Ариэль

      Ещё одной незыблемой почти с пятилетнего возраста Аланмира традицией в королевстве Мира являются дни рождения младшего принца. Даже после того, как юноша стал завсегдатаем балов и самых разнообразных королевских праздников, стал, собственно, самым главным организатором всего этого в своём королевстве, он, как и в самом раннем детстве, продолжает отмечать свои дни рождения в узком семейном кругу, из других королевств куда допускаются только семья Солнца да пара-тройка самых близких друзей Аланмира из Цвета или Воды. Гостей приглашают к обеду, который за неторопливыми разговорами, искренними тостами и ленивым времяпрепровождением превращается в чай и позднее в ужин. Как человек, посвящающий большую часть своей жизни музыке, Аланмир обязательно устраивает музыкальные выступления, и обычно все, кто хоть как-то умеет на чём-то играть и как-то петь, тоже принимают участие.       Младший принц искренне любит свои дни рождения в таком формате и не променял бы их ни на какие другие самые роскошные и блистательные мероприятия. В этом году единственное, что заставляет юношу слегка нервничать с самого утра и ходить по замку неприкаянной тенью — это достоверное знание того, что на этот день рождения придёт Филипп. Чтобы не испытывать напрасное чувство надежды, которое в самый праздник может неожиданно превратиться в удушающее разочарование, Аланмир в то же самое утро, когда проснулся после ночёвки в замке Солнца, за завтраком прямо спросил у Филиппа, планирует ли тот в этом году прийти на его день рождения. И, несмотря на то что, вроде как, догадывался уже об ответе, не смог сдержать широкой радостной улыбки, когда получил его.       Запершись с раннего (по меркам самого Аланмира) утра в музыкальной комнате, он спешно пытается дописать окончание лёгкой, весёленькой мелодии, которую начал неделю назад и планировал закончить ровно ко дню рождения, чтобы можно было сыграть что-то совсем новое на их домашнем празднике. Принц действительно терпеть не может творить в условиях жёсткой нехватки времени, когда это самое время неумолимо подгоняет в бок, поэтому и радостное «С днём рождения!» от дверей, произнесённое женским хором голосов, встречается несколько прохладнее обычного.       — Привет! — кивает с улыбкой Аланмир ворвавшимся в его святая святых Софии и Стелле. — Спасибо! Вы можете посидеть где-нибудь в уголке и дать мне сосредоточиться на полчасика?       Он очень старается, чтобы голос звучал мягко и просительно, но нервозность так и проскальзывает, заставляя сестёр-близняшек обеспокоенно переглянуться.       — Конечно, — аккуратно заверяет Стелла, как всегда в вопросах, где важнее деликатность, берущая пальму первенства в свои руки. — Мы можем пойти пока найти остальных и поздороваться. У тебя всё нормально?       — Я… Да. Наверное, — Аланмир проводит чуть дрожащей рукой по клавишам и вздыхает. — Я не знаю. Я хотел дописать кое-что до обеда, но у меня со вчерашнего дня ничего не выходит.       В комнате повисает выжидательное молчание: все трое прекрасно знают, что, будь дело в мелодии, Ариэль бы уже давно плюнул на неё и либо сочинил что-то на скорую руку другое, либо просто взял что-то из давно известного репертуара, но никогда подобное не вывело бы его из себя.       — Ты чего надумываешь тут себе?       Если Стелла всё ещё стоит возле дверей и не торопится нарушать уединение своего друга, то более бесцеремонная Софи без сомнений подходит ближе и легонько ударяет кулачком в плечо сидящего возле пианино Аланмира.       — Из-за Филиппа психуешь?       — Он точно придёт? — сдаётся и вымученно спрашивает юноша.       — Он уже здесь, — легко заявляет Софи и пожимает плечами. — Тебе совершенно не из-за чего нервничать так. Всё будет шито-крыто.       — Он уже здесь?       Аланмир подрывается с места, но Софи удерживает его, лишь положив руки ему на плечи, что, откровенно говоря, при их разнице в росте, выглядит так, будто девушка тянется, чтобы его поцеловать. Такая мысль не приходит в голову при этом ни одному из них (ну, может быть, только Стелле, наблюдающей за всем происходящим всё ещё от дверей).       — Погоди, погоди. Остынь. Филипп разговаривает с Дамиром, и, вселенная знает, им просто необходимо хорошо и обстоятельно поговорить. Давай мы просто успокоимся, попросим чай, допишем твою мелодию, а потом будем смотреть по обстоятельствам.       Аланмир прикрывает на мгновение глаза и, не глядя, плюхается обратно на стульчик возле инструмента: с одной стороны, он рад, что эти двое наконец-то поговорят, с другой стороны, оставлять их одних в этом разговоре ему почему-то очень не хочется, будто нет какой-то уверенности, что разговор пройдёт хорошо, что всё можно ещё вернуть к тем временам, когда Дамир и Филипп были лучшими друзьями, а не двумя королевскими особами, которые только и делают, что бегают друг от друга и бросаются колючими взглядами и фразами.       — Даже если они и не помирятся окончательно, — примирительно говорит наконец Стелла, присоединяясь к ним, — хуже не будет точно. Филипп теперь нормально к тебе относится и чувствует вину за, ну, знаешь, то, что было в прошлом. А Дамир не будет сильно его мучить, зная, что ты всё ещё неравнодушен к нашему брату. Так или иначе, и один, и другой ради тебя и ради всего, что их связывает, постараются наладить отношения. Может быть, они не станут сразу такими, какими были, но…       Окончание повисает в воздухе, но фраза всё равно кажется оконченной. Аланмир выдыхает, открывает глаза и какое-то время молчаливо сверлит взглядом нотную тетрадь на пюпитре. Стелла тихо покидает комнату, чтобы попросить чай, а Софи внезапно заявляет, дождавшись, когда за сестрой неслышно закроется дверь.       — Он даже подготовил для тебя подарок!       Эта фраза моментально вытаскивает принца из его закрытого внутреннего мирка, и он с удивлением и каплей недоверия поворачивается к подруге.       — Подготовил? В смысле… Вы же обычно дарите что-то от всех?       — Мы и подарим, — кивает с хитрой улыбкой Софи, — мы со Стеллой от нас и от всех, кто не смог прийти. А Филипп подарит отдельно.       И столько в её заговорщическом прищуре и ухмылке подтекстов и намёков, что Аланмир не выдерживает интриги.       — Да не томи уже! Мне даже в голову не могло прийти, что он будет дарить мне что-то отдельно! Это же, это не… Ох. Хорошо, что ты мне сказала, я бы абсолютно не знал, как на такое реагировать. Я… Ты можешь сказать, что это? Или не надо. Нет, лучше скажи.       Софи наблюдает за метаниями лучшего друга с понимающей и немного сочувствующей улыбкой.       — Он попросил сделать тебе на третьем этаже, рядом с моей репетиционной, знаешь, где была ненужная комната под реквизит, твою собственную музыкальную комнату. Туда за два дня натащили и фортепиано, и скрипку, и… — Софи резко тормозит. — Вообще сам лучше посмотришь, хоть часть сюрприза останется, — и с гордостью добавляет: — Я помогала! И, можно сказать, что пианино целиком выбирала я, брат всё равно ничего не смыслит.       — Ты рассказала ему про подарок Филиппа, — раздаётся бесстрастная констатация факта от двери: Стелла входит так же тихо, как и вышла.       Софи не выглядит ни на долю виноватой, а Аланмир всё ещё находится в процессе тщательной укладки в голове факта не только самого подарка, но и того, что в замке Солнца у него теперь есть своя комната, где можно спать, и своя комната, где можно заниматься любимым делом. И это почти напоминает его дом здесь. И то, куда заводят его эти мысли, одновременно и радует, и пугает, и приводит в какой-то немыслимый восторг.       — На самом деле, — продолжает спокойно Стелла, подходя к ним ближе, — хорошо, что сказала. А то бы он на вручении подарка в обморок так и грохнулся. Пусть немного привыкнет к мысли.       Подобные абсолютно немыслимые инсинуации наконец выводят Аланмира из состояния мечтательного транса, и он вяло возмущается:       — И ничего подобного не было бы!       — Да, конечно, — не спорит Стелла. И даже не улыбается при этом.

