Ариэль

      То, что на следующий день весь состав Легиона собирается на тренировку в лес, не становится для Филиппа сюрпризом: мужчина прекрасно знаком с подобными тренировочными днями, которые довольно часто проходят на природе, превращаясь порой в тренировочные выездные лагеря. Он сам несколько раз был участником этих тренировок, и, вселенная знает, пощады ему собственные телохранители не давали.       Что становится для него сюрпризом, так это то, что Аланмир, кажется, не испытывает также никаких неприятных чувств по поводу подобного времяпрепровождения. Поздней осенью, в лесу, на следующий же день после весьма выматывающего эмоционально празднования дня рождения… Ему бы вроде как выспаться, а не подрываться с утра пораньше для установки палаток, в которой он участвует как самый обычный рядовой член Легиона. Но, наблюдая за принцем с некоторого расстояния, за его отточенными, почти автоматическими движениями, за его лёгким, бесхитростным общением с друзьями по отряду, Филипп понимает, что, возможно, сегодняшнее мероприятие служит в некотором роде ментальной разгрузкой для вечно настороженного, всё чутко переживающего и принимающего близко к сердцу Аланмира. С полной уверенностью сказать о том, что досконально знает юношу, Филипп не может, но всё-таки маленький принц — это определённо тот человек, который ценит и любит комфорт, который терпеть не может сырые и холодные пространства и ненавидит мёрзнуть, который абсолютно точно не стал бы в лесу жить, однако вполне способен, видимо, воспринимать подобные экстремальные для него условия как нечто освежающее и бодрящее. Видя горящие энтузиазмом и немного красные от недосыпа глаза Аланмира, Филипп ненадолго будто зависает в пространстве, не в силах оторвать взгляд, пока из тумана мыслей его не вырывает уверенное похлопывание по плечу.       — Ты чего зыркаешь на ребёнка?       Ульрих выглядит преступно бодро для того утреннего часа, когда ещё даже не до конца рассвело, кажется, как и в любое другое время суток.       — Довёл его вчера, да?       Король наконец всё-таки отрывается от разглядывания-любования Аланмиром и нехотя поворачивается к другу: судя по избранному Ульрихом тону, тот явно сейчас именно в этой ипостаси, и накричать на него не выйдет. Старый Филипп тут же решил бы, что маленький принц настучал на его поведение и добавил ещё каких-нибудь небылиц, чтобы выглядело совсем уж нехорошо. Новый Филипп безо всякого сомнения утверждает:       — Он не мог тебе ничего сказать. С чего такие выводы?       — Да будто нужно, чтобы он что-то говорил: вы провели полдня вместе и даже наедине какое-то время, к гадалке не ходи, опять что-то между вами произошло. И, зуб даю, виноват опять ты.       — Не то чтобы… — Филипп не отрицает, но и не подтверждает ничего, сомневаясь сам: всё-таки вчерашнее угнетённое состояние Аланмира после их небольшого тет-а-тет не заметить было невозможно. — Ну, может быть.       Ульрих смотрит на него как на невиданное, но не очень уместное сейчас чудо.       Аланмир тем временем устраивает шуточную дуэль с Колином, которая выглядит совсем не как шутка, конечно, судя по их отточенным и быстрым движениям, по мельканию каких-то лезвий в сумраке рассветного дня. Лица с такого расстояния видны плохо, но доносящийся до них с Ульрихом довольный ребяческий смех явно указывает на то, что это всего лишь часть дружеской тренировки. Филиппу внезапно становится до ужаса любопытно всё, что касается Ариэля: он был в Легионе на протяжении, страшно сказать, почти десяти лет. Если бы речь шла про Ульриха, да даже про самого Филиппа, ничего удивительного в этом бы не было, но речь идёт про принца соседнего королевства. Принца, которому только вчера пошёл двадцать первый год. Юношу, который является ровесником Софии и Стеллы, а те всё ещё кажутся Филиппу детьми. В общем, мысль эта пока с трудом укладывается в голове.       — Ты разрешаешь ему пользоваться даром во время тренировок?       — Разрешаю, не всегда, но разрешаю. Мы часто устраиваем, как ты знаешь, тренировки специально для даров, если они могут принести какую-то пользу в Легионе. Его дар опасен не более моего, и его надо развивать, тренировки — лучшее тому решение. Ребятам опять же всегда полезно уметь подстроиться под Ариэля во время опасной ситуации.       Филипп наблюдает за тем, как Аланмир спустя довольно непродолжительное время делает неожиданную подсечку и валит Колина в осенние листья, не прекращая смеяться и задыхаться одновременно. Кажется, этот мягкий, тёплый звук способен сам по себе исцелять болезни, ни больше ни меньше, хотя, Филипп уверен, сейчас своим даром юноша не пользуется ни капли.       — Он хорош, — выходит почти непроизвольно, и фраза эта заслуживает ещё одного изумлённо-недоверчивого взгляда от Ульриха. — Кто лучше него в Легионе, если брать только физическую подготовку?       — Хочешь знать, кто может его победить? — ухмыляется глава Легиона. — Несколько человек могут, не обязательно со сто процентной вероятностью, но могут. Я вхожу в их число. Фред. Брендон. Ещё несколько. Я думаю, ты тоже можешь.       — Посмотрим, — обещает Филипп.       Лучи утреннего солнца медленно, но верно разгоняют хмурые облака и, несмотря на то что уже почти не греют, всё равно создают необходимое ощущение тепла и уюта. Земля после ночи сырая, и весь воздух пропитан влагой и осенней листвой, деревом и стружкой, запахом дыма от зажжённых по периметру костров и еле уловимым запахом металла от многочисленного оружия, перенесённого в сундуках из замка. Зябко передёргивающий плечами Колин, повалявшись по мокрой листве, тут же подбирается поближе к огню сушиться. Аланмир говорит что-то в сторону появившейся из одной из установленных палаток Лорин, но Филипп не может расслышать. Тут явно проявляется дар Ариэля, потому что девушка от Аланмира находится тоже на приличном расстоянии, но, похоже, прекрасно всё понимает.       — Я по-хорошему завидую ему, — непроизвольно вырывается у Филиппа, и, видя, что Ульрих на удивление дипломатично молчит, давая высказаться, он продолжает: — Посмотри на него в двадцать и меня в тридцать. Он с гораздо большим умом распоряжается как своим временем, так и своим даром. У нас разница в десять лет, но почему мне сейчас кажется, что он мой ровесник? И что это мне есть чему у него поучиться?       — Ещё несколько месяцев назад ты считал его избалованным ребёнком, — бурчит Ульрих.       — Считал, — не спорит Филипп. И на какое-то время между ними устанавливается спокойное задумчивое молчание.       