Ариэль

      До начала зимы они не оказываются в одной постели ни разу и ни разу не заходят дальше очень горячих, глубоких, каждый раз настигающих внезапно поцелуев и такого же горячего, далёкого от невинности петтинга в любом укромном уголке, который удаётся найти. Филипп, однако же, понятия не имеет, почему всё складывается именно так, он был уверен, что и их обоюдное желание, и их темпераменты так или иначе поспособствуют крайне быстрому сближению в интимном плане. Но им периодически, словно назло, начинают мешать то обстоятельства, то люди, то какая-то несвойственная Аланмиру нерешительность, то внутренние сомнения и вопросы с обеих сторон. Филипп в итоге знает практически наизусть расписание каждого дня принца, а ещё знает, что почти всё тело партнёра представляет собой настоящую эрогенную зону: где ни поласкай, всё вызывает бесконтрольную дрожь и слабость в ногах. Он даже как-то удивляется вслух, как с такой чувствительностью можно оставаться настолько тактильным человеком. Ответ ударяет в голову хлеще алкоголя, заставляя увлечь в очередной глубокий и жадный поцелуй. «Я так реагирую только на тебя».       Филипп узнаёт больше о пресловутых Родственных Душах с большой буквы, на самом деле, узнаёт почти всё, что можно найти в доступных источниках. Помечает эту информацию как «с приоритетом низкой важности» и выметает из головы за ненадобностью: Аланмир всё равно запомнит самое необходимое, если что.       Он встречает после долгих-долгих лет молчания свою фею-крёстную. Встреча выходит…очень молчаливой и неловкой. Но начало положено, потому что вторая не заставляет себя долго ждать, хотя почти не отличается от первой. На третьей Филиппу молчание надоедает, и он фактически нарывается на ссору: у Алессии появляется возможность выплеснуть всю свою накопившуюся обиду, злость и раздражение, а у короля…ну, у него во всяком случае появляется возможность что-то сделать.       Аланмир исподволь, незаметно и мягко пытается помочь Филиппу наладить отношения и с сёстрами. Всю картину портит только Орлик, который начинает ошиваться вокруг подозрительно часто, чем приводит в восторг (непонятный) Софи и Ариэля в придачу. Филипп не может разобрать, кого ревнует к этому лощёному сынку водного князя — сестру или своего жениха — да и всё равно, Орлик ему просто не нравится.       В королевстве Мира его снова, как будто ничего и не было, ждут как дома, в семье, при этом никто — ни Благомир, ни Милада, ни старшие принцы — не заводит с ним разговор о взаимоотношениях с Аланмиром. Филипп делает пометку в голове уточнить у маленького паршивца, что такого тот сказал или сделал, чтобы заставить всех игнорировать их явно изменившиеся отношения, как невидимку.       Узнавать об Аланмире всё больше и больше, проникать в его жизнь, в его дни оказывается очень легко, просто и естественно. Ариэль — это та яркая, незамутнённая и чистая творческая энергия, которую сдержать невозможно и которой очень много всегда и везде. Юноша всегда на виду, всегда заполняет всё пространство и сердца всех людей вокруг, но тогда, когда хочет этого. Филипп достаточно быстро знакомится с другой стороной вечно энергичного принца — тихой, уютной, спокойной, той стороной, которую он показывает лишь самым близким людям, тем, с кем чувствует себя в безопасности. И так же быстро приходит понимание: вся кипучая энергия Аланмира — это ещё и щит от всего, что может ранить: от косых взглядов, от пренебрежения, от нелюбви и порой даже от ненависти. В этого юношу оказывается слишком легко влюбиться, Филипп с горечью думает о том, что, возможно, раньше отталкивал его именно потому, что в глубине души знал: подпусти Аланмира ближе — и обратного пути не будет.       Какие-то вещи остаются неизменными: Златомир всё так же большую часть времени ходит в своей форме целителя и пропадает в лечебнице или в Академии Целителей круглые сутки, Дамир и Благомир составляют идеальный тандем правителей, в королевстве Мира всё так же любят традиции и королевскую семью (и то, что один из представителей этой семьи внезапно оказался сиреной, то есть человеком без преувеличений с довольно-таки опасным даром, кажется, впечатляет всех, но совсем не так, как ожидалось — Аланмира начинают обожать ещё больше, делая почти что талисманом Мира), Легион продолжает быть самым тренированным и смертоносным отрядом четырёх королевств, а Филипп остаётся правителем Солнца даже после проведённого в королевстве Референдума и заседания Совета о сложении с себя полномочий. Надо сказать, что после всех перипетий и волнений в королевстве Солнца резко уменьшается количество людей, жаждущих занять престол, особенно в такое непонятное и нестабильное время. Даже если кто-то недоволен Филиппом, они не спешат ни заявлять об этом слишком громко, ни в открытую собирать сторонников. Аланмир серьёзно предупреждает, что будет держать «ухо востро», что в его устах можно понимать буквально: «Я буду знать о любых попытках затеять какую-то гадость, которую против тебя замышляют».       Зима тоже наступает неизменно и ожидаемо вместе с первым снегом, который больше напоминает ледяной дождь или мелкий град и за сутки покрывает все дороги, прилегающие к замку Мира, тоненькой ледяной корочкой. Теплолюбивый Аланмир сбегает в Столицу Солнца, куда зима ещё не добралась, чтобы начать подготовку к очередному Зимнему Фестивалю хотя бы на начальных этапах. Они с Филиппом вроде как живут на «два дома», никак не обсуждая это и не загадывая на будущее, оба будто тщательно, выверенными движениями обходят эту тему стороной, словно какое-то непонятное, а от того кажущееся опасным, животное. Прямолинейный и не выносящий всякой неловкости Филипп на этот раз терпеливо ждёт, потому что на Зимнем Бале в королевстве Мира планирует разрешить все вопросы раз и навсегда. В конце концов, он решил почти сразу после признания собственных чувств, что Аланмир заслуживает грандиозного и запоминающегося предложения руки и сердца, тщательно подготовленного и спланированного, в один из самых важных дней в году, чтобы предложение вышло красивым, знаковым, символичным и трогательным. Даже если Филипп считает себя большим нелюбителем широких и публичных жестов, ради Аланмира он готов отступить от своих предпочтений в тот момент, когда это действительно важно. Ну и не в последнюю очередь он думает о том, как сам реагировал на признания и предложения юноши, сделанные не только от всего сердца, но ещё и ровно так, как предпочёл бы сам Филипп: наедине, в самой обычной обстановке и настолько просто, насколько это вообще возможно. Жаль, нельзя вернуться назад во времени и ответить сразу «Да».       