* * *

      Ариэль плюёт на все сегодняшние сочинительские амбиции, понимая, что сосредоточиться не получится уже точно, и пытается отвлечься от беспокоящих его мыслей на светско-дружеские разговоры с близняшками. Те же, очевидно, присутствующие с той же целью, рады отвлечь. После того как Аланмир открыто и искренне поговорил со Стеллой о её планах на будущее и о её желаниях, которые вполне могут не совпадать с желаниями сестры, между ними будто треснула какая-то невидимая преграда, о существовании которой никто из них даже не подозревал. Узнав о том, что Стелла абсолютно не горит желанием выходить замуж, Софи, как и подозревали все близкие, тут же заявила, что тогда и она не станет искать себе мужа. Пришлось провести ещё один задушевный, искренний и открытый разговор с Софией и Стеллой вместе. И, несмотря на то что между ними прояснились многие моменты, Аланмир всё ещё не до конца уверен в том, чего же на самом деле хочет Софи. В последнее время она подозрительно отмалчивается и будто утаивает что-то. Поэтому он решает воспользоваться правом задавать вопросы в свой день рождения и получать на них искренние ответы, заводя разговор не то чтобы сильно издалека:       — Мне, кстати, вчера написал Арманд, интересовался слухами о наших с вами матримониальных планах. Я, естественно, поспешил его предупредить, что Стелла более в этих планах не заинтересована, но, признаться честно, затруднился точно сказать по поводу тебя, Софи.       — Я тоже не заинтересована, — излишне поспешно выпаливает та, не прожевав до конца печенья во рту, из-за чего слова получаются глухими и едва разборчивыми. Стелла хмыкает.       — Она переписывается с Орликом.       — Да чтоб тебя, Стелси! Предательница! Я с тобой больше не разговариваю.       — Сначала прожуй, а потом не разговаривай.       — Иди лесом, — дуется Софи и запихивает в рот ещё одно печенье целиком, начиная походить на хомяка.

* * *

      Когда волнение Аланмира достигает явно уже какого-то апогея, близняшки тянут его в сторону общей гостиной, где начинают к обеду собираться сегодняшние, откровенно немногочисленные гости, только родные и самые близкие. Принц позволяет себе подслушать лишь последние фразы, сказанные между Филиппом и Дамиром, только когда почти подходит к дверям гостиной, и, судя по ним, беседа их уже ведётся о делах королевских, больше административных, чем личных. «Значит, личное уже обсудили, ну, хоть не разругались», — с долей облегчения думает Аланмир, хотя исчезнувшее тепло в разговорах его брата со своим лучшим другом заставляет чувствовать острую тоску, вину и печаль. Теперь никто не в силах предсказать, смогут ли отношения между двумя лучшими друзьями вернуться к прежней искренности и теплоте.       — А вот и наш именинник! — встречает его радостно-восторженное в дверях и окутывает облаком какого-то экзотического аромата прямо из королевства Цвета. Он не видел Каролину уже, наверное, больше года, хотя и ведёт с ней, как и со многими сёстрами Филиппа, активную переписку, а потому действительно соскучился. Крепкие, продолжительные объятия прерывает внушительной хлопок по плечу, и его вместе с Каролиной стискивают ещё одни руки, на этот раз мужские, да так, что Аланмиру становится откровенно тяжело дышать.       — С днём рождения, малыш!       Адриан, муж Каролины — огромный, на голову выше самого Филиппа, мужчина с рыжеватой бородой, которая одновременно делает его похожим на пирата и добавляет в возрасте как минимум лет пять, свою недюжинную силу контролирует не в пример хуже Ульриха. Но и дара у него на самом деле никакого, связанного с физическими силами, нет, он просто до неприличия тренирован и накачан. Аланмир ужом умудряется выскользнуть из удушающих объятий и даже не морщится в ответ на старое обращение, которое сейчас кажется гораздо неуместнее, чем в его детстве.       — Да, спасибо, Адриан, Каролина, очень рад вас видеть! Так давно не…       — Какой он тебе, к дьяволу, малыш? Двадцать один год человеку исполняется, — раздаётся сзади Аланмира, и он буквально может чувствовать всеми нервными окончаниями близость Филиппа.       Между ними почти не остаётся никакого пространства, если бы захотел, мог бы легко откинуть голову назад и упереться в плечо мужчины. Конечно, он этого не делает, но сдержать маленькую мечтательную улыбку всё-таки не получается. Аланмир только немного поворачивает голову, и его глаза радостно встречают другие, тёмные и тёплые.       — Привет, — почти шепчет он, и кто угодно, честное слово, мог бы сейчас сказать, насколько сильно присутствие короля Солнца радует сегодняшнего именинника.       Филипп легко кивает и будто подмигивает обоими глазами, зажмуриваясь на секунду дольше, а потом переводит несколько потяжелевший взгляд на Адриана.       — И ему не нравится такое обращение.       — Эй, — вяло возмущается Аланмир, легко тыкая куда-то назад локтём, где по предположениям должен быть левый бок Филиппа, попадает в будто каменный живот и усмехается, — я сам могу сказать, если мне что-то не нравится.       — Ну так говори. А то всё улыбочки свои раздаёшь направо и налево, фальшивишь напропалую.       Если раньше любые подозрения в адрес принца Филипп высказывал с гораздо большим градусом агрессии и злобы, даже если речь шла о банальных словах приличия, которые ему всегда отдавались фальшью, то сейчас это сказано настолько мимоходом и скорее с досадой, что принц даже не отвечает на сей выпад, лишь морщит носик в сторону и пожимает плечами.       — Уже не рад, что дар развивается, а?       Филипп возвращает тычок, который юноше приходится аккурат между лопаток, и отходит от него к столу, проигнорировав вопрос.       Лишь спустя некоторое время, которое требуется Аланмиру, чтобы подойти к пианино, стоящему в углу, и проверить его и так всегда идеальное звучание (но занять голову и руки чем-то надо), он понимает, чем была вызвана неловкая молчаливая пауза среди остальных присутствующих: пожалуй, никто ещё не видел, что они с Филиппом могут очень даже миролюбиво общаться. Принц лишь внутреннее ухмыляется, одновременно заводя лёгкий разговор о планах Каролины и Адриана и их текущем путешествии и наигрывая простенькие гаммы.       Милада и Благомир под ручку заходят в комнату где-то на середине эмоционального рассказала Каролины, перебиваемом ещё более эмоциональными восклицаниями и междометиями Адриана, об их ночёвке под открытым небом в горах Цвета, во время которой они ненароком наткнулись на гнездо химер. Не успевают ещё до конца прозвучать очередные приветствия, а её величество успевает только озадачиться вопросом, успеют или нет подать обед ровно к приезду семьи Эльмиры, как в гостиную, обгоняя друг друга, вносятся Эван и Мэтью. Последний, зацепившись за уголок ковра, валится на пол, тут же разражаясь слезами, поэтому вошедших Эльмиру с мужем встречают впопыхах, озабоченные успокоением ребёнка, к которому в солидарности присоединяется с плачем и брат-близнец.       Аланмир не вмешивается, с тёплой улыбкой просто наблюдая со стороны и искренне наслаждаясь домашней суматохой, присутствием такого количества любимых и близких людей, часть из которых он очень давно не видел вживую, а другую часть никогда во взрослом возрасте не наблюдающий на своём дне рождения. Сейчас же, пользуясь всеобщей суматохой, приветствиями, объятиями и слезами, Филипп внезапно тихо и незаметно подходит к принцу и останавливается так близко, что они волей-неволей соприкасаются мысками туфель. Аланмир немного поднимает голову, чтобы встретиться взглядом с подошедшим мужчиной, и дарит ему маленькую, но искреннюю улыбку, которая как бы спрашивает: «Ты тоже наслаждаешься этим? Ты же не отнимешь у меня сейчас этот момент?»       — Я хотел лично поздравить тебя с днём рождения, — легко улыбается в ответ король, — и подарить подарок подальше от любопытных глаз, а то вопросов не оберёшься, — он закатывает глаза так красноречиво, что принц фыркает, пытаясь немного успокоить собственное быстро стучащее сердце. И терпит сокрушительную неудачу, когда Филипп касается его левой ладони, лежащей на клавишах, мягко, но настойчиво переворачивает её и аккуратно перекладывает из своей руки в его небольшой, позолоченный ключик на красненькой ниточке. Чужая ладонь на долгое-долгое мгновение словно прижимает подарок, впечатывая его в кожу, а потом, легонько погладив напоследок, медленно исчезает. Аланмир судорожно сглатывает, подавляет порыв поёрзать на стуле и поспешно переводит взгляд с ключа во всё ещё будто покалывающей от прикосновения ладони на лицо Филиппа.       — Кхм, это… — но не успевает мужчина сказать буквально ничего, как Аланмир перебивает его настолько искренним и настолько восторженным, но тихим: «Спасибо», что объяснения кажутся уже лишними.       — Тебе уже выдали весь сюрприз, — быстро придя к нужному выводу, качает головой Филипп и стреляет недовольным взглядом в сторону Софии и Стеллы, которые носятся с двумя другими близнецами, как будто между ними и нет почти пятнадцатилетней разницы в возрасте. Его взгляд пропадает впустую.       — Софи сказала в общих чертах, мне всё равно ужасно любопытно, и я бы уже отправился на «распаковку» своего подарка, если бы не гости, — тихо смеётся Аланмир, аккуратно перекатывая небольшой ключик на ладони. — Я просто… Спасибо.       Они оба будто знают, хотя и не произносят этого вслух, что ключ от личной музыкальной комнаты Аланмира в замке Филиппа — это не просто ключ, это словно официальный допуск в дом, словно принятие, словно приглашение, словно подразумеваемое «Я буду ждать тебя», «Я буду рад тебя видеть в любое время», «Приходи, это и твой дом тоже».       Аланмир чувствует, что готов расплакаться, и не то чтобы его сложно довести до слёз, для его эмоциональной натуры — это раз плюнуть, но сейчас всё-таки не хотелось бы, поэтому появившийся на пороге Юлиан оказывается крайне своевременным спасением — принц быстро переключается на гостя, напоследок подарив Филиппу ещё одну смущённо-благодарную улыбку и спрятав, аккуратно и бережно, маленький ключик в карман своего пиджака.