Аланмир, который, кажется, сегодня в каком-то излишне деятельном настроении и ищет способа выпустить свою энергию, уже упражняется в боях на кинжалах с Лорин. Филипп наблюдает — он стал делать это не так давно и чувствует, что ему будто многое надо наверстать, многие пробелы заполнить в знаниях об этом юноше и на самом деле о многом другом.       — У него была чертовски сильная мотивация, — мыслит вслух Ульрих. — Он долгое время был влюблён в человека старше себя и постоянно тянулся к нему, чтобы быть достойным. К тому же этот человек, — слово «человек» он произносит так угрожающе многозначительно, что Филипп подбирается, — постоянно ему говорил, что считает его кем-то незначительным и не слишком умным. Он стал тем, кем стал, благодаря и вопреки тебе, твоему отношению и твоей нелюбви. Возможно, было бы лучше и спокойнее для него, если бы этих его чувств к тебе не существовало, возможно, он был бы не настолько умелым, не настолько взрослым и мудрым, но он определённо был бы счастливее. Но, как говорится, что есть, то уже есть, смысла в этих обсуждениях нету.       Филипп какое-то время не знает, что сказать на подобные откровения, которые, чего греха таить, больно задевают что-то внутри. Не то чтобы друг сказал что-то неизвестное или не передуманное им раньше, но, сказанное вот так, это всё словно делается реальнее, ощутимее.       — На самом деле вы с ним до странности во многом похожи, — не звучит как утешение, но король вслушивается. — Оба ужасные трудоголики и упрямцы, оба крайне…темпераментные.       Филипп смеётся, не слишком радостно, но от души.       — Ты хотел сказать «вспыльчивые»?       — Да как угодно, — ворчит Ульрих, — вы оба, когда разойдётесь, просто напоминаете вырвавшуюся из-под контроля стихию. У вас слишком горячие головы. Ваше нынешнее «перемирие», помяни моё слово, недолговечно, даже при хороших отношениях вы будете грызться друг с другом, стоит только задеть важную тему и важный предмет.       — О, я знаю, — с удовольствием проговаривает Филипп так, словно предвкушает крайне приятное времяпрепровождение. Глава Легиона закатывает глаза. — Мне даже жаль, что всё, что я могу ему предложить — это искреннюю симпатию и братское чувство привязанности, что я не влюблён в него.       Сердце пропускает удар и внезапно начинает биться с оглушительной частотой, у Филиппа буквально закладывает уши, и он замирает каменным изваянием. Ульрих какое-то мгновение не замечает ничего подозрительного:       — Чувствам, конечно, не прикажешь, — тихо соглашается он, — но я считаю, что это глобальный просчёт вселенной, если…       Тут настороженная и всегда готовая чуйка телохранителя подаёт сигнал, и Ульрих с подозрением оглядывает друга.       — Что такое?       — Я не влюблён в него. Я не влюблён в Аланмира, — будто под гипнозом и не совсем осознанно повторяет тот.       — Да, мы это, кажется, выяснили, — ворчливо замечает в ответ мужчина и вдруг осекается так же неожиданно, как и его король, — о-о-о, — тянет он с внезапным озарением, — ого-го.       Филипп поворачивается к нему и смотрит совершенно сумасшедшими глазами: с такими глазами идут либо убивать, либо на смерть, не меньше.       — Я влюблён в Аланмира, — поражённо шепчет он, и в голосе его искреннего изумления ничуть не меньше, чем искреннего ужаса.       — Да-а-а, — тянет Ульрих, про себя тоже не определившись ещё с реакцией на подобные заявления, заставшие его врасплох, хотя, по идее, и не должны были. Разве не ясно было уже давно?       — Как, к дьяволу, я мог этого не заметить?       Ульрих смотрит с изрядной долей скепсиса.       — Ну, есть у меня парочка идей, скажем так. До тебя порой вообще многие вещи в человеческих взаимоотношениях туго доходят.       — Как это вообще произошло? — Филипп смотрит куда-то сквозь него, и явно ни ответы, ни соображения друга ему сейчас не важны. Словно очнувшись, мужчина резко переводит взгляд обратно на Аланмира, который ничего не подозревающим воробышком носится вокруг костра с каким-то обгорелым куском, нанизанным на палку — ребёнок, не более. — И что теперь делать?       Глава Легиона тяжко вздыхает и от души хлопает своего короля по плечу — Филипп по инерции делает несколько шагов вперёд от приличного толчка, но не возмущается.       — Помоги нам вселенная.

* * *

      Ульрих благоразумно решает не вмешиваться в отношения этих двоих — ещё чего не хватало к его заботам! Поэтому держится на расстоянии и издали наблюдает, делая про себя ставки: поговорит Филипп с Аланмиром сегодня или нет. Тот всё ещё выглядит так, словно не до конца верит в свои собственные чувства (что, откровенно говоря, не так чтобы удивительно после всех манипуляций Лии) и сосредоточенно переваривает свалившуюся на него новость. Смеяться со всей иронии происходящего Ульрих не спешит, ещё успеется, если всё благополучно разрешится. Аланмир во время непродолжительной разминки, в которой сам после крайне активного утра уже явно не нуждается, но всё равно начинает делать наравне с другими, только подошедшими членами Легиона, кидает вопросительные взгляды на Филиппа, тоже уловив какие-то странности.       А потом — и глава Легиона, к своему недоумению, понятия не имеет, как это произошло под его носом — они оба, и принц, и король, куда-то исчезают. Он не торопится бить тревогу только потому, что исчезли оба, да ещё и в крайне щекотливый момент, но обещает себе через полчаса развернуть масштабные поиски.       — Какого дьявола ты делаешь? — шипит Аланмир, которого буквально силой утаскивают с места стоянки и тренировки куда-то вглубь леса за руку. Хватка не то чтобы болезненная, но определённо сильная и какая-то целеустремлённая, поэтому вырываться с особым усердием юноша не пытается, любопытствуя, к чему бы это.       — Если тебе надо было срочно поговорить наедине, мог просто сказать, — для проформы пыхтит он, но втайне прикосновением к ладони просто наслаждается: несмотря на их вроде как улучшившиеся отношения, любовью к тактильным контактам Филипп не отличается, и получить от него прикосновения не так-то просто.       Его почти подтаскивают к какому-то дереву с широким стволом, судя по всему, к дубу, но заметить что-либо почти невозможно, потому что Филипп внезапно оказывается очень, очень-очень близко, почти вплотную приближая лицо, и Аланмир сглатывает, аккуратненько выворачивая всё-таки ладонь из чужой хватки.       — Ладно… — неуверенно и неизвестно с чем соглашается он. — К чему вообще это всё?       — Можно тебя поцеловать?       