Поэтому, чтобы как-то ещё и загладить, смягчить, вылечить нанесённую обиду, он придумывает План. В который посвящает всех членов Легиона, но больше никого, в конце концов, этих ребят достаточно не только для того, чтобы защитить королевскую семью в любой ситуации, но и для того, чтобы сделать любое грандиозное по масштабам представление. Ульрих косится как-то странно и что-то недоговаривает, но Филипп его игнорирует: с развитием дара появилось чёткое понимание того, что он не всегда может и должен заставлять других говорить правду и раскрывать все секреты. Простая истина, но почему-то только сейчас переставшая вызывать дикое раздражение на миропорядок вокруг.       В один из самых обычных вечеров, возвращаясь из своего кабинета и проходя мимо музыкальной комнаты Аланмира, Филипп слышит мягкую, успокаивающую мелодию и улыбается: если принц сейчас здесь, значит, скорее всего, останется на ночь. «На ночь» всё ещё означает в одном замке, но в разных постелях, даже в разных комнатах, что Филиппу, честно говоря, хочется уже поскорее исправить. Он сделал бы это давно, если бы только не чувствовал странных необъяснимых сомнений Аланмира, которые несколько сбивают с толку и беспокоят. «Пожалуй, — думает Филипп, — сегодня можно попробовать поговорить об этом».       Он неуверенно останавливается возле двери, зная, насколько иногда его неожиданное присутствие может сбить музыканта с его потока, особенно если тот сочиняет что-то новое. Мелодия кажется простой и очень знакомой. «Какая-то колыбельная», — пытается вспомнить Филипп, когда неожиданно понимает, что звуки эти явно издаёт не пианино и не скрипка — два самых любимых и основных инструмента Ариэля. Пока он выбирает между тихим стуком в дверь и аккуратным незаметным вторжением, в комнате замолкает флейта, раздаётся тихий смешок и громкое: «Заходи!»       Улыбка Аланмира, когда-то не вызывающая ничего, кроме раздражения, сейчас оказывает поистине исцеляющее воздействие в любой ситуации: устаёт ли Филипп после рабочего дня, раздражён ли на кого-то или мучается от головной боли. Он почти уверен, что Златомиру вместо дурацкого изучения дара сирены (во время которого, на взгляд мужчины, тот проводит слишком опасные эксперименты на его возлюбленном и своём собственном брате) стоило бы изучать улыбку Ариэля. Может быть, в ней действительно кроется что-то сродни дару исцеления.       Ну, возможно, он просто слишком влюблён.       — Привет, — тихо шепчет Филипп, наклоняясь к сидящему на ковре юноше в домашних лёгких штанах и свободной рубашке с закатанными до локтя рукавами. Дарит поцелуй, потом ещё один, чуть более глубокий, потом не выдерживает и аккуратно толкает полулежащего уже юношу совсем на пушистую поверхность собственноручно когда-то выбранного кремового ковра. Аланмир смеётся, чуть задыхаясь от интенсивных поцелуев, смотрит так открыто и жаждуще, что никаких сомнений в ответном желании и возникнуть не может, но умудряется при этом как-то втихомолку и аккуратно убрать подальше красивую лакированную чёрную флейту. Филипп улыбается: эти маленькие, но до безобразия очаровательные привычки Ариэля, его пиетет перед любыми музыкальными инструментами, его мягкость, плавность, аккуратность и какая-то тягучесть — всё, что составляет образ юноши — заставляют влюбляться в него всё больше и больше.       Они отрываются друг от друга спустя не менее получаса и ещё какое-то время лежат в ворохе одежды, обмениваясь ленивыми удовлетворёнными поцелуями и ласковыми прикосновениями. Звук, который сейчас удалось извлечь из Аланмира на пике удовольствия и никогда ранее не слышимый Филиппом, заставляет того лениво перебирать в уме коварные планы по доведению юноши до такого состояния вновь. Возможно, на этот раз всё-таки в мягкой и удобной постели, которая не будет неприятно колоться ворсом в самых нежных местах. Филипп, перебирая пальцами длинные, растрепавшиеся волосы Аланмира, бросает аккуратный взгляд на юношу, размышляя, стоит ли начинать сейчас серьёзный разговор, но, натыкаясь на прикрытые глаза и умиротворённое дыхание почти что спящего возлюбленного, разбить уютную и комфортную атмосферу не решается.       — Не знал, что ты играешь на флейте, — тихо замечает он со смешком, находя ни к чему не обязывающий, но всё-таки любопытный ему предмет разговора. Один глаз Аланмира лениво приоткрывается, окидывает насмешливым взглядом чуть нависшего над ним Филиппа и закрывается снова.       — Я два года уже учусь по этому направлению.       — И ты когда-то играл так, что я мог тебя видеть? — тянет с сомнением мужчина. Не то чтобы он не мог не заметить чего-то, но себе самому он давно признался, что за Аланмиром вольно или невольно следил очень пристально ещё до того момента, когда они вроде как официально стали парой. Не то чтобы они официально стали. Точнее, официально они стали раньше, чем стали …официально.       — Нет, — смеётся юноша, снова открывая глаза, лениво потягиваясь и усаживаясь на пол, скрестив ноги. Он даже не думает прикрыть свою наготу чем-то, восседая на полу так, словно в лучших своих одеждах сидит на троне, чем дезориентирует Филиппа окончательно: тот сначала слегка теряется в своих мыслях, потом заворожённо прослеживает все изгибы потягивающегося и подвигающегося к нему тела и, конечно, уже забывает, о чём спрашивал мгновение назад и на какой вопрос получил ответ.       Широкая улыбка принца медленно превращается в мягкую и едва уловимую, и они на долгое мгновение теряются в пространстве и времени, просто смотря друг другу в глаза. Аланмир нарушает этот момент между ними, придвигаясь ещё ближе и утыкаясь Филиппу лицом куда-то в шею, притискиваясь всем телом так, будто хочет впитать в себя.       — Как же сильно я тебя люблю, — шепчет он приглушённо. А Филипп судорожно сглатывает, сжимая крепче юношу в объятиях, и думает по себя: «Разве не я сейчас должен был это сказать?» Между ними не повисает неловкая тишина в ожидании ответного признания, но Аланмир всё равно как-то слишком быстро отстраняется после произнесённых слов и начинает, почти тараторя:       — Флейта, да… Это, на самом деле, глупо немного, — издаёт нервный смешок и наконец тянется за своими отброшенными в сторону штанами, — когда я учусь на чём-то играть, я не люблю, чтобы кто-то слушал, ну, знаешь…неидеальные мелодии, неидеальное исполнение. Поэтому фактически никто, кроме преподавателей и моих сокурсников, не слышал, как я играю на флейте. Я хотел выступить с соло на Зимнем Фестивале.       Филипп пережидает лёгкий спазм в мышцах рук, с грустью думая о том, что злосчастная флейта внезапно оказывается как для него, так и для принца лишь прикрытием для того, о чём действительно хочется поговорить. Но он не указывает с раздражением на это Аланмиру, как сделал бы ещё год назад, лишь улыбается мягкой успокаивающей улыбкой, зная точно: его партнёр всё поймёт и так. Они поговорят, когда оба будут готовы.       Впрочем, этот вечер оказывается окошком в новую степень доверия между ними: Аланмир в конце концов оказывается в постели Филиппа. Может, не совсем так, как того жаждут оба, но во всяком случае близко к этому. Потом юноша спишет случившееся на свою усталость после сложного дня, а Филипп ничего ни на что не спишет, он просто будет рад, что всё случилось тогда, когда должно было случиться.       Во время ужина король с некоторым беспокойством наблюдает за чуть ли не спящим над тарелкой Аланмиром. Тот иногда, особенно после изнурительных тренировок Легиона, следующих за каким-нибудь непростым днём в Академии, идущим после или до какой-нибудь генеральной репетиции, бывает в таком полусонно-невменяемом состоянии, словно готов уснуть даже стоя, но каждый такой раз невольно заставляет Филиппа напрягаться. Однако больше он не вмешивается, достаточно того раза, когда решил поговорить с Ульрихом насчёт интенсивности и необходимости тренировок с Аланмиром — разнос получил и от Ульриха, и от Аланмира, хватило, больше влезать в это дело он не будет. Но некоторое незыблемое неумение маленького принца распределять нагрузку — как физическую, так и эмоциональную — его всё равно, конечно, не может не беспокоить. Он без удовольствия вспоминает о том, что сам когда-то считал юношу лежебокой, который спит до полудня и ленится слишком много, и сейчас с тревогой думает, могли ли его слова также наложить некоторый отпечаток на распорядок дня возлюбленного. «Я бы тоже спал до полудня и дольше, если бы ложился чёрт знает во сколько», — мысленно пинает он прошлого себя и отодвигает от Аланмира недоеденную кашу с фруктами.       — Так, хватит мучить и себя, и меня, и еду, — решает он, — пей чай и пошли спать.       — Мне ещё надо… — вяло начинает спорить принц.       — Всё, что надо, определённо и точно потерпит до завтра. В таком состоянии что, скажи на милость, ты способен сделать нормально?       — Мно-о-ого чего… — заговорщически тянет юноша, улыбается сыто и довольно и отпивает горячий чай с бергамотом.       Филипп скептически оглядывает его и игнорирует явно читаемый подтекст.       — Ты с кем-то из Легиона тренировался сегодня, что ли? Вроде не было у них полной… Чего ты такой вымотанный, будто взбирался на гору и спускался обратно?       — Златомир докопался… — жалуется Аланмир, дуя губы.       — Злат довёл тебя до такого состояния? — удивляется Филипп. От кого-кого, но от старшего брата принца и от целителя ожидать этого почти невозможно.       — Он сам не ожидал, что так получится. И влил в меня на самом деле немножко сил… как-то по-другому это называется, что-то с потоками… неважно. Ему просто было интересно, как на меня действует мой же дар и будет ли это как-то отличаться от воздействия на всех остальных.       Филипп моргает.       — Он с ума сошёл? И ты ему позволил такие эксперименты проводить?       Аланмир отмахивается, словно от светского комплимента.       — В этом нет ничего такого, я часто это делаю.       Он делает ещё несколько глотков чая, тянется за пряником и, только надкусив его, ощущает гнетущую атмосферу. Собеседник молчит, но сверлит его очень красноречивым взглядом. Юноша старается не подавиться.       — Ну что?       — Ты часто делаешь… что именно? Ты тестируешь свой дар на самом себе?       Голос Филиппа подчёркнуто небрежный и нарочито равнодушный, но Аланмир просто всей кожей чувствует его закипающую ярость. Не то, с чем ему сейчас хочется иметь дело. Усталый вздох служит своеобразным ответом и спусковым крючком для эмоций и так не слишком сдержанного мужчины.       — Да ты с ума сошёл! Мало ли как на носителя дара будет действовать такая сила? Ты знаешь, что целителям крайне не рекомендуется применять свой дар на самих себе именно потому, что последствия могут быть непредсказуемыми?       — Я считаю, что это просто какой-то стереотип… — осторожно возражает Аланмир.       — Ах, ты считаешь! Подобная предосторожность возникает не на пустом месте, а после ряда крайне неприятных и трагичных случаев.       — Ну, может быть. Всё не так однозначно. К тому же, если бы что-то было, то это бы уже произошло. На меня мой дар влияет точно так же, как и на всех остальных, если я не экранируюсь специально. Между прочим, Златомир тоже лечит себя сам. И он тоже считает подобную предосторожность по большей части предрассудком.       — Вселенная, поверить не могу, и Злат туда же, — Филипп смотрит какое-то время на Аланмира так, словно у того появился второй нос или третье ухо. — Ладно, я не готов разбираться с этой информацией на ночь глядя. Завтра обсудим эти ваши эксперименты.       Аланмир надувается и раздражённо откусывает кусок от пряника: создаётся ощущение, что его отчитывают словно ребёнка, коим он давно уже не является.       — Я не маленький, — говорит он с набитым ртом, из-за чего слова получаются немного неразборчивыми, — и я знаю, что делаю. Я знаю свой дар лучше кого бы то ни было, я так долго… — Ариэль сглатывает и быстро делает глоток чая, — так долго принимал этот дар, так долго учился его понимать, чтобы не причинить никому вреда. Только сейчас, спустя почти десять лет, я более-менее уверен в нём и в себе. Ты действительно считаешь, что я мог использовать этот дар, не зная и не представляя, какое он будет оказывать влияние на людей? Конечно, я бы не стал экспериментировать ни на ком другом, это мой дар, именно я за него в ответе!       