* * *

      Отсутствие двух людей, которые, по идее, должны бы присутствовать на празднике Аланмира, замечается в общей сутолоке, поздравлениях, приветствиях, рассказах и беседах (иногда на повышенных тонах) не сразу. Только когда все рассаживаются за столом, когда приносят ароматно пахнущие горшочки с мясом — одно из любимых блюд именинника — и когда удаётся общими усилиями как-то угомонить и усадить на стулья Эвана и Мэтью, Аланмир резко подхватывается со своего места, даже немного пугая присутствующих.       — А Злат?       — Не волнуйся, дорогой, он обещал подойти к смене блюд, у него срочная операция, — заверяет Милада.       Под шумок Эван швыряет непонравившийся кусочек мяса из горшочка в Мэтью, используя как катапульту ложку, кусок попадает в Стеллу, сидящую рядом с племянником, и та окатывает Эвана таким взглядом, что тот спешит сползти со стула под стол. Аланмир спокойно усаживается обратно, улыбаясь сидящему рядом Филиппу и получая небольшую, но всё же улыбку в ответ.       Изначально никто и подумать не мог о том, чтобы посадить их вдвоём рядом, тактикой всей семьи на общих сборах всегда было рассадить Аланмира и Филиппа на разные углы стола, чтобы они могли только перебрасываться колючими взглядами да репликами, но никак не могли физически достать друг до друга. Такую же тактику использовали и для Эвана с Мэтью, что, впрочем, не мешало им и физически каким-то образом напакостить друг другу. Филипп же сначала просто сел рядом в ожидании подачи обеда и общего сбора, чтобы продолжить начавшийся между ним и Аланмиром разговор о Лие, которую они, не сговариваясь, оказывается, оба навестили с разницей в один день. Прошло совсем немного времени под наблюдением и лечением целителей, но в характере девушки уже пропали совсем уж очевидные нотки сумасшествия, однако предстояла ещё немалая работа.       — На самом деле, — говорил Филипп вполголоса, позволяя остальным заполнять всё пространство комнаты шумными разговорами, криками и восклицаниями, которые очень удачно предоставляли им с Аланмиром время поговорить почти уединённо (если можно так выразиться, находясь в комнате, полной народу), — это был крайне странный визит. Она будто и узнаёт, и не узнаёт меня.       — Ты боишься, что в итоге она будет совсем другим человеком?       — Не знаю, я…       И на этом моменте их как раз прервали все присутствующие, которые начали рассаживаться по своим местам. Филипп основательнее придвинулся на стуле к столу с показательным намерением никуда со своего места не перемещаться, потому что мимо него, конечно, не прошли немые намёки на то, что хорошо бы ему отсесть от именинника куда-то подальше. Намёки были тщательно проигнорированы и самим Аланмиром, поэтому Филипп просто последовал его примеру и глазами показал юноше, мол, продолжим разговор позднее.       — Ульрих ведь предупредил тебя тоже, что не придёт? — считает правильным заодно уточнить Филипп.       — М, — кивает Аланмир, — я в целом хотел пригласить всех своих друзей по Легиону, но мы как-то вместе решили, что пока это не слишком уместно. Мы завтра устраиваем что-то вроде второго празднования своим кругом.       — И это празднование будет заключаться в…? — тянет Филипп, уже подспудно догадываясь, каким будет ответ. И не разочаровывается.       — В состязаниях и тренировке, — смеётся Ариэль.       — Тебе на самом деле это нравится, не так ли? — звучит с долей недоверия, но больше утвердительно.       — Я люблю танцы, — говорит принц так, словно это должно объяснить каким-то образом и его любовь к крайне интенсивным и иной раз болезненным тренировкам Легиона.       — Некоторое преуменьшение, ну да ладно, — спускает ему с рук Филипп.       — Я люблю бегать.       — Ты бегаешь?       Аланмир игнорирует вопрос и упрямо пытается договорить свою мысль до конца.       — Я к тому, — давит он, — что я в принципе люблю физическую активность. Не будь я в Легионе, думаю, я бы всё равно занимался какими-нибудь единоборствами. Мне нравится…движение. И сила, скрытая в мышцах. И, не знаю…       — Стук сердца, ноющая боль во всём теле, которая странным образом успокаивает и напоминает о том, что ты всё ещё жив. Возможность ни о чём не думать, только о следующем шаге, — тихо подхватывает Филипп, и, будь возле него кто угодно, кроме Аланмира, его вполне могли бы и не услышать. Принц же лишь кидает удивлённо-нежный взгляд на своего соседа и улыбается, кивая. «Да, именно так, — говорит весь его вид, — я рад, что ты меня понимаешь. Я рад, что мы чувствуем здесь одно и то же».       Их молчаливое единение прерывает громким объявлением — «Тост!» — вставший и чуть не перевернувший в процессе блюдо с солёными помидорами Адриан. Тосты за столом в этой семье никогда не являются ни чем-то обязательным, ни чем-то регламентированным. С таким количеством разных по характеру и сути людей, одни из которых терпеть не могут лишнее внимание, другие не любят говорить на публику, пусть даже родную, третьи за «поговорить» и «произнести длинную речь» могут продать что-то крайне ценное, можно только плыть по течению. Обычно просто кто-то вроде Адриана или добродушно-чувствительного Благомира берёт дело в свои руки — и недостатка в тостах и поздравительных речах никогда нет.       Аланмир вздыхает. Внимание к своей персоне он любит, но, откровенно говоря, только когда он на сцене, в домашней обстановке же внимание обычно смущает, а Адриан ещё и один из немногих людей, которые могут действительно смутить. Филипп незаметно, почти будто бы нечаянно, сжимает его ладонь в жесте поддержки. Тосты Адриана можно только «пережить-перетерпеть».       — Сегодня, в день знаменательного рождения нашего маленького принца, я хотел бы выразить ему своё глубокое уважение и восхищение. Аланмир, — Адриан так проникновенно смотрит в глаза, что именинник против воли садится ровнее на стуле, — мы с тобой, к некоторому сожалению, не общаемся так часто, как, возможно, нам того хотелось бы, но тем чётче я вижу те изменения, которые с тобой происходят, те достижения и те высоты, которых ты достигаешь невероятными темпами. Ты всегда был талантливым ребёнком, но очень быстро стал выдающимся юношей, а теперь, честно говоря, я поражён, насколько гениальным и великолепным человеком ты становишься. Мне, как, думаю, и многим присутствующим, крайне повезло называть тебя частью своей семьи.       Аланмиру неимоверно хочется как-нибудь гениально провалиться под пол и исчезнуть из этого времени и пространства.       — За действительно короткое время ты приспособился к дару, который сломал бы или поработил бы многих. И с помощью этого дара, когда мог бы подчинить себе полмира, вместо этого, без преувеличений, спас нашу семью. Я хочу выразить от себя, от своей жены, — он делает широкий жест в сторону Каролины, та серьёзно кивает, тоже не сводя мягкого, нежного взгляда с Аланмира, — думаю, что не ошибусь, если скажу, что от всей нашей семьи глубокую и от всего сердца идущую благодарность. Хотел бы отблагодарить чем-то существенным, но ума не приложу, чем, — все за столом немного смеются, разряжая слишком уж серьёзную атмосферу. — Я лишь надеюсь, что ты знаешь: мы всегда будем на твоей стороне, что бы ни случилось. Всегда поддержим и поможем во всём, в чём только сможем. Я верю, что у тебя получится достигнуть любых высот в этом мире, каких только пожелаешь, но я также верю, что на этих высотах ты останешься одним из самых замечательных, добрых, великодушных, благородных и честных людей, которых я знаю.       Именинник готов позорно расплакаться, уже не сдерживая слёзы и подозрительно шмыгая носом, но его очень своевременно спасает Мэтью, который во время слишком уж долгой и скучной речи дяди умудрился сползти под стол и пробраться к стулу Эвана. Всё могло бы закончиться достаточно невинно, поэтому даже те взрослые, которые заметили поползновения ребёнка, закрыли временно на шалость глаза, но Мэтью нечаянно, вылезая из-под стола, слишком сильно дёргает скатерть вниз — на столе тут же переворачиваются несколько горшочков с едой, практически все бокалы с любыми напитками оказываются тоже в перевёрнутом виде, компот детей выливается на штаны Эвана и высунувшуюся голову Мэтью.       Буквально в мгновение ока всё приходит в такой беспорядок, что серьёзная, искренняя и душевная атмосфера произносимого тоста разбивается вдребезги вместе с несколькими бокалами, стоявшими слишком близко к краю стола. Дети одновременно, будто по команде, разражаются плачем, и их кидаются успокаивать и вытирать, Адриан выглядит настолько досадливо-раздражённым, что Аланмир старается сдержать рвущееся наружу хихиканье и, перехватывая его взгляд, шёпотом доносит до него главное: «Спасибо». И старается вложить в одно это слово всё то, что почувствовал совсем недавно. Кажется, Адриан понимает, потому что хмыкает, с улыбкой кивает и под общий шум и гам скомканно произносит:       — В общем, с днём рождения, малыш!       Рядом сидит абсолютно невозмутимый Филипп, которого лишь слегка перекашивает на слове «малыш», в него с другого конца стола стреляет хитрыми глазками Софи, смотрит крайне сочувствующе Стелла, а мама, перехватывая его взгляд, улыбается так широко и гордо, что Аланмир чувствует: этот день рождения — лучший из всех, которые у него были, даже в детстве, когда ему делали торт выше его роста и задаривали огромным количеством игрушек. Он снова готов расплакаться.

* * *

      — Я не говорю, что обязательно будут какие-то беспорядки, но исключать такую возможность в текущей обстановке нельзя, — заканчивает свою мысль Георг, аккуратно поглаживая по голове уснувшего на его коленях Мэтью.       Прошёл первый раунд застолья, музыкальный перерыв, чай и ещё один музыкальный перерыв (когда у именинника музыкальный дар, это — неизбежное зло, слишком мягко шутит Филипп, наслаждаясь музыкой не меньше других). За инструмент садятся не только Софи и Стелла, играющие лучше остальных присутствующих после Аланмира, но и Эльмира с Миладой. Мужчины старательно игнорируют вопросительно-умоляющие взгляды, не поддаваясь на провокации, хотя много кто в этой комнате мог бы в теории тоже сыграть что-то не слишком замысловатое. Дети, объевшиеся и дорвавшиеся до почти неограниченного количества сладкого, теперь дремлют и клюют носом, не испытывая желания ни бегать, ни играть на полные желудки. А потому у взрослых появляется минутка тишины и спокойствия, которую тут же ангажирует зловредная политика. Куда без неё, если в комнате собрались два королевских семейства?       Филипп слушает зятя несколько рассеянно, перекатывая в бокале коллекционный коньяк, открытый специально ко дню рождения Аланмира. Примечательно то, что сам именинник капли спиртного в рот не берёт, но именно на его день рождения всегда открываются лучшие бутылки из коллекции Благомира. Филипп внутренне ухмыляется: сейчас то, что Аланмир очевидно всё ещё является всеобщим любимцем, не вызывает пренебрежения, злости или презрения, сейчас он понимает, почему это так. Не будь взгляд и разум Филиппа затуманен, стал бы маленький принц и его любимцем, учитывая то, насколько их семьи близки и насколько были близки они с Дамиром…раньше? Такую возможность исключать нельзя, но думать об упущенном — лишь пустая трата времени.       Георг, несколько удивлённый непривычно расслабленным Филиппом, с лёгким недоумением улыбается и переводит вопросительный взгляд сначала на свою жену, а потом почему-то на Дамира. Наследный принц Мира хмурится и неловко пожимает плечами. Возникшую паузу до того, как она станет неловкой, быстро заполняет Аланмир, доливая себе чай из чайника:       — Мы были в Горной провинции пару дней назад, на самом деле всё не так плохо, казалось хуже, чем есть. Я, конечно, не говорю, что стоит расслабиться и не ожидать больше никаких возмущений, но, по сути, главные сторонники Кропа в тюрьме или под наблюдением, — Лию Аланмир тактично не упоминает, все и так уже в курсе, как поживает их сестра и член семьи. — Мы убедились, что с его сыном тоже проблем в ближайшее время не будет, и заодно встретились с текущим составом Совета Цвета. Беспокоиться пока не о чем, но мы… Филипп, в смысле, будет настороже и какое-то время в любом случае будет отслеживать настроения.       Повисает ещё одна пауза, на этот раз действительно немного неловкая и озадаченная. Аланмир деланно равнодушно отпивает чай и стреляет грозными глазами в Филиппа, который смотрит будто сквозь него.       — Правильно я говорю? — давит он с намёком.       — Ага… Да, то есть, — Филипп подбирается, взгляд его наконец-то обретает острую осознанность и сосредоточенность и перескакивает с Аланмира на Георга, — на деле, ты же сам понимаешь, королевству Цвета сейчас не до нашего раздела власти, у них у самих сейчас, я бы сказал, скорее временное правительство из Совета, которое держится на одном честном слове до следующего митинга. Пока у них всё не устаканится…       Аланмир спокойно оставляет теперь ведение разговора в руки Филиппа и отправляется за ещё одним кусочком очумительно вкусного тортика с шоколадным кремом. Сладкое он тоже старается обычно ограничивать в своём рационе, но в день рождения — можно. (А если завтра планируется усиленная тренировка — точно можно).       Когда умеренно скромный кусочек торта оказывается на его тарелке и он уже готов вернуться в своё кресло возле Филиппа (это так странно, но в то же время так оглушительно приятно: сидеть с ним рядом теперь, перебрасываться лёгкими насмешками и иногда слишком понимающими взглядами), рядом с ним словно из-под земли появляется мама.       — Дорогой, — начинает она, отрезая себе тоже кусок торта, но для Аланмира совершенно очевидно, что торт — лишь предлог, и Милада хотела «поймать» его в относительном одиночестве, — ты прости, что, возможно, лезу немного не в своё дело.       Принц тут же понимает, что речь сейчас пойдёт про Филиппа и их только-только наладившиеся отношения. Спугнуть нечаянное счастье или, не дай вселенная, сглазить его не хочется совсем, поэтому Аланмир смотрит на мать почти умоляющим взглядом. Та вздыхает, но улыбается:       — Ну, у вас всё…хорошо? Он же тебя не обижает?       Юноша сначала активно кивает, потом также активно качает головой и, смутившись, засовывает в рот ложку торта. Милада легко смеётся.       — Ну ладно, ладно, тогда, думаю, я могу отложить этот разговор на какое-то время, это не то чтобы срочно. Ты действительно, — смотрит она ласково и нежно на сына, — в последнее время выглядишь счастливее и живее, поэтому — ладно. Но помни, что мы с отцом всегда рядом, если что, ты можешь всегда прийти к нам и поговорить, и поделиться чем угодно, ты же знаешь это, дорогой?       Аланмир быстро отставляет тарелку на стол и тянется, чтобы крепко стиснуть маму, которую давно уже обогнал на целую голову в росте, в объятиях.       — Спасибо, мам.       Через пару минут Аланмир наконец со спокойной совестью и, возможно, немного покрасневшими глазами устраивается на своём месте, пытаясь вникнуть в то, куда свернул разговор Георга и Филиппа: с темы взаимоотношений с королевством Цвета они умудрились за короткое время как-то перескочить на образование в столице и академию, которую недавно закончила Стелла. Тихое похрапывание Златомира в углу, явно вымотанного и усталого, и такое же почти неслышное сопение Мэтью вплетаются в негромкие разговоры и звяканье посуды под аккомпанемент несложной мелодии, которую наигрывает на фортепиано Софи. «Хорошо, — думает Аланмир, — не помню, когда в последний раз было так уютно и хорошо. Лучший день рождения в жизни!»       Мысли Филиппа в это время очень схожи, он тоже не может вспомнить, ни когда чувствовал себя настолько в безопасности и так комфортно, ни когда в одной комнате вместе с ним собирались почти все члены его семьи. Казалось, что их семья словно распалась в какой-то момент общих неурядиц и его постоянного беспокойства, подозрения, паранойи, раздражения. И, как бы он ни жалел оглушительно об этом после осознания собственных ошибок и собственной слепоты, он также понимает, что исправить, склеить подорванные отношения быстро не получится. Письма, написанные им впервые после пары лет молчания Каролине и Адриану, определённо стали первым кирпичиком в строительстве новых уз. Личный разговор с каждым близким членом семьи тоже помог, но ничто не могло так сблизить их за такой короткий срок, как день рождения человека, любимого ими всеми — Аланмира. Филипп даже не удивлён на самом деле. Если раньше при слове «миротворец» ему на ум всегда приходила королевская троица — Благомир, Милада и их сын Дамир, то сейчас в эту тройку уверенно входит также и младший принц Мира. Филипп думает, что тот способен влиять на людей вне зависимости от своего дара.       «И, относись я к нему так, как раньше, никто из присутствующих здесь точно не был бы на моей стороне. Почему мне никогда не приходила в голову идея, что здесь что-то не так? Когда все мои сёстры любили его, а мне даже не хотелось присмотреться, переоценить. Неужели всё дело в Лии?»       Взгляд Дамира, всё ещё непривычно прохладный, хоть и не такой презрительно-ледяной, как ещё пару недель назад, смотрит подозрительно-оценивающе. Филипп позволяет ему: оценивать, наблюдать, следить, чтобы маленького брата никто не обидел. Он понимает чувства своего друга: относись кто угодно так к его сёстрам, он не смог бы похвастаться подобной готовностью сделать шаг навстречу, скорее всего, просто раз и навсегда разорвал бы все отношения. Утренний разговор, кажется, немного смягчил Дамира, хотя Филипп вроде бы не сказал ему ничего нового, лишь пообещал с уважением относиться к чувствам и личности Аланмира и всегда учитывать его желания.       Дамир, сидя на диванчике в окружении родителей, ненадолго отвлекается от наблюдения за своим другом (всё ещё другом, несмотря ни на что), чтобы почистить мандарин, любимое лакомство матери осенью, зимой и вообще в любое время года. И невольно, когда его взгляд замирает на корзинке с фруктами и на небольшом зелёном яблоке, он снова переключается на Филиппа: тот обожает яблоки почти так же, в любое время года. И, вот же напасть, эта любовь у них на двоих с Аланмиром общая. «Знают ли они об этом?» — задаётся вопросом наследный принц и взглядом, поднимая бровь, встречается с глазами короля Солнца. «Будешь?» Тот кивает, благодарно улыбаясь, и Дамир прекрасно понимает, что благодарят его не за яблоко, а то, что это яблоко собой сейчас олицетворяет: ветку мира, предложение понимания и прощения, если это прощение Филиппу нужно.       Последующего, впрочем, не ожидает никто. За крошечное мгновение до того, как Дамир легко перекинет аккуратное зелёное яблоко в руки Филиппа, Софи успевает лишь недоумённо нахмуриться и только начать оглядываться по сторонам: её интуиция подаёт какие-то неоднозначные сигналы. Раздаётся неприятный взвизг фортепиано, и девушка поспешно отдёргивает руки от него, переводя взволнованный взгляд на вскочившего Аланмира. И следующее, что замечают все в мигом повисшей тишине — это злополучное яблоко, пришпиленное острым ножом-кинжалом к ковру и полу. Миг — и фрукт трескается, распадаясь на две неровные части.       Всё тело Ариэля, напряжённое, сосредоточенное, кажется готовым к сражению здесь и сейчас, но глаза его, непонимающие, шокированные и медленно наполняющиеся осознанием, прикованы неотрывно к тому, что осталось от яблока, в дружеском жесте перекинутого Дамиром Филиппу. В следующий миг его взгляд резко перескакивает на любимого человека словно бы с немым вопросом, почти с мольбой. Тот откликается удивительно спокойно и тихо:       — Всё в порядке. Аланмир, всё в порядке, — и, видя, что напряжение и страх так и не уходят из глаз юноши, пробует иначе: — Со мной всё в порядке. Мы в безопасности.       Принц еле слышно выдыхает, и его внезапно со всей силы накрывает таким осознанием и чувством оглушительной вины, которые словно каменной плитой придавливают к полу. Он обводит взглядом притихших и почти неподвижных членов своей семьи, людей, защищать которых он обещал себе каждый раз, когда сталкивался с трудностями и препятствиями в освоении своего дара, людей самых дорогих и любимых, людей, которых он почти что принял за врагов в своём непонятном порыве. Чувствуя, что стоять на подгибающихся ногах он больше не может, Аланмир почти падает на колени и ловит с мольбой теперь взгляд старшего брата.       — Прости меня, — выходит на выдохе почти шёпотом.       Дамир подавляет порыв вскочить и броситься к нему сию секунду, вместо этого вставая почти так, как делает это, когда охотится на пугливую и иногда опасную дичь: аккуратно, медленно и с известной долей осторожности.       — Не нужно, — уверяет он брата, не сводя с него глаз и пытаясь передать свою уверенность и поддержку одним взглядом, — ты не сделал ничего, за что стоило бы извиняться. Всё в порядке. Всё хорошо, Аланмир.       Он медленно подходит к младшему и так же медленно присаживается возле него на колени, протянув руки в молчаливом предложении объятия.       — Всё в порядке.       И Алан с прерывистым выдохом почти падает в его руки, утыкаясь лицом в плечо и почти захлёбываясь в рыданиях. Филипп смотрит на эту сцену с абсолютно непонятным клубком чувств и эмоций: он ощущает и вполне понятную вину, и сочувствие, и нежность, и беспокойство, и тревогу. И сделать ничего не может прямо сейчас, а он, человек действия, терпеть не может попадать в ситуации, где единственное, что можно сделать — это ждать и дать действовать другим, более подходящим людям. Просто потому что его эмоции жаждут какого-то выхода, он обращает внимание на ещё одного человека, действие которого вроде как должно быть ожидаемо, но Златомир сидит, конечно, проснувшись от всего переполоха, но с кресла даже не поднимается, лишь его глаза пристально, но при этом спокойно наблюдают за братьями.       — Ты не можешь что-то сделать? — почти обвинительно спрашивает его Филипп.       — Я могу, но в этом нет смысла, — спокойно парируют ему в ответ, — Алан прекрасно справляется сам. Ему нужно выплеснуть эмоции. Единственное, что могу сделать я — это подавить их, сейчас это только навредит. Пусть выплачется наконец, ему полезно.       И внезапно так же спокойно поднимается с кресла, подходит к сидящим на полу Дамиру и Аланмиру и обнимает младшего брата с другой стороны, приговаривая, как маленькому:       — Эй, мы с тобой, реви на здоровье.       И словно по волшебству все потихоньку отмирают, оживают, словно негласно согласившись, что оставить Ариэля на данный момент в руках старших братьев — лучшее решение.       — Нам нужно больше чая, — мудро заявляет Милада, и лишь беспокойная, волнующаяся складка на лбу выдаёт её переживания.       Стелла что-то шепчет на ухо всё ещё сидящей на почтительном расстоянии от фортепиано Софи, и та подбирается вместе со стулом ближе к инструменту, словно к дворовой голодной собаке: бросится или не бросится и можно будет накормить? Пианино почтительно молчит и не дёргается. И тогда девушка уже без сомнений кладёт руки на клавиши, начиная играть что-то тихое, спокойное, умиротворяющее и очень похожее на колыбельную. Стелла улыбается, и Филипп как заворожённый наблюдает за этой улыбкой, которая так редко — он только сейчас осознаёт — появляется на лице сестры. Очевидно, не он один оказывается впечатлён редким явлением, потому что Адриан не слишком уж тихо шепчет, подстраиваясь под обстановку:       — Ты, когда улыбаешься, между прочим, прехорошенькая! Почему бы не делать этого чаще?       И тут же получает резкий тычок в бок от жены.       — Да что я сказал? Это был комплимент.       Улыбка с лица Стеллы тут же пропадает, и она одаривает бедного Адриана таким взглядом, что Филиппу уже даже не сильно хочется тоже его чем-то стукнуть.       — Всё, я не лезу, — поднимает руки тот. — Просто интересно, что может вызвать улыбку нашей ледяной принцессы.       Он говорит это даже без оттенка вопроса, уже не надеясь получить ответ, но вместо Стеллы внезапно отвечает Софи, при этом легко продолжая играть.       — Эту колыбельную написал Аланмир, ему тогда, как и нам, было десять лет. Это его первая колыбельная и первое законченное произведение. Мы со Стеллой тогда…переживали далеко не лучшие времена, мы все на самом деле переживали не лучшие времена. Папа умер, и мамы уже не было с нами, и все взрослые были заняты тем, что пытались сохранить в первую очередь наши жизни и какое-то подобие контроля… Бессонница была тогда нашим постоянным спутником. И Аланмир написал эту мелодию для нас, она простенькая, но даже без его дара внушает удивительное спокойствие до сих пор. Нам во всяком случае всегда становится легче.       Софи переглядывается со Стеллой, и в глазах у неё блестят слёзы, хоть губы и дарят нежную улыбку. Каролина всхлипывает, и её муж с выражением чистейшего ужаса на лице тянется её обнять.       — А-а, давайте мы не будем все плакать, а? Дорогая, ну пожалуйста.       Аланмир тем временем аккуратно выпутывается из объятий братьев, о чём-то с ними тихонько разговаривая, всё ещё сидя на полу. Филипп проходится оценивающим взглядом по его лицу: красные глаза, покрасневшие щёки, чуть взъерошенная шевелюра, всё ещё всхлипывающий нос. С какой стороны ни посмотри, красивого и изящного тут мало, но отчего-то Филипп не испытывает ничего, кроме щемящей нежности и сопереживания. И когда расчувствовавшуюся Каролину крепко стискивает в объятиях Адриан, а Эльмира пересаживается ближе к Софи и Стелле, чтобы тоже крепко обнять их в почти материнском жесте, он принимает решение и резко встаёт с кресла, обращая на себя внимание почти всех в комнате. Но его интересуют только виновато-непонимающие глаза Аланмира, которые снова, как стрелка компаса, возвращаются к нему.       Он подходит к братьям, протягивает руку юноше с такой решимостью, что отказаться почти невозможно, и резко поднимает того с пола.       — Пошли, самое время распаковать твой подарок, иначе вся эта сопливость продлится до утра.       — Филипп! — возмущаются хором Каролина и Эльмира, но тот не обращает на окрики никакого внимания.       Главное, что его слова, кажется, правильно трактуются самим Аланмиром: тот сквозь слёзы, но уже ухмыляется. Поэтому вытащить его быстро, пока никто не успевает опомниться, из комнаты, вниз по лестнице, туда, где должен ждать отмашки для отправления домой Крис, довольно легко. Перемещатель Легиона без зазрения совести дрыхнет на диване, подложив под маленькую подушечку ладонь, и принц уже тянется было остановить Филиппа, чтобы не будил, не беспокоил, но тот оказывается быстрее и легонько трясёт спящего за плечо. Крис, как любой член Легиона, реагирует феноменально быстро, но спросонья, кажется, тут же решает, что у Ариэля очередной «приступ», во время которого его нужно утащить как можно дальше от людей. Поэтому не успевает король и глазом моргнуть, как перемещатель хватает за руку принца, и оба они исчезают в пространстве, чтобы, конечно, вернуться минут через пять.       — Виноват, — смущённо бормочет один из самых младших членов Легиона, — не подумал. Это всё инстинкты.       И, пока следующее перемещение не утягивает их вместе в замок Солнца, Филипп успевает подумать о том, сколько же раз у Аланмира были его так называемые приступы, во время которых он действительно мог представлять угрозу для окружающих, что во многих членов Легиона был почти вбит инстинктивный порыв убрать его подальше. Насколько оправданными оставались эти порывы? Филипп на каком-то глубинном уровне не верит в то, что Ариэль может представлять реальную угрозу, что может неосознанно навредить, что бы ни думали все остальные и сам юноша в том числе. Раньше — возможно, но не сейчас. Откуда берётся эта уверенность, Филипп сказать бы не смог, но это что-то сродни врождённому доверию к своему дару, пусть оно и оказалось частично скомпрометированным последними событиями.

* * *

      Выражение лица Аланмира, когда он заходит в свою собственную музыкальную комнату в замке Солнца, расположенную на том же этаже, но в противоположном крыле, что и его собственная спальня, определённо стоит всех волнений и приготовлений — решает Филипп. На какое-то время юноша просто в изумлении застывает на пороге комнаты и оглядывает всё пространство такими восхищёнными глазами, будто впервые видит подобное (что не может быть правдой, потому что Аланмир-Ариэль давно уже профессиональный музыкант и певец, ему явно не впервой бывать в профессиональной музыкальной студии). В экстренном ремонте и переоборудовании комнаты было задействовано никак не менее полусотни человек, Филипп готов поклясться, что за всю жизнь пока ещё не воплощал в реальность так быстро настолько масштабный проект. К советам одних специалистов он прибегал при установке и подборе инструментов для студии Ариэля (табличка с его именем также гордо красуется теперь на запирающихся дверях комнаты), к советам других — при отделке стен специальными панелями, к мнению ещё некоторых лиц — при стилистическом оформлении и размещении всего нужного. Кто бы знал, что музыкантам настолько сложно создать правильную рабочую зону! Но это определённо того стоило, думает Филипп, внимательно наблюдая за принцем, который пока ходит по довольно просторной комнате, в которой может поместиться и спокойно репетировать целый ансамбль, как по музею редких и баснословно дорогих экспонатов.       — Ты сделал настоящую студию, — шепчет он, всё ещё потрясённый.       Король даже несколько смущается, хоть и не показывает этого.       — Ну, в общем-то да. У тебя ведь есть такая же дома, разве нет?       — Да, — кивает Аланмир и с пространства комнаты переводит взгляд на мужчину. — И я делал её сам, поэтому досконально знаю, как много времени и усилий это занимает. Это просто… Я… Тут даже тысячи «спасибо» будет явно недостаточно! Ох…       Он так аккуратно ступает на мягкий, но не слишком пушистый ковёр цвета молочного шоколада, словно входит в рай и не может поверить в это событие.       — Мне помогали, — ворчит Филипп.       Он надеялся на такую реакцию, конечно, рассчитывал на неё, но почему-то при этом оказался к ней совсем не подготовлен морально.       — Даже стены сделали, — говорит с улыбкой Аланмир, и голос его звучит внутри комнаты совсем иначе, будто чище и мягче.       — Спросил совета у нашего оркестра, сделали по образу и подобию их репетиционных. Как ты понял?       — Это…слышно. Мы тоже делаем такие комнаты: в них удобнее репетировать, особенно людям с музыкальными дарами и острым слухом, в такой обстановке комфортнее, и звук чище. Плюс на пластинки можно записывать что-то, хотя это непростой процесс.       — Да, Юлиан рассказывал, что у тебя уже есть опыт такой записи.       — Ты просил совета у Юлиана? — удивлённо поворачивается к нему Аланмир, на мгновение оторвавшись от благоговейного созерцания всех инструментов в комнате.       — Я много у кого просил совета, говорю же, мне очень здорово помогли.       — Тем не менее это… Я даже представить не мог, — принц аккуратно, даже несколько неуверенно садится на очень удобную и мягкую банкетку возле чёрного блестящего рояля, которое по размерам лишь немного уступает концертному, и, проведя нежно ладонью по закрытой крышке, приподнимает её, словно разворачивая долгожданный подарок.       Филипп с улыбкой усаживается на один из свободных стульев в комнате, подтащив его поближе к юноше. Взяв несколько аккордов и пробежавшись по клавишам какой-то лёгкой незнакомой мелодией, Аланмир бормочет словно для себя: «И настроили хорошо», а потом снова поворачивается к Филиппу, и во всём лице его проступает какая-то лисья хитрость.       — Серьёзно, наши отношения совсем недавно сдвинулись с мёртвой точки, разве мы уже на том этапе, когда можно дарить вот такие подарки?       Филиппа вопрос даже врасплох не застаёт.       — С учётом того, что комнату по соседству с моей ты подарил себе сам, возможно, да.       Аланмир передвигается на самый краешек банкетки, наклоняясь слишком близко к мужчине.       — И что же должен буду дарить тебе я в обмен на такой подарок? Мне даже в голову ничего не приходит.       — Уверен, с твоей креативностью ты что-нибудь очень быстро придумаешь, — ухмыляется Филипп, ни капли не смущённый таким вторжением в личное пространство. Да и им ли привыкать к этому: личное пространство друг друга они и раньше нарушали только так.       — Я могу придумать, — доверительно говорит принц, почти лаская взглядом лицо напротив, — но хотелось бы, чтобы подарок понравился, а в твоих желаниях я совсем не уверен, чтобы действовать наобум.       Филипп наклоняется ещё чуть-чуть, со стороны может показаться, что двое шепчут что-то интимное друг другу, уже почти соприкасаясь носами и губами, и шёпотом проговаривает провокационное:       — Действительно не уверен?       Из глаз Аланмира неожиданно пропадают все хитрые и соблазнительные искорки, в них внезапно проглядывается ломкость и хрупкая неуверенность, заставляющая и Филиппа тоже резко, будто под холодной водой, вернуться в реальность к осознанию. Он поспешно отстраняется от юноши и, прочистив горло, тут же извиняется:       — Прости. У меня не было намерения… Я не хотел… — всё кажется ложью, и под влиянием как собственных ощущений, так и очевидного разочарования на лице Аланмира Филипп замолкает, не договорив.       — Я понял, — кивает принц, и в голосе его столько усталого смирения, что зубы сводит. — В любом случае — спасибо. Я никогда не забуду этот подарок, и, если вселенная будет достаточно благосклонна, у меня будет шанс подарить что-то настолько же бесценное.       Он отворачивается обратно к инструменту, усаживаясь поудобнее, и начинает никогда ранее не слышанную Филиппом мелодию (не то чтобы он знал все произведения Ариэля, но он определённо в последнее время прилично заполнил пробел в этих знаниях).       Хочется сказать, что самый бесценный подарок, который только мог кто-либо подарить, уже сделан, и за этот подарок ничего равноценного, к великому сожалению, он предложить не может.       Мелодия не приносит успокоения ни его душе, ни его сердцу: она наполнена таким же усталым смирением, как глаза и голос Аланмира. Если бы в словаре можно было заменить описание слова нотами, этот музыкальный ряд идеально описал бы безответную любовь.