притяжению делает неосознанный шаг в сторону Филиппа, резко останавливается, делает неловкий шаг назад, спотыкается не пойми обо что, но удерживает равновесие и делает ещё несколько торопливых шагов в сторону выхода из комнаты.       — Пойду найду… — обводит рукой в воздухе невидимые контуры предполагаемого инструмента и вздыхает с досадой, будто на забытые разом слова, — да. Я не могу сейчас вернуться домой: мне кажется, у меня передоз перемещений за день, если такое бывает. А такое бывает?       Его речь странная, немного отстранённая и даже лихорадочная, и Филипп быстро понимает, что дело не только в смущении от его присутствия и прочих любовных бреднях — с Аланмиром действительно физически что-то не так.       — Так, подожди-ка, — он быстро преодолевает разделяющее их расстояние, разворачивает юношу лицом к себе, выискивая в покрасневших глазах признаки непонятной пока болезни, и прикладывает ладонь ко лбу напротив — тот горит.       — Дьявол! — ёмко высказывается Филипп, отрывая руку от чужой ненормально тёплой кожи. — Когда это началось? Что за ерунда с перемещениями? При чём тут они?       Аланмир задумчиво тоже подносит ладонь к своему лбу и держит её там несколько долгих секунд, прежде чем недоумённо уставиться на короля.       — У меня жар?       — У тебя жар, — как можно терпеливее подтверждает тот. — При чём тут перемещения? Впрочем, неважно, я зову Малакая. Или мне вызвать твоего брата?       На этот вопрос принц реагирует куда быстрее прочих:       — Нет, брата не надо. Не надо ему говорить.       Филипп не видит смысла спорить, почти насильно усаживает юношу на диван с наказом никак не двигаться, а лучше лечь, и под неуверенное: «Мне не так уж плохо», — вылетает из комнаты в поисках целителя.

* * *

      После того как Малакай нормализует внутренние потоки, убирает жар и делает ещё какую-то, по мнению Филиппа, целительскую шаманщину, Аланмир начинает выглядеть гораздо лучше, но целитель, очевидно, не совсем с этим согласен.       — Никаких перемещений в течение суток. Делай, что хочешь, но к перемещателям не подходи. Я не представляю, сколько раз за день нужно было переместиться, чтобы словить «качку», — в голосе Малакая, впрочем, нет сильного беспокойства, поэтому Филипп с замешательством смотрит на него вместе с пациентом.       — «Качку»? — общий вопрос задаёт принц, из голоса которого исчезли все непонятые отрешённые нотки.       — То, что ты чувствовал. Это в некотором роде побочка от слишком частых перемещений. Ограничение на пять штук в день, знаешь ли, не просто так придумали. Я давно не встречал этого эффекта, потому что люди обычно благоразумнее.       Сказано это с таким явным упрёком в сторону Аланмира, что тот в смущении дёргает мочку левого уха и морщит нос.       — Так сколько раз ты перенёсся сегодня? Чисто профессиональный интерес, так что давай уже, выкладывай.       — Эм… Я как бы не считал. Ну, раз…десять, может быть.       Филипп не может сдержать удивлённого вздоха:       — Когда ты успел? Мы почти весь день провели вместе!       Аланмир так выкручивает бедное ухо, что оно становится красным, и Малакай считает за лучшее разговор свернуть:       — Балбес, — на всякий случай припечатывает он, чтобы всем всё точно было понятно. — Сутки без перемещений. Если симптомы вернутся — зовите. Я ушёл.       Вразнобой поблагодарив целителя за достаточно поздний визит, Филипп с Аланмиром остаются в гостиной один на один, но это не ощущается ни странным, ни напряжённым, ни неловким. Юноша широко зевает, даже не стараясь прикрыть рот ладонью, и устраивает голову на подлокотнике дивана, словно собираясь прямо вот так и уснуть.       — Так, надо попросить подготовить тебе комнату, — решает король. — И, наверное, отправить Криса к тебе домой с сообщением, чтобы тебя до завтра точно не ждали?       — М-м-м, — согласно мычит принц, прикрывая глаза, — Криса можно, комнату не надо. У меня есть.       — Есть комната?       — М-м-м.       — У тебя есть своя комната в замке? Я имею в виду, здесь? В этом замке?       Один глаз Аланмира опасливо приоткрывается.       — Ну, да… Типа того. Я как бы достаточно часто здесь ночевал, поэтому решил, что так будет удобнее, — и тут же торопливо добавляет, открывая и второй глаз: — Я спросил разрешения у Софи и Стеллы, и у Ульриха.       — Не пойми неправильно, — задумчиво кивает Филипп, — я ничего не имею против, просто это удивительно, сколько всего происходит прямо у меня под носом без моего ведома.       Аланмир хихикает. Вселенная, хихикает! И этот звук, лёгкий, почти воздушный, вызывает неудержимое желание хотя бы улыбнуться в ответ, а ещё отдаётся каким-то теплом в районе живота.       — И где… — Филипп сдерживает улыбку изо всех сил, — где именно находится эта комната?       По смущённо-виноватому взгляду король уже догадывается, каким будет ответ.       — Да ла-а-дно, — тянет он, — ты совсем страх потерял. Причём давно.       Но, так как сказано это без злости и даже без особого раздражения, Аланмир лишь издаёт ещё один очаровательный смешок и пожимает плечами так, как это удаётся в полулежачем положении.