Чашка ставится на блюдце с излишним усердием, и, будь она полной, чай точно выплеснулся бы на стол. Филипп выслушивает тираду внешне спокойно, снова приглядываясь к юноше напротив: в глазах принца иногда появляется вот это выражение, которое делает его гораздо старше, и, откровенно говоря, Филиппу такое выражение не то чтобы сильно нравится.       — Прости.       Аланмир хмурится, будто не понимает смысла произнесённого слова, но на его тело при этом оно действует волшебным образом: напряжение незаметно исчезает.       — Ладно, — нехотя произносит наконец принц, смерив партнёра подозрительным взглядом и не найдя признаков неискренности. — Просто перестань вот это вот делать всё время… — он пытается жестом руки обрисовать подходящее определение, и мужчина напротив с ухмылкой помогает:       — Перестать волноваться за тебя?       — Да! В смысле — нет. Перестань волноваться как за маленького ребёнка, — недовольно поясняет Аланмир.       — Ладно, послушай, — Филипп наклоняется чуть ближе и, глядя ему прямо в глаза, продолжает, — для меня волнение о тебе довольно новая штука, и я пытаюсь понять, как это работает в твоём случае. У меня пять младших сестёр, поэтому, возможно, иногда я могу быть гиперопекающим.       — Иногда? — бормочет под нос Аланмир. — Возможно?       — И даже с этим, — игнорируя бормотание, продолжает король, — мне не удалось предотвратить того, что произошло с Лией, например. Так что ты не можешь винить меня в излишнем волнении за близких мне людей. Как подумаю, что ты одного возраста с Софи и Стелси, боги, Аланмир, да ты же на целых десять лет меня младше!       Если бы Ариэль мог убивать не голосом, а взглядом, Филипп точно свалился бы тут же замертво. Тот, будто и не чувствуя опасности, ухмыляется, глядя прямо в глаза.       — Да ты специально!       — М?       — Ты знаешь, как я бешусь, когда ты начинаешь про возраст или когда обращаешься со мной, как с ребёнком! Какого чёрта вообще?       Филипп смотрит на него как-то очень неправильно, так, словно готов съесть.       — Когда злишься, ты просто невозможно милый и одновременно с этим безумно горячий, не знаю, как это в тебе сочетается, — откровенно произносит мужчина и этим словно срывает какой-то предохранитель с эмоций Аланмира.       Тот слегка дёргается, издаёт короткий то ли стон, то ли неразборчивый звук и резко подаётся навстречу Филиппу, который встречает его на полпути, сминая губы в жадном и нетерпеливом поцелуе. Им всегда хватает какой-то крохотной искорки, какого-то едва начавшегося спора, чтобы обоим оказаться поглощёнными пламенем. Филипп прикусывает нижнюю губу юноши чуть сильнее и с крайней неохотой немного отстраняется.       — Не здесь. Ты вырубишься сразу после, пошли в спальню.       Аланмир плавно опускается на пол возле сидящего Филиппа, устраиваясь головой на его коленях, облизывается и смотрит, смотрит с такой жаждой и мольбой, что выдержать этот взгляд становится одним из самых сложных испытаний в жизни короля Солнца, без преувеличений. Он с силой поднимает юношу за плечи, перехватывает изящное, тонкое запястье как можно аккуратнее и тянет за собой.       — В спальню. Сейчас же.       Ответом ему служит только нетерпеливый и чуть нервный смешок позади.

* * *

      — Почему ты опять не дошёл до конца?       Аланмир так зарывается в подушку лицом, что слова еле-еле можно разобрать, да и его состояние полудрёмы-полунеги никак не способствует чёткому изложению мыслей. Филипп вместо ответа мягко поглаживает юношу по растрепавшимся волосам, которые в таком беспорядке и в таком шикарном распущенном великолепии можно лицезреть, пожалуй, только в постели. Аланмир одобрительно мычит что-то и, кажется, даже забывает про свой вопрос. Филипп же от ответа не бежит, просто размышляет, как бы объяснить юноше свои внутренние сомнения и стоит ли делать это именно сейчас. Он хочет поговорить об этом со своим возлюбленным уже достаточно долгое время, но сделать это на холодную голову почти не представляется возможным, потому что каким-то образом они оказываются притянутыми друг к другу в объятия раньше, чем пресловутое «нам надо сначала поговорить» кого-то остановит.       Аланмир едва заметно ёжится, и Филипп пытается вытащить из-под него одеяло, чтобы накрыть обнажённое тело хотя бы частично. Постель находится в совершенном беспорядке, то ли полурастеленная, то ли полузаправленная, она сейчас представляет собой смесь одеял, простыней и подушек и явно находится в безмолвном шоке от такого обращения, какого не видела за время принадлежности своему королю никогда. Одеяло из-под сонной тушки принца не желает вытягиваться, причудливо перекрутившись вокруг одной из его ног, и Филиппу остаётся только легонько пихнуть партнёра в бок.       — Встань на секунду, нам надо расстелить постель.       — Мн….       — Дай хоть одеяло вытащу.       — М-м-м…       — Ты всегда после оргазма так мгновенно и капитально отключаешься или только со мной? — смеётся Филипп и нехотя поднимается с кровати, чтобы взять из шкафа другое одеяло и не беспокоить Аланмира. В вопрос он не вкладывает никакого подтекста, потому что знает, что, скорее всего, сегодняшнее состояние принца вызвано трудным днём и его усталостью, а не чем-то другим.       — Наверное, только с тобой… — бормочет сонно принц и, ёрзая, вытягивает из-под себя всё-таки одеяло ровно в тот момент, когда другое достаёт Филипп и оборачивается, — не то чтобы у меня была возможность проверить.       — Да чтоб тебя… — обречённо тянет мужчина, запихивая одеяло обратно на полку, а потом внезапно так и застывает перед открытыми дверцами шкафа. — Что?       Естественно, ответом ему служит только умиротворённое сопение. Аланмир умудрился накинуть на себя одеяло и теперь, не чувствуя холода, быстро погружается в полноценный сон. «Ладно, — решает про себя Филипп, — я спрошу у него завтра. Этого не может быть, но я просто спрошу у него завтра».