Юноша делает рваный вдох.       — Что?       — Мне надо кое-что проверить… Убедиться. Неважно. Можно?       — Ты с ума сошёл? — как можно спокойнее спрашивает принц, про себя тихо умирая точно от разрыва сердца.       — Нет, но чувствую, что скоро сойду со всем этим, — как-то слишком уже честно отвечает Филипп.       — Ладно… — тянет Аланмир, но продолжить уже не может, потому что его полураскрытых губ тут же касаются другие. Сначала это просто лёгкое прикосновение, оно могло бы быть даже непохожим на полноценный поцелуй, если бы они не обменивались одновременными судорожными вздохами.       И на какое-то мгновение он хочет воспротивиться, ибо какого дьявола вот так по-дурацки, без каких-то объяснений красть его первый в жизни поцелуй, но сдаётся под напором всё углубляющегося прикосновения слишком быстро. Филипп действительно целует так, словно от этого зависит судьба всего мира: напористо, пылко, ищуще, голодно. Кажется, неловкие попытки взаимного ответа им вообще полностью игнорируются и перехватываются даже с некоторой досадой. Только Аланмир пытается проявить немного инициативы, как в ход идут зубы, цепко и почти до крови кусающие нижнюю губу, и он снова теряет всякую концентрацию и силу воли. Только он пытается немного оторваться от чужих губ, чтобы хоть немного обрести опору под ногами, как вдруг в ход идёт язык, и юношу совсем уже размазывает безвольной массой в пространстве. В конце концов он только и может, что вцепиться в рукава кожаной куртки Филиппа и сжимать их всё сильнее и сильнее, до побелевших костяшек пальцев.       Голова кружится то ли от нехватки кислорода, то ли от избытка чувств, сердце готово грохнуться в очередной обморок, и, когда партнёр чуть отрывается от него, находясь всё так же близко, но хотя бы не касаясь его своими губами и своим дыханием, никакой осознанности в глазах Аланмира нет и в помине. Впрочем, у мужчины напротив этой осознанности тоже не наблюдается.       — Вот же дьявол, — шепчет поражённо Филипп, тоже слегка задыхаясь. Их прерывистое дыхание буквально друг напротив друга — единственное, что какое-то время нарушает абсолютную тишину осеннего леса. Кажется, даже природа почтительно-любопытно замирает, приглядываясь к происходящему. Аланмир неосознанно несколько раз сжимает ладони на запястьях, его удерживающих, но сам в это время смотрит, почти не моргая, на губы напротив, всё ещё слишком близко расположенные и заманчиво доступные. Поэтому кто же будет винить его в том, что он тут же, пользуясь растерянностью партнёра и его вроде как негласным разрешением, тянется обратно, вернуть прикосновение, испытать в этой ситуации полный спектр всех эмоций, ощущений и чувств. Где-то на задворках бьётся немного истеричная мысль: «Возможно, это один единственный раз, так уж надо взять всё, что можно, чтобы хватило, чтобы не жалеть потом…»       Отрываются друг от друга они только тогда, когда между ними пробегает первый несдержанный стон, а тела сплетаются настолько тесно, что единственной и крайне досадной в данной ситуации преградой становится довольно плотная одежда. Аланмира начинает неслабо потряхивать, и нарастающее возбуждение уже не то что скрывать не получается, но и игнорировать вряд ли получится. Судя по почти чёрным зрачкам Филиппа, его ситуация ничуть не лучше.       — Ладно, — с хрипотцой в голосе и диким блеском в глазах говорит Филипп, — судя по всему, я всё-таки в тебя влюблён.       Аланмир непонимающе моргает.       — И это, кхм, несколько меняет всю ситуацию.       Юноша прикрывает глаза и откидывает голову на ствол дерева, всё ещё загнанно и прерывисто дыша.       — Да ты издеваешься.       Филипп будто нехотя отодвигается немного от чужого тела, и Аланмир, к стыду своему, осознаёт, что на ногах почти не держится самостоятельно, они буквально подкашиваются.       — Я влюблён в тебя.       Принц не хочет издавать капризный хныкающий звук, но он совершенно невольно сам срывается с его губ.       — Я расслышал тебя и с первого раза, помолчи немного, ладно? У меня голова не соображает.       Мужчина с каким-то внутренним довольством хмыкает и неожиданно кладёт свою ладонь, большую, тёплую, не слишком изящную, но крайне надёжную на макушку принца, и аккуратно проводит по голове, ниже к шее с лёгким нажимом, буквально гладя. Аланмир поражённо распахивает глаза и смотрит с абсолютным неверием.       — Ты…       — Я чертовски сильно, оказывается, влюблён в тебя, — гораздо мягче в третий раз повторяет Филипп, и на этот раз в его голосе так много уверенности и убеждённости, что игнорировать реальность кажется уже невозможным.       — Как? — выдыхает вопрос Аланмир. — Как вообще…? С каких пор?       — Без понятия, — рука Филиппа легонько сжимается на шее юноши, а большой палец круговыми ласкающими движениями водит по мочке правого уха, — но осознал в разговоре с Ульрихом только что.       Он говорит это настолько спокойно и даже почти буднично, а у Аланмира тем временем на глаза наворачиваются предательские слёзы, которые он очень старается не показать. Ему могло бы почудиться, что это сон, но во сне Филипп никогда бы не стал признаваться ему вот таким дурацким способом, его фантазия не могла настолько подвести. Лишь в реальности его любимому человеку никогда дела нет до «всякой романтической хрени», если он считает нужным что-то кому-то сказать и выразить свои чувства, он так и сделает. Может быть, порой грубовато и не к месту, но в этом весь Филипп. И именно такое его поведение лучше всего остального свидетельствует о реальности происходящего. Аланмир вновь зажмуривается, чтобы прогнать влагу из глаз.       Молчание, повисшее словно мягким покрывалом над ними, не доставляет дискомфорта, они могли бы просто быть вот так очень и очень долго, не разговаривая и даже почти не двигаясь, просто вслушиваясь в дыхание друг друга, в немного рваный, но потихоньку успокаивающийся ритм сердец. Аланмир со всё ещё закрытыми глазами чувствует, как Филипп снова приближается ближе, и непроизвольно облизывает уже и так обветренные и чуть саднящие губы, слышит тихий смешок.       — Боюсь, если я поцелую тебя ещё раз, то не сдержусь и утащу отсюда в замок и в спальню.       — М-м, — то ли согласно, то ли несогласно мычит Ариэль. Разочарования в этом звуке всё-таки чуть больше, и король смеётся уже гораздо откровеннее, внезапно притискивая юношу к себе в крепкие объятия. Глаза принца тут же снова поражённо раскрываются, но он не делает никакой попытки освободиться: с какой стати, если уж все его мечты в одномоментье становятся явью?       — От тебя чем-то просто умопомрачительно пахнет, — задушенно сообщает Филипп куда-то в волосы Аланмира, посылая мурашки по шее и вниз по позвоночнику.       — Моя обычная туалетная вода, чего ты? — слабо доносится в ответ.       — Не знаю…. По-моему, я схожу с ума.       — Точно, — соглашается Аланмир, сам тем временем аккуратно поглаживая партнёра по спине, — всё произошло как-то слишком уж наскоком. Тебе и мне надо всё это переварить.       Филипп делает ещё один глубокий вдох носом, словно пытаясь забрать весь запах юноши себе, и тот слегка ёжится.       — Перестань так делать, ты не помогаешь.       — У меня сейчас гораздо более существенная проблема, чем мой сошедший с ума разум, — делится мужчина.       — Я знаю, у меня тоже, но ты всё равно не делаешь легче, — жалуется Аланмир. И его тут же внезапно отстраняют от тёплых объятий и даже немного отталкивают руками за плечи. В глазах напротив какой-то бешеный ураган эмоций, распознать которые не взялся бы никакой ясновидец.       — Как думаешь, может, нам устроить тогда дуэль? Раз уж мы всё равно на этой вашей тренировке?       Аланмир отзеркаливает чужую ухмылку и радостно, с каким-то внутренним облегчением хихикает. Потому что это замечательная мысль и идея, но очень вероятно, что такой замечательной её посчитали бы только они вдвоём. Он с бесшабашным предвкушением хватает Филиппа за руку и тянет прочь.       — Пойдём.       — Я имел в виду, где-нибудь здесь, — спорит король, но идёт следом более-менее покорно. — Ты хочешь устроить сцену?       — Не лишай народ такого зрелища, они мечтали увидеть вживую нашу настоящую дуэль слишком долго. Даже ставки делали, знаю из первых рук.       За время их отсутствия площадка, насколько хватало глаз, успела заполниться ещё большим количеством вещей, палаток, дополнительных костров и подвешенных котелков. И теперь уже все члены Легиона, создав себе импровизированные тренировочные площадки разного размера, очистив сырую осеннюю землю насколько возможно от листьев и грязи, разминаются, сражаются, оттачивают конкретные приёмы и движения, тренируют свои дары под чутким и бдящим руководством Ульриха, который появляется то в одном месте, то в другом. При этом, когда из чащи леса, буквально держась за руки, выходят Филипп с Аланмиром, он тут же оказывается возле них, окидывая внимательным и неодобрительным взглядом с изрядной долей волнения.       — Я думал, вы там убили уже друг друга.       Звучит не слишком убедительно, потому что какая-то насмешливая искра в глазах главы Легиона выдаёт его мысли насчёт того, чем именно его подопечные занимались вдалеке от посторонних глаз, и мысли эти, возможно, не так далеко ушли от реальности. Ах да, ну и, конечно, Филипп за версту чует ложь.       — Не думал.       — Неважно, — бросает Ульрих, — из поля зрения не исчезайте так.       — Что со мной может случиться, когда рядом Ариэль? — уточняет Филипп и с такой улыбкой смотрит на вышеупомянутого юношу, что Ульрих закатывает глаза и бурчит что-то вроде: «Вы будете просто невыносимы, чую», но более громко произносит лишь:       — Вы оба в любом случае не бессмертны. И либо не мешайтесь под ногами, либо присоединяйтесь нормально к тренировке.       Аланмир тянет Филиппа дальше, но тот всё-таки считает своим долгом оставить последнее слово за собой:       — Раскомандовался тут. Я тебе не подчиняюсь. Ариэль, кстати, уже тоже.       — Пока вы на тренировке Легиона, подчиняетесь. Так же, как и остальные.       — Пока мы… — начинает было король, но затыкается, почувствовав усилившуюся хватку ладони юноши. — Ладно, чёрт с ним.       И они уходят к одной из пустующих пока площадок, провожаемые любопытными и заинтересованными взглядами исподтишка. Тренировочные полянки, заботливо вычищенные, максимально выровненные и даже высушенные кем-то со стихийным даром, разбросаны по всему периметру прилегающей к лесу поляны. И именно здесь из года в год собирается на тренировку весь Легион.       — Сначала разминка, — бескомпромиссно заявляет Аланмир, стягивая с себя тёплый сюртук и аккуратно складывая его на подобие импровизированной деревянной скамейки, сделанной наспех из поваленного дерева. Под верхней одеждой юноши довольно лёгкая обтягивающая рубашка без пуговиц, без воротников, без каких бы то ни было узоров и непонятного грязно-болотного цвета — очередной элемент экипировки Легиона. У Филиппа в шкафу тоже есть вся экипировка члена Легиона, просто на всякий случай, но пользуется он ей откровенно редко, хоть и вызывает этим некоторое недовольство Ульриха: в обычной жизни он не будет носить военную форму, а на тренировке предпочитает быть одетым так же, как в ситуации, приближенной к реальной.       — Ты иногда даже звучишь как Ульрих, — насмешливо протягивает Филипп, тоже оставаясь в одной лишь лёгкой рубашке и присоединяясь без дальнейших возражений к разминке. Потому что…       — Получишь один раз дурацкую травму из-за того, что не делаешь разминку, тоже заговоришь как Ульрих, — ворчит, потягиваясь, Аланмир.       Да, именно поэтому.       Филипп замечает, что если большинство членов Легиона выполняет разминку в принципе по чёткому порядку и регламенту, то у принца она какая-то сильно импровизированная: он выполняет упражнения вразнобой и, такое ощущение, как настроение пойдёт. И если какое-то время он пытается повторять за ним, негласно принимая его лидерство в вопросах построения тренировки, то потом плюёт на эту идею, переключаясь на стандартную, вбитую в него почти с детства и доведённую до автоматизма разминку, которую выполняют обычно члены отряда: угнаться за мыслью Аланмира невозможно, и его порядок движений явно подойдёт не всем.       — С одной стороны, я согласен, — отвечает Филипп спустя какое-то продолжительное время, когда уже отказался от нелогичной цепочки упражнений партнёра и перешёл на более понятную систему Ульриха-Легиона, — с другой стороны, перед сражением или внезапным нападением у тебя не будет возможности делать разминку, твоё тело должно быть готово сразу.       — И оно будет, если регулярно и правильно тренироваться.       Филипп улыбается, потому что на самом деле знает, что его аргумент — не совсем аргумент, это разные вещи, но Аланмир, который принимает умный и независимый вид, стараясь казаться старше, чем на самом деле, и говорящий вот таким тоном, теперь вызывает какой-то неудержимый трепет внутри. Его бы зацеловать сейчас ещё раз, но мужчина сдерживается, догадываясь, что обстановка не слишком подходящая, с направленными на них десятками глаз, пусть не совсем посторонних, всё же мешающих. Поэтому тему он не развивает, вместо этого с любопытством интересуясь:       — Насколько я знаю, члены Легиона тренируются каждый день. Как ты умудрялся раньше, не знаю, сбегать из дома? Ты же не мог тренироваться с ними буквально каждый день? — и тут, словно сообразив что-то, с уверенностью добавляет: — Точно не мог. Я бы замечал тебя гораздо чаще тогда у нас. Мы, конечно, сталкивались иногда, но не настолько часто, чтобы я что-то заподозрил.       Аланмир смеётся.       — Не будь так самонадеян: когда весь Легион пытается скрыть моё присутствие, ты не сможешь что-либо заподозрить. Но, конечно, не каждый день, хотя через день я почти всегда был в королевстве Солнца и довольно успешно скрывался прямо у тебя под носом…       Звучит несколько…игриво, поэтому Филипп на шпильку не реагирует, лишь приподнимая бровь и встречаясь с глазами Аланмира. Мальчишка ухмыляется, склонив голову на бок, и выглядит безумно привлекательно. Неужели простое осознание своих чувств прорывает какую-то невидимую плотину, за которой долгое время томилось столько неоформленных желаний? Иначе откуда эта внезапная жажда близости, тактильного контакта, это внезапно уместное и не очень любование? Не получив никакой реакции от уставившегося на него Филиппа, Аланмир улыбаться перестаёт и смотрит несколько обеспокоенно.       — Всё в порядке?       Король мотает головой, словно сбрасывая с себя морок, и кивает:       — Хрень какая-то.       А юноша внезапно снова улыбается, на этот раз гораздо шире и искреннее.       — О, я знаю! У меня такая «хрень» была лет в тринадцать-четырнадцать. Потом привыкаешь, и уже не так ошарашивает.       Филипп не сразу осознаёт то, что на самом деле под этими словами даже не скрывается, а почти лежит на поверхности, а потому некоторое время смотрит немного непонимающе. Аланмир пожимает плечами, продолжая приседания, не считая необходимым что-либо объяснять, и почему-то именно это помогает дойти Филиппу до очевидного.       — Вселенная! — выдыхает он почти испуганно. — Да ты был тогда…ты хоть знаешь, как выглядел тогда? Ты был ребёнком!       Принц зыркает обиженно и откидывает вылезшую из косы прядку волос назад, но молчит.       — Ну серьёзно, Алан, я не мог бы обратить тогда на тебя внимание, ты был как… — он поспешно замолкает, понимая, что крутящееся сравнение хоть и вполне описывает ситуацию, будет очень неприятно услышать юноше, который и так надулся, глядишь, и лопнет от старания ничего не сказать обидного в ответ. Хоть иногда Филипп должен же играть роль взрослого в их паре, не так ли?       — Прости, я не хотел сказать ничего такого, просто тогда разница в возрасте действительно играла роль, — примирительно заканчивает он.       — А сейчас?       И по тому, как всё тело Аланмира напрягается, какими серьёзными и совсем-совсем взрослыми становятся его глаза, Филипп понимает, что этот вопрос его действительно волнует и беспокоит, и кто знает, как долго. Он прислушивается к себе лишь для формальности, просто чтобы убедиться в том, что уже и так знает, но Аланмир заслуживает предельно честного и обдуманного ответа.       — Сейчас — нет. Сейчас мне порой кажется, что мы ровесники, — второй раз за сегодняшний день фраза звучит как-то не так, и Филипп лишь слегка сжимает челюсть, а излишне чувствительный партнёр уже улавливает эти изменения.       — Ты что, соврал?       — Нет, — качает головой Филипп, — просто, наверное, подобрал неудачную формулировку. Или слишком сильно не хочу говорить, что порой завидую тому, чего ты добился в своём возрасте.       Аланмир наконец-то с облегчением смеётся.       — Я тебя умоляю! Ты потерял обоих родителей, в моём возрасте ты уже был единоличным правителем целого королевства, я даже представить не могу, сколько это головной боли и ответственности. А уж когда каждый второй родственник пытается тебя в этот момент прикончить и занять твоё место… — он качает головой. — Я бы давно свихнулся от такого напряжения. А ты, мало того что крайне успешно справился с ситуацией тогда, десять лет назад, так и за это время умудрился даже через помехи Лии, которая вставляла тебе палки в колёса на каждом шаге, добиться более-менее уверенного будущего для Солнца. Хотя были все предпосылки к тому, что королевство ждёт упадок на ближайшие несколько лет. Теперь, когда у тебя нет слишком ярых противников и Лии над душой…и головой, я думаю, всё будет только лучше, ты сможешь добиться всего, чего захочешь. И я тебе помогу. Всегда.       Филипп несколько смущённо хмыкает, но в глубине души не может не признать, что слова Аланмира приносят некоторое удовольствие и удовлетворение. Он часто слышал слова поддержки за прошедшие несколько лет от Дамира и короля Благомира и всегда был признателен за них, но, наверное, через какое-то время они начали казаться привычными, он и не думал, что просто получить признание от кого-то ещё, пусть и бесконечно пристрастного, будет настолько приятно. Хоть и не совсем честно, если подумать.       — У тебя несколько идеалистический взгляд. За эти десять лет, поверь, я совершал немало ошибок и не могу списать всё на влияние Лии. Я был преотвратнейшим братом, честно говоря, и мне предстоит, кто знает, насколько длинный путь, чтобы восстановить отношения с сёстрами. И этот период моего правления как короля напоминал какой-то нерегулируемый хаос, хотя я всячески старался его упорядочить. Десятки начатых, но неоконченных проектов, потерянные хорошие, преданные люди, разочарованные сторонники.       — Я не идеализирую, ошибки совершают все, особенно в твоём положении — кто бы их не совершил? Я просто хотел тебя поддержать, — бесхитростно заявляет Аланмир, широко улыбаясь до появления маленьких ямочек на щеках. — С самобичеванием ты прекрасно справляешься сам, нужен же кто-то, кто напомнит тебе о хороших достижениях в твоей жизни.       — Сейчас главным вашим достижением будет то, что вы вылетите с этой тренировки! — рявкает голос позади Аланмира так, что тот, державший равновесие на одной ноге, чуть не падает. — Это не разминка, а халтура, делом занялись быстро или кыш отсюда!       Выдав эту возмущённую тираду, Ульрих стремительно уносится к другой тренировочной площадке, оставляя на мгновение неуютное, напряжённое молчание.       — Чего это он? — удивляется Филипп, почти автоматически послушно возвращаясь к разминке.       — Да его точно кто-то до нас вывел, просто срывается, не обращай внимания, — машет рукой гораздо спокойнее отреагировавший на замечание Аланмир. — Кто-то сделал что-то глупое и поранился или типа того — Ульрих потом полтренировки ходит как злой медведь и рычит на всех.       Реальную тренировку они начинают с элементов рукопашного боя, не прибегая к помощи какого-то оружия и скорее приспосабливаясь, присматриваясь друг к другу. И очень скоро Филипп понимает, что на каком-то инстинктивном почти уровне по-настоящему немного знает о стиле Аланмира, о его особенностях в сражении, о его сильных сторонах и немного о его слабых. Стычки между ними воистину не прошли даром. Если брать грубую физическую силу и прямые удары, то тут расклад простой: Ульрих уделает всех разом и глазом не моргнув, а удар Филиппа будет очевидно сильнее удара Ариэля. Но под прямые удары принц не подставляется, используя в тренировочном или нет сражении на полную мощность свою природную и оттачиваемую годами гибкость и вёрткость. На его фоне Филипп представляет себя со своим лучшим другом кем-то вроде мощных и грозных, но несколько неповоротливых медведей. Он никогда не считал себя образцом грациозности, но на фоне этого маленького паршивца выглядит совсем уж чуть ли не смешно.       Когда Аланмир с еле уловимой и хитрой, но совсем не незаметной ухмылочкой вновь делает обманный манёвр, ловко уворачиваясь от шейного захвата, Филипп решает плюнуть на дурацкий кодекс чести. Между ними всегда работали, в конце концов, нечестные приёмы. Он перехватывает запястье юноши, когда тот уже почти дотянулся исподтишка до рёбер, и несильно скручивает, почти сразу отпуская. Он разгадывает ещё один обманный ловкий ход, и Аланмир, вместо того чтобы оказаться за спиной своего противника, внезапно обнаруживает себя в кольце его рук. Филипп не давит, даже почти не удерживает, лишь смеётся легко прямо в его ухо и оставляет лёгкий, едва ощутимый поцелуй куда-то в шею, чуть пониже мочки уха. Тем не менее даже такой незначительный жест заставляет дыхание юноши сбиться, а самого его бороться с желанием откинуть голову на чужое плечо и тем самым сдаться.       — Ты используешь свой дар, — тяжело дыша, бормочет Аланмир, но в голосе его не слышится ни укоризны, ни обвинения, ни реального возмущения. Он звучит почти любопытно и, может быть, даже немного восхищённо.       Филипп, не выпуская его из объятий, проводит носом по хрящику правого уха, спускается вниз по шее и утыкается куда-то в область ярёмной ямки, выдавая что-то похожее на согласный выдох. Аланмир расслабляется и оборачивает свои руки вокруг рук мужчины, которые держат его за талию, но не с целью оттолкнуть или разжать их, а будто с желанием сжать ещё крепче.       — У тебя хорошо получается, — тихо шепчет он. — Ты пробовал с кем-то ещё?       Филипп не может сдержать маленькую улыбку, даже не услышав, а почувствовав едва уловимые ревнивые нотки в голосе.       — А ты ревнивец, не так ли?       — Я не…       — Да ну?       Аланмир делает глубокий возмущённых вздох и для убедительности качает головой.       — Очаровательно, — сообщает всё ещё его шее Филипп, но потом неохотно отстраняется. — Ульрих идёт. Давай сделаем вид, что усердно тренируемся, не хочу снова попасть под раздачу.       Ариэль тихо смеётся, но послушно переключается в режим серьёзной тренировки.       — Ну серьёзно, ты тренировался на ком-то ещё?       Заблокировав несколько ударов, Филипп всё-таки пропускает один незначительный в бок и потому отвечает, слегка кряхтя.       — Не… нет. На самом, кхм, деле, я только сейчас понял, как можно использовать свой дар в сражении. Я не рисковал использовать его раньше… Ну, сам понимаешь.       Аланмир улыбается, потому что — да, он действительно понимает, он действительно знает дар Филиппа и путь его развития, кажется, не хуже самого носителя дара. Это заставляет почти надуваться от гордости как воздушный шарик, ощущение очень приятное и согревающее. Король хмыкает.       — Добился чего хотел?       Не улавливая в вопросе ни злости, ни провокации, принц широко улыбается и уверенно кивает.       — Почти.       — Эй, чего ещё тебе надо, ненасытное чудовище? — этот вопрос Филипп уже задаёт с маленькой долей возмущения и перехватывает левую руку партнёра, чтобы успешно заблокировать его следующий удар.       — Не знаю, дай-ка подумать… — притворно задумывается Аланмир, отскакивая подальше и делая вид, что не замечает подкрадывающегося со спины к Филиппу Ульриха.       Король хмурится и смотрит со всё возрастающим подозрением, но смотрит на Ариэля, и на какое-то мгновение последнему кажется, что его маленький эксперимент потерпит крах, потому что Филипп не успеет вовремя сообразить и понять, в чём дело. Его дар всегда был чем-то эфемерным, основанным на интуиции и догадках, правильном трактовании внутренних ощущений, для чего нужна мало того что известная доля самоконтроля и доверия к самому себе, так ещё и в некотором роде тонкая душевная настройка. Филипп, честно говоря, обладает в достаточной степени только первым качеством, потому и дар часто играл и, наверное, продолжает играть с ним как кошка с мышкой, больше мешая, чем реально помогая. Аланмир искренне хочет это изменить.       А потом Филипп так резко пригибается вниз и уходит в сторону, оставляя Ульриха лишь глупо стоять с занесёнными руками над буквально пустым местом, что принц, не сдержавшись, издаёт восторженный вопль, на который тут же оборачиваются чуть ли не все члены Легиона.       — У тебя получилось!       Король кособоко ухмыляется, откидывая со лба налипшие волосы и зачёсывая их назад, небрежно пожимает плечами:       — Я не сразу понял.       — Главное, что понял! Он понял, — Аланмир в восторженном порыве бьёт кулаком Ульриха в плечо, и тот смотрит на него немного снисходительно, словно на ребёнка, впервые попробовавшего леденец, но и любопытно.       — Ты использовал дар?       Филипп кивает.       — Мы раньше почти никогда не использовали твой дар в тренировках, — аккуратно намекает-замечает Ульрих. — Я рад, что ты открываешь его новые грани. Пусть даже к этому тебя кое-кто всё-таки подтолкнул.       Его красноречивый взгляд в сторону Аланмира не мог быть ещё более говорящим, и принц тут же начинает оправдываться.       — Ты тоже часто ему об этом говорил, так что в этом не только моя заслуга.       Перекидывание лавров друг другу как горячих пирожков могло бы продолжаться ещё какое-то время, но их вовремя прерывает подошедшая Диана в мужской рубашке, закатанной на руках до локтя, и коричневых тренировочных брюках Легиона. Если бы кто-то спросил присутствующих, как девушка сегодня выглядит, пожалуй, получил бы обескураживающие в своей разнице ответы. Аланмир, наверное, сказал бы, что сегодня Диана почему-то очень похожа на Софи и даже улыбается почти как та. Ульрих бы сказал, что девушка сегодня хорошо себя показывает, а её новая короткая стрижка очень удачно делает её похожей на мальчика в некоторых моментах и позволяет не отвлекаться на растрепавшуюся причёску. Филипп заметил бы, что всё ещё видит в чертах Дианы Аланмира-Ариэля и эти длинные волосы слишком уж похожи, а потому, чтобы не словить непонятных ассоциаций, он старается не смотреть на неё слишком пристально.       — Глава, проведём групповую тренировку?       — Не вопрос, — быстро включается Ульрих в режим главного тренера. — Кто готов? Какие предложения?       — Я, Колин, Фред и Брендон считаем, что можно было бы попробовать расклад «весь Легион против Филиппа и Аланмира».       Филипп мог бы возмутиться бесцеремонностью подобного предложения и насмешкой, скрыто вроде бы содержащейся в нём, но его останавливает та будничность и обыденность, с которыми это предложение было озвучено. Он бросает быстрый вопросительный взгляд на стоящего рядом Аланмира, поднимая бровь.       — Мы часто так делаем, — тут же поясняет для него юноша. — В разных раскладах, но типа Легион против меня одного. Это полезно, — и ухмыляется с искоркой воодушевления во взгляде, — и обычно очень эпично!       Филипп никогда подобных тренировок не видел, что понятно с учётом того, что Ариэля от него фактически прятали, но представить себе масштаб подобного тренировочного сражения он может. Дар Аланмира, ещё не до конца развитый, уже довольно смертоносен, против не сильно одарённых боевыми талантами людей он слишком очевидно выйдет победителем. Но в Легионе очень много действительно полезных в сражении даров, потому король предполагает, что расклад близится к «пятьдесят на пятьдесят». Он почти моментально прокручивает в голове варианты нападения и защиты с той и другой стороны.       — Кто-то выходит победителем чаще?       — Неа, скорее, пятьдесят на пятьдесят.       — Это интересно, — заключает Филипп, — но, боюсь, я в таком раскладе буду для тебя лишним балластом.       Диана и Ульрих смотрят на своего короля с одинаково удивлёнными лицами, но тот их игнорирует, обращаясь исключительно к своему партнёру.       — Получится ведь сражение даров в большей степени, а мой дар пока ещё не пригоден для использования на таком количестве людей, я буду путаться и могу неправильно распознать сигналы. Без дара же я, конечно, что-то из себя ещё представляю…       — Сказал один из лучших воинов четырёх королевств, — бормочет Аланмир.       — …но не против почти пятидесяти тренированных членов Легиона, сам понимаешь.       — Успокойся. Это просто тренировка, она для того и нужна, чтобы оттачивать наши дары. И, раз уж ты взялся наконец за собственный, самое время тренировать его в полевых условиях, — высказывается Ульрих, смотря на них с каким-то внутренним подозрительным ожиданием. Филипп сдерживает детский и неуместный порыв показать ему язык.       — Пошли, — уверенно хлопает его по плечу Аланмир. — Надерём им задницы! Я чую, что удача сегодня на нашей стороне.       Диана фыркает, но предусмотрительно молчит. Ульрих закатывает глаза.       — Так, на этот раз без меня, — с долей мрачности замечает он: непонятно, то ли ему жаль пропустить участие в такой тренировке, то ли просто настроение вконец испортилось. — Хоть кто-то должен со стороны проконтролировать это безобразие. Отойду подальше. Тебе удачи, — добавляет Ульрих со смешком, тоже хлопая Филиппа по плечу с такой силой, что тот почти чувствует, как подошва его сапог проваливается сквозь землю. Иногда сила его друга реально пугает, а неизвестные до конца её масштабы заставляют быть настороже.       — Общий сбор, — произносит рядом Аланмир не громче обычного, однако же к ним, кажется, оборачиваются все члены Легиона, рассредоточенные по долине, и прекращают свои занятия, подтягиваясь к условному центру во главе с Филиппом и Аланмиром.

* * *

      Видя, как Диана утаскивает Колина, Фреда и Брендона чуть подальше, Филипп задаёт интересующий его вопрос:       — У тебя обычно есть какая-то стратегия? Я, честно говоря, пока плохо представляю себе это ваше действо. Мне то кажется, что ты должен всех уложить сразу — и всё. То кажется, что их слишком много, и, если вы тренируетесь так, у них явно есть какой-то козырь против твоих атак, не так ли? Но в таком случае как ты можешь выстоять против них всех?       — Да-а-а, — смеётся Аланмир, — тут, на самом деле, не всё так просто, мы занимаемся вместе годами, поэтому, конечно, то, что срабатывало в самом начале у них и у меня, уже не работает. Тогда у нас подобные сражения действительно заканчивались, едва начавшись. Но я потом тебе расскажу. Сейчас давай основное. Ты знаешь, у кого какие дары?       Дождавшись сосредоточенного кивка, он продолжает.       — Их козырь — это по большей части Брендон. В раскладе «Легион и я» совсем не все реально принимают участие, хотя иногда кто-то что-то выкидывает такое, чего я не ожидаю, и тогда победа оказывается в их руках.       — Подожди, стихийник, правильно?       — Да, воздух.       — Я тоже думал как раз на него: разве Брендон не может уложить тебя точно так же, как ты его? Это не превращается у вас просто в игру «кто быстрее»?       — Иногда превращается, — улыбается беззаботно Аланмир, — но кто сказал, что игру тут же нельзя начать заново? На самом деле при лобовых атаках я быстрее. Поэтому первое, что делает Брендон — создаёт вакуумный купол вокруг своих, чтобы мои звуковые волны не могли ни до кого из них дойти.       Филипп мгновение переваривает эту информацию, всё кажется логичным, но немного нереальным.       — Я не знал, что он такое может.       — О, он может! Но плюс в том, что это крайне энергозатратное действие, и он не может делать буквально больше ничего со своим даром.       Пока остальные члены Легиона что-то активно обсуждают между собой и вроде бы даже спорят в отдалении, Аланмир хватает Филиппа за руку и утягивает к стоявшим в сторонке и вяло что-то грызущим лошадям. Смысл их присутствия до короля начинает доходить только сейчас.       — Мы что, будем верхом? Тут всего пара лошадей.       — Мы будем, они — нет. Раз мы не обговорили дополнительные детали, сценарий будет наш обычный: мы с тобой оказываемся в засаде, когда путешествуем куда-то верхом.       В ответ на скептично поднятую бровь Аланмир оправдывается:       — Ну, иногда же ты путешествуешь верхом.       — Не с одним членом Легиона, а как минимум с несколькими.       — Это гипотетическая ситуация.       — Очень маловероятная гипотетическая ситуация.       — Зато если ты в такой ситуации справишься, гораздо спокойнее себя будешь чувствовать в обстановке, когда обстоятельства гораздо лучше и на твоей стороне.       Крыть особо нечем, поэтому Филипп пожимает плечами, отвязывая выбранную гнедую лошадь, которая по виду чуть более остальных настроена на какое-то действие, а не на ленивое потряхивание хвостом.       — Вы не боитесь угробить бедных животных? — решает он озаботиться более насущной проблемой, хотя и не так чтобы сильно беспокоится на этот счёт: бессмысленной жестокостью к животным неизвестен никто из присутствующих, зато многие известны своим мягким и сострадательным характером, значит какие-то меры предосторожности они всё-таки используют.       — Не, с ними всё в порядке будет, обе стороны должны следить, чтобы животные, не только лошади, кстати, не пострадали. Во время наших тренировок ни одна лошадь не была ранена…смертельно.       — Ага?       — Совсем небольшие ранения были. Прям маленькие. И Малакай с ними отлично справляется даже без привлечения целителя животных.       Филипп не пытается скрыть мягкую улыбку, глядя на какого-то взволнованного и вроде бы даже немного нервничающего Аланмира.       — Ты оправдываешься словно перед учителем, я же ни в чём никого не обвиняю. Я прекрасно знаком с методами Ульриха и считаю их, самое главное, крайне эффективными. Вы тренируетесь определённым образом уже очень давно и также давно стоите на страже нашей семьи, не позволяя случиться ничему плохому, разве вправе я делать какие-то замечания, в самом деле?       Голос его звучит скорее иронично, но при этом глаза, не отрываясь от глаз напротив, смотрят предельно серьёзно. Аланмир тут же смущается и, пытаясь отвязать лошадь себе, как-то умудряется запутаться в несложном узле, привязав его ещё туже к дереву. Лошадь смотрит с некоторым скепсисом на проводимые манипуляции, но стоит смирно и молчит, почитая это за лучшее. Чтобы не пользоваться замешательством юноши ещё больше, Филипп отвлекает его дальнейшими расспросами.       — Разве они сейчас не прорабатывают стратегию?       — М-м.       — Ты подслушиваешь?       — А, нет, — качает головой Аланмир, немного придя в себя и отвязав наконец свою лошадь, и уводит её и Филиппа с его гнедой ещё дальше, не останавливаясь ни через тридцать метров, ни через сто. — У нас уговор. Если бы я знал об их планах, всё могло бы закончиться очень быстро, а это неинтересно, да и бессмысленно. До условного сигнала мы не используем свои дары. Так ещё до начала сражения Колин мог бы просто убедить меня сдаться, и всё — тренировка окончена.       — Логично. Ладно, давай дальше, — лицо Филиппа становится всё более ожесточённым, деловым и сосредоточенным, и Аланмир соврал бы, если бы сказал, что такое выражение любимого лица не вызывает внутренний трепет и восхищение, он поспешно прячет улыбку, вполне естественно потирая нос, будто тот зачесался. — Их цель?       — Захватить или условно убить тебя.       — Прелестно, — хмыкает Филипп, — так и веет ностальгией. И кто-то играет обычно мою роль, раз так?       — Ну, не всегда. Часто Ульрих: вы с ним примерно одинаковы в боевых навыках. Иногда мы просто разыгрываем сценарий, при котором ты уже условно без сознания, и у меня пытаются забрать твою бездыханную тушку.       Филипп на мгновение даже теряет дар речи, и дело тут не в даре Аланмира.       — Да вы… Это, чёрт возьми, настоящее оскорбление! Я ни разу в своей жизни не терял сознание, как какая-то… какой-то… Да неважно, никогда. Что это за гипотетические ситуации у вас такие?       Принц хихикает, но улавливает в голосе Филиппа отголоски настоящей обиды и считает нужным пояснить:       — Это скорее просто некий пережиток не такого далёкого прошлого. Мы стали так тренироваться, чтобы как-то укротить мой дар, чтобы он не представлял такой угрозы для всех окружающих, чтобы я лучше научился его контролировать. Ну и, откровенно говоря, чтобы понять, кто сможет меня остановить в случае…неблагоприятного исхода и как. Находиться рядом со мной на первых порах было опасно, я никого не хотел подвергать такому риску, поэтому мы просто закрывали глаза на нереалистичность ситуации, когда я сражаюсь в одиночку против настолько талантливого отряда. Это помогло в конечном итоге всем нам стать сильнее и, я надеюсь, опытнее.       — И сейчас рядом с тобой находиться опасно? — поддевает Филипп с ухмылкой, хватая идущего чуть впереди Аланмира за руку и резко притягивая к себе с такой силой, что тот ойкает и чуть не падает, утыкаясь носом в плечо мужчины.       На какое-то время они просто замирают в полуобъятии, и кажется, будто весь мир и все звуки в нём замирают тоже. Юноша тихонько вздыхает и тянется руками обнять за шею, не отрывая лица от куртки Филиппа, а потому у него выходит немного задушенное:       — Очень, очень опасно.       — Я учту, — серьёзно, но с намёком на улыбку, которую всё равно не видит, но может почувствовать в интонациях Аланмир, говорит мужчина и притягивает юношу за талию ближе и крепче, утыкаясь носом куда-то ему в ухо.       Им позволяют спокойно насладиться объятиями и тихим, сейчас спокойным стуком сердец друг друга всего несколько мгновений, когда сильный, совершенно выбивающийся из сегодняшней погоды порыв ветра чуть не сбивает их с ног. Аланмир, прикрывший глаза, поспешно их открывает.       — Ох, мы начинаем. Я даже особо не успел ничего рассказать.       — Сориентируемся по ходу дела.       Филипп, в отличие от Ариэля, возвращается в сосредоточенное и настороженное состояние гораздо быстрее, аккуратно отрывая юношу от себя и глядя ему в глаза с уверенной нежностью.       — Потом. Давай всех уделаем, и потом я заберу тебя домой.       В этих словах столько чувственных скрытых обещаний, столько нетерпеливого ожидания и вполне определённого намерения, что Аланмир покрывается мурашками с головы до ног, задерживая дыхание. Целомудренный поцелуй в лоб — и Филипп отходит на расстояние вытянутой руки, с видимой неохотой разрывая прикосновение.       — Да, — кивает яростно принц, — точно.       И кони несутся во весь опор, словно заразившись решительностью, воодушевлением и удалью своих временных всадников, прямо навстречу заготовленной ловушке.