* * *

      Аланмир так естественно и спокойно засыпает в спальне Филиппа, что тот лишь краем сознания цепляется за греющую мысль, что это первый раз: первый раз, когда юноша вообще в этой постели (они каким-то образом в своей страсти никогда ещё до неё не доходили), и первый раз, когда в ней же и уснул. Какое-то странное беспокойство и проснувшаяся очень невовремя подозрительность шепчут на ухо, что вообще-то это довольно странно — так долго идти к этому моменту, что очень может быть, Аланмир не хотел этого и не стремился к этому. Что-то такое иногда мелькает в его глазах, в его поведении, что заставляет Филиппа немного сомневаться в намерениях принца. Не то чтобы он не верит в чувства юноши, вот уж точно нет, эти чувства давно уже не только в словах, но и во всех действиях, во всех стремлениях, во всём, что окружает самого Филиппа. Но почему тогда кажется, будто близости с ним, окончательной близости, Аланмир как хочет, так и боится? Был ли у него какой-то неприятный опыт? Надумывать разное он может сколько угодно, поэтому и предпочёл бы открыто и честно всё обсудить, что сделать никак не получается.       Балдахин по бокам кровати, скреплённый верёвочками и до лета обычно не используемый, легонько трепыхается в порывах ночного воздуха, которые долетают из приоткрытого самую малость окна. Филипп всегда спит с открытым окном, даже зимой, но сегодня по своим меркам чуть ли не закрывает его полностью, так как знает, насколько сильно его партнёр не любит холод и даже прохладу в любом проявлении, особенно когда спит. Засыпают ночью они вместе сегодня тоже впервые и картину из себя представляют преинтересную: если Филипп спит с абсолютно обнажённым торсом под лёгкой простынкой, то Аланмир укутывается в тёплое шерстяное одеяло с головой, и только часть его лица с носом торчит из небольшого отверстия. Перед тем как окончательно заснуть, мужчина пытается выковырнуть юношу из его кокона, но терпит неудачу и, поддавшись на жалобные сонные протесты, оставляет Аланмира в его тёплом мирке в покое.       Он не сразу понимает, что именно его разбудило, но как обычно оказывается с кинжалом в руке даже прежде, чем глаза, проморгавшись, могут что-то разглядеть в темноте комнаты. Посторонних в спальне нет. Филипп, чуть успокоившись, тянется к шнуру прикроватной лампы, в который раз благодаря такое замечательное изобретение человека как электричество, которое позволяет не носиться с зажиганием свечей, особенно в экстренных ситуациях. Мягкий тёплый свет заполняет комнату, отбрасывая на стены тени предметов и мебели. Никаких опасных теней всё ещё нет. Филипп кидает взгляд на Аланмира, который в своём коконе словно уменьшился вдвое: лица не видно, а весь кокон из одеяла как-то подозрительно дёргается. И тут он слышит наконец то, что наверняка и разбудило раньше — приглушённый и одеялом, и подушкой глухой и очень болезненный стон. Копошение под одеялом и ещё один стон, глухой удар.       — Аланмир… — аккуратно и очень тихо, помня о гиперчувствительном слухе сирены, на пробу зовёт Филипп.       В ответ раздаётся какое-то нервное и беспокойное бормотание, неразборчивое, но достаточно отчаянное, чтобы Филипп попробовал всё-таки размотать одеяло вокруг юноши. Добраться до скукожившегося Аланмира удаётся с большим трудом, кажется, будто его пальцы намертво вцепились в одеяло и могут запросто порвать его, стоит только отобрать. Сам юноша вжимается в подушку, свернувшись в какую-то непонятную форму, дрожит и пытается сжатыми в кулак руками то ли оттолкнуть кого-то, то ли ударить.       — Нет… нет… не хотел… — раздаётся в очередной раз рыдающий голос, — не подходи ко мне!       Филипп немного колеблется: ему не понаслышке знакомы подобные кошмары, и он знает, как неприятно бывает проснуться от того, что кто-то в благих порывах попытался разбудить. Иногда приходишь в себя намного дольше, чем если бы просто досмотрел кошмар до конца и проснулся бы как-то сам.       — Я не хотел этого делать! — вскрикивает Аланмир, пытается накрыться одеялом снова, но, не обнаружив его в доступности, резко дёргается и чуть было не слетает с кровати, очень вовремя удержанный Филиппом. И тут же распахивает глаза. Осознания в них никакого пока нет, и мужчина аккуратно, без резких движений тянет юношу чуть-чуть на себя, подальше от края кровати, прижимая, всего мокрого от пота и с бешено стучащим сердцем, к своему телу.       — Ш-ш-ш… Всё хорошо. Всё в порядке. Ты в безопасности. Это просто сон.       Аланмир в его руках поддаётся, но как-то деревянно, будто статуэтка, которую перетаскивают с места на место. Аккуратно начиная перебирать спутанные пряди волос, Филипп быстро соображает, что сейчас будет правильнее всего сделать: отправить Аланмира в душ, тем временем перестелив постель? Или утащить потом в его собственную комнату? Как часто ему снятся кошмары? Связано ли как-то появление сегодняшнего кошмара с тем, что он впервые заснул вместе с Филиппом, что впервые заснул в его комнате? Вопросов слишком много, ответы хочется получить прямо сейчас, и невозможность этого заставляет короля испытывать привычное лёгкое раздражение, которое, впрочем, быстро отходит на второй план, когда дрожь возлюбленного в его руках, вместо того чтобы затихнуть, разгорается словно с новой силой. Аланмир уже гораздо осознаннее цепляется за плечи Филиппа, но кажется, что скатывается в настоящую истерику.       — Я не хотел, не хотел этого делать, я не знал, что так получится, я не хотел, я не мог этого сделать, — его рыдания смешиваются с сумбурными словами, а вдохи и выдохи получаются судорожными и задыхающимися.       Филипп не понимает, проснулся ли Аланмир до конца, осознаёт ли он происходящее и о чём конкретно бормочет, но запихивает своё беспокойство и любопытство куда подальше, прижимая юношу к себе крепче и не прекращая уверенно поглаживать того по голове и спине, шепча в промежутках между очередным потоком бормотания утешающие слова. Он не знает, сколько проходит времени, но, судя по затёкшим мышцам ног, которые долгое время находятся в неудачном положении, точно не меньше получаса. Уже пару минут Аланмир лишь тихонько всхлипывает, но не отстраняется и больше ничего не говорит, поэтому Филипп аккуратно сдвигается, чтобы хотя бы принять более удобную для сидения позу. Юноша, едва почувствовав движение, стремительно отстраняется, отползает спиной чуть дальше, и они наконец могут посмотреть друг на друга.       — Всё нормально, — пытается тут же дать ответ Филипп на бездну страха и вины в глазах напротив, — всё хорошо. У меня тоже бывают кошмары, это нормально. В смысле…не то чтобы нормально… Дьявол.       Аланмир шмыгает носом, но нервно смеётся, что мужчина засчитывает за некоторый успех.       — Прости, — то ли шёпотом, то ли охрипшим голосом всё-таки произносит принц, — у меня давно такого не было. Мне не стоило тут засыпать.       Филипп проходится оценивающим взглядом по лицу напротив. С одной стороны, у него есть реальная возможность задать интересующий его вопрос здесь и сейчас, когда Аланмир сам упомянул этот момент, с другой стороны, совсем не хочется ни давить, ни вызывать новый поток слёз, вины или плохих воспоминаний. Поэтому он легко переключает внимание — своё и своего партнёра — на более насущные вещи. Более, так сказать, приземлённые.       — Дуй-ка в душ. Я перестелю постель, а потом мы пойдём спать к тебе.       Аланмир какое-то время не двигается, усиленно пытаясь найти что-то в лице Филиппа, но тот смотрит с кривой усмешкой и не позволяет ничему подозрительному просочиться в своё выражение.       — Звучит как план, — кивает юноша и аккуратно скатывается с кровати: у него явно тоже свело какие-то мышцы после неудобного сна и ещё более неудобного пробуждения.       Спать, несмотря на дико поздний час, они так и не идут. Аланмир, нахохлившись, сидит на краешке своей кровати, кутаясь в тёплую персикового цвета кофту, которая, по мнению Филиппа, больше подошла бы Софи, но лучше он будет молчать. Сна у обоих, очевидно, ни в одном глазу. Часы, тихо тикая в углу, показывают начало пятого утра, но за окном ещё по-зимнему темно и тихо.       — Как насчёт горячего шоколада? — буднично предлагает Филипп, даже не пытаясь забраться в постель: толку от бессмысленной попытки засыпания всё равно не будет. Лучше уж совсем встать и провести утро с куда большей пользой. Обычно ему с лихвой хватает шести часов, чтобы выспаться и чувствовать себя отдохнувшим, но в течение всех жизненных перипетий также часто приходилось спать гораздо меньше, а то и не спать вообще. «А Алан вполне может выспаться днём», — думает с внутренней нежностью и ноткой горечи Филипп о всегда его раздражавшей привычке принца спать допоздна. Только сейчас он обнаруживает ещё одну возможную причину этой привычки.       Так они и оказываются на кухне в окружении безмолвных пузатых бочонков разных размеров, отполированной до блеска посуды, запахов специй и …на самом деле довольно аскетичной в остальном обстановки. Ничего лишнего на кухне нет, всё убрано по шкафчикам и буфетам, даже забреди в эту вотчину оголодавшая мышка — и та не нашла бы и крошки завалявшейся. Филипп, как заправский посетитель этого места, командует:       — Достань молоко, я за шоколадом.       И направляется к спрятанной в небольшой нише дверке, ведущей в нижний подвал, где хранятся запасы овощей, фруктов, мяса и прочих съестных припасов. А ещё воистину непостижимое количество тёртого шоколада, что точно должно оставаться покамест тайной для Аланмира — слишком уж это смущает. В спину Филиппа доносится удивлённо-насмешливое:       — Тут как в операционной Злата, он бы одобрил. Если бы это была не кухня, а операционная…       Слыша приглушённый смешок Аланмира, Филипп улыбается тоже: ночные кошмары выметаются к чёрту из его замка.       Когда он возвращается с большим круглым глиняным сосудом и захлопывает дверь в погреб ногой, отчего по помещению прокатывается глухое эхо, принц успевает уже растопить печь и притащить молоко из небольшого ледника, расположенного прямо на кухне для продуктов, которые используются чаще всего. Видя, как довольно споро он обращается и с огнём, и с подхваченной с крючка кастрюлей, Филипп невольно задаётся интересным вопросом:       — Ты умеешь готовить?       Аланмир оглядывается и морщится так показательно, что мужчина усмехается.       — Понятно.       — Я определённо умею готовить горячий шоколад. Ну и в крайнем случае от голода в каком-нибудь походе не помру, но не более того.       — Уже ценные навыки, — замечает с одобрением Филипп, сгружая свою ношу на стол возле установленной на огонь кастрюли.       В ёмкость, открыв крышку, тут же засовывает любопытствующий носик Аланмир и поражённо ахает.       — Я думал, как мы будем его сейчас колоть, а тут целый…клад!       — У меня есть ещё одна большая любительница горячего шоколада в семье, — хмыкает Филипп, высыпая в кастрюльку добрую порцию аккуратно натёртого тёмного и одурительно пахнущего шоколада.       — Ага, — подтверждает Аланмир, — непонятно только, то ли это я пошёл в Софи, то ли Софи в меня.       — Просто дурные привычки заразительны.       — Хей! Нет ничего дурного в том, чтобы получать удовольствие от жизни! — Аланмир возмущается так же наигранно, как и Филипп, между ними это своего рода привычное и, как ни странно, довольно успокаивающее взаимодействие.       Пока их будущий ночной напиток закипает на плите, принц снова заглядывает в глиняный горшочек и интересуется:       — Он один?       — Да у тебя от такого количества шоколада, которое тут, слипнутся все внутренности, а тебе мало?       — Фу-у-у, — передёргивается Аланмир и косится недовольно, — ты можешь выбирать не такие кровожадные сравнения?       Филипп никак не реагирует, обустраивая им своего рода маленький уголок с двумя креслами: одно немного пошатывается, другое скрипит, но постоянных обитателей кухни это, видимо, устраивает, иначе давно бы поменяли мебель на более удобную. А может не хотят хорошие вещи запачкать, кто их разберёт, этих поваров и кухарок.       — Мне тоже надо такие запасы у нас в замке сделать, а то, если вот так приспичит, приходится самому заниматься нарезкой посреди ночи.       — Ты же своим голосом способен буквально кости дробить и камни, хочешь сказать, что не можешь то же самое проделать с плиткой шоколада? — смеётся Филипп, наполовину забавляясь, наполовину всерьёз, и усаживается в шатающееся кресло, примеряясь, как бы ему быстренько выровнять ножки.       Аланмир замирает на короткое мгновение, с таким удивлённым взглядом оборачиваясь к королю, что тот тут же понимает: принцу эта идея в голову, очевидно, вообще не приходила. И он еле успевает остановить загоревшегося азартом исследователя юношу от немедленного эксперимента, подскакивая с кресла и хватая для надёжности того за запястье.       — Так, давай не будем проводить эксперименты, которые могут угрожать целостности этой кухни.       — Но мне даже в голову такое не приходило, — подтверждает догадки Филиппа Ариэль, растерянно глядя ему в глаза. — Почему мне не приходило это в голову? Хотя ты прав, Хеде точно не оценит, если что-то хоть немного нарушит порядок на его кухне, я думаю, даже наше ночное бдение не останется незамеченным.       Убедившись, что Аланмир не будет ни с чем экспериментировать прямо сейчас, Филипп расслабляется и какое-то время бродит по кухне, пытаясь найти что-то, что можно подложить под сломанную ножку кресла. Юноша тем временем преспокойно скидывает тапочки, засовывает один тапочек под стул, а сам усаживается в косоногое кресло с ногами, зевая. Филипп не сдерживает поражённого смешка.       — Когда ты только успел познакомиться с новым управляющим? Он же у нас только… — запинается, осознавая, что на самом деле не помнит, когда Хеде возглавил всю хозяйственную часть в замке Солнца в целом и на кухне в частности.       — Шестой месяц? — насмешливо подсказывает со своего места Аланмир.       Филипп демонстративно не отвечает, лишь смущённо прокашливается.       — Такого видного мужчину сложно не заметить, особенно если он до ужаса похож на Ульриха и очень сильно напоминает тебя, — продолжает насмешничать юноша. — Ты решил окружить себя своими копиями?       — Ничего он не похож! — возмущённо отрицает король, проверяя готовность их напитка.       — Смеёшься, что ли? Ты вообще видел эту груду мышц? А эта стрижка ёжиком и голый затылок? Я, когда первый раз его увидел со спины, перепутал с Ульрихом, без шуток!       — Какая разница во всяком случае? — пожимает плечами Филипп. — Он после всей этой заварушки был единственным, кто согласился занять пост управляющего у меня в замке. Я и на такое не рассчитывал. Тем более не ожидал, что он окажется настолько хорошим поваром. Ну а все его странности — у кого их нет? Он очень долго служил, а от воинских привычек не так-то просто избавиться.       Когда Филипп протягивает Аланмиру большую глиняную кружку с ароматным горячим шоколадом, тот всё ещё выглядит немного сонно, но и странно нервно, дёргает за мочку левого уха с таким остервенением, что мужчина удивляется, как она ещё не покраснела. Дождавшись, когда юноша, зажмурившись, как сытый кот, сделает первые несколько глотков, он всё-таки аккуратно задаёт достаточно обтекаемый вопрос, который намеренно можно трактовать по-разному. Всё, как захочет его возлюбленный.       — Хочешь рассказать?       Аланмир делает тяжёлый вдох, а выдох получается каким-то дрожащим и неуверенным. И молчит. Филипп не торопит, он откидывается со своей чашкой глубже в скрипящее кресло и замирает: каждое шевеление вызывает этот противный звук, который ещё и эхом бродит по пустой кухне, словно отражаясь от каждого железного кусочка посуды. А потом при попытке найти более удобную позу внезапно понимает, что кресло больше не скрипит. Он на пробу ёрзает, привстаёт и снова садится — ничего. Переводит взгляд на Аланмира, который наблюдает за ним с лёгкой улыбкой.       — Скрип — это как бы тоже звук. Оно всё ещё скрипит, просто никто этого не слышит.       Филипп выдаёт что-то похожее на «Пф-ф-ф», но вдруг, озарённый внезапным пониманием, подбирается и садится прямо, встречает и держит, не отпуская, взгляд принца.       — И как часто ты таким образом скрываешь свои кошмары?       Аланмир исподлобья смотрит с удивлённой досадой — не ожидал, что скрытый смысл в его словах найдут так быстро? Но, помолчав немного и сделав ещё несколько глотков из чашки, он всё-таки говорит, не отвечает, а именно говорит, видимо, то, к чему готовился всё это время:       — Мне надо рассказать тебе это. Потому что мы не можем пожениться и быть вместе, пока ты не до конца понимаешь, с кем связываешь свою жизнь и к кому испытываешь чувства. Я не могу войти в твою семью и подставить вас под удар в случае чего.       То, что рассказывает, ни разу не взглянув на него, Аланмир потом, в голове у Филиппа никак уложиться не может. Он даже поначалу с трудом может в это поверить, несмотря на то что дар молча и незаметно подтверждает истинность всего сказанного, да и отголоски этих воспоминаний он уже видел на суде Фей. «Где мы все были в тот момент, где были наши глаза, когда всё это происходило?» — эти вопросы снова вертятся в голове, не оставляя ни на минуту. Ребёнок, каким тогда был младший принц Мира, не должен сталкиваться с таким грузом практически в одиночку. К поведению Ульриха у Филиппа тоже большие вопросы: не поставить в известность не то что собственного короля, но и родителей ребёнка, который попал в исключительно непростую ситуацию и невольно оказался виновником смерти двух людей? Не связаться с феей-крёстной, которая должна быть ответственна за дар Аланмира до его совершеннолетия?       Юноша крайне поспешно оправдывает Ульриха тем, что тот находился под влиянием самого Аланмира какое-то время после инцидента, потому что тогда только проявившийся дар сирены, вырвавшийся словно внезапным извержением из жерла вулкана, не поддавался никакому контролю и страх маленького ребёнка тут же преобразовывал в защиту: всех заставить молчать. Благословение вселенной, что Ариэль тогда не убил никого больше! Дети с такими опасными дарами, как у Аланмира, сразу после первого проявления дара постоянно должны быть под бдительным и постоянным присмотром наставников и феи-крёстной, часто они даже на год или около того удаляются в какие-то заброшенные места, чтобы минимизировать риск покалечить кого-то. Ничего из этого в случае с Аланмиром сделано не было, что является грубейшим нарушением всех правил безопасности по работе с дарами. И, конечно, не десятилетний ребёнок, ещё и напуганный сверх меры, чувствующий неподъёмный груз вины и ответственности, должен был отвечать за всё это.       Аланмир выкладывает историю слишком поспешно, то убегая куда-то вперёд, то забегая обратно, ведёт повествование какими-то скачками, Филипп иногда не сразу понимает, куда уносит его мысль. Младший принц Мира, умеющий обращаться со словами настолько талантливо, что всегда умеет добиваться с помощью них почти чего угодно, сейчас больше напоминает как раз-таки десятилетнего ребёнка, который пытается оправдаться перед родителями. Филиппу не нравится такое сравнение и не нравится, что Аланмир перед ним снова скатывается в какое-то подобие истерики: сегодняшний кошмар явно оживил тот день непреднамеренного убийства слишком чётко. Факт того, что убийство произошло в той же самой комнате, в которой ему пришлось сегодня спать, ничуть не делает лучше — в голове Филипп делает зарубку перенести королевские покои куда угодно в другое место в замке. Но он молчит. Старается даже излишне эмоциональным восклицаниям не дать сорваться с губ, потому что Аланмир тараторит так, словно, если его прервут или собьют с мысли, он больше никогда-никогда не сможет заговорить. Поэтому разгорающийся пожар раздражения, гнева и злости король аккуратно тушит чувством собственной вины, сострадания, сочувствия и любви. И молчит, позволяя Аланмиру рассказывать так, как получается, так, как ему комфортно, он сможет разобраться во всём подробнее позже. Юноша то срывается в слёзы, то, наоборот, весь словно превращается в равнодушный камень и рассказывает будто не свою историю, а пересказанную несколько раз уже и слышанную где-то, не представляющую особый интерес, то начинает как-то странно-болезненно улыбаться. Эта улыбка заставляет внутренности Филиппа сворачиваться.       Спустя не менее часа, когда он знает почти всё о том злосчастном дне почти десять лет назад, в который он умудрился выжить, а его будущий муж получить травму на всю жизнь, когда Аланмир успевает оправдать всех вокруг, кроме себя самого, когда у Филиппа складывается более чёткое понимание того, как именно маленький принц оказался в Легионе и что делал в нём с тех пор, Аланмира можно легко принять за привидение, его лицо бледнеет так, словно юноша сейчас упадёт в обморок прямо в кресле. И он всё ещё не поднимает глаз.       Больше всего Филиппу хочется разразиться громкими и возмущёнными возгласами о том, куда смотрели в тот момент все взрослые, к числу которых он причисляет, естественно, и себя, но он понимает, что любимому человеку сейчас это никак не поможет, этим можно всласть заняться и после. Первым делом, когда становится ясно, что своеобразная исповедь закончена и продолжения не последует, мужчина без своей обычной резкости поднимается с кресла и аккуратно присаживается перед креслом Аланмира на корточки, не пытаясь поймать его взгляд или ещё как-то надавить, но в порыве быть ближе и оказать необходимую поддержку. Впрочем, обнимать юношу он тоже не торопится, слишком уж зашуганным тот сейчас выглядит, кто знает, какой кошмар в очередной раз прокручивается в его голове.       — Спасибо, что рассказал, — тихо произносит Филипп, дотрагиваясь пока только до коленки свернувшегося в кресле Аланмира. — И мне очень, очень жаль, что тогда кроме Ульриха никто не обратил внимания на это, что я не обратил внимание на это, не был на твоей стороне, не защитил тебя. Это не было твоим долгом, никогда не было твоим долгом — защищать меня, а уж в те времена и подавно, ты должен был быть ограждён от подобного, этого не должно было с тобой случиться, но это произошло — и мне очень жаль. Прости меня.       Аланмир всхлипывает, уже в который раз за эту ночь и эту беседу, и Филипп чуть увереннее подаётся вперёд, чтобы крепко обнять того за плечи, позволить уткнуться лицом в плечо и найти какое-то утешение в объятиях.       — И я не знаю, — огорчённо произносит Филипп, всё ещё говоря почти шёпотом, — как снять с тебя часть той ответственности, той вины, о которой ты говоришь, потому что я не вижу в этом ни капли твоей вины, это ужасное, кошмарное стечение обстоятельств. Это могло произойти и с более взрослыми членами Легиона, если бы кто-то из них умудрился обнаружить этих двоих в тот час, а они бы действовали исключительно в рамках закона, защищая свою и мою жизнь. Ты же был ребёнком, Алан, который просто испугался и ничего не знал о том, что сможешь этим испугом кого-то убить. Это всё равно что обвинять кошку в том, что она тебя поцарапала, когда ты наступил ей на хвост…       Аланмир давится смехом и внезапно икает, от чего начинает смеяться ещё сильнее, отрываясь от Филиппа и откидываясь на спинку своего кресла.       — Серьёзно? Ты только что сравнил меня с кошкой, которой наступили на хвост? Серьёзно?       Смех, тем более искренний и ненаигранный, всё лучше слёз, поэтому Филипп виновато улыбается, чувствуя внутреннее облегчение.       — Я не то чтобы хорош в сравнениях, ладно? Это первое, что пришло на ум.       Аланмир снова смеётся, потом, кряхтя, сползает с кресла и идёт делать по второй кружке горячего шоколада. Хотя утренний свет в полуподвальное помещение кухни не попадает, внутренние часы короля подсказывают ему, что уже фактически время завтрака, и он лениво перебирает в уме возможности уговорить принца что-то съесть, а не только выпить. Уговаривать, очевидно, не придётся, потому что Аланмир начинает активно шариться по полкам и шкафчикам, явно разыскивая что-то съедобное. Филипп хмыкает: отчасти он понимает, что такая активность — это попытка как отвлечься, так и немного взбодриться после непростого почти монолога, а также ненадолго спрятаться от реакции, которой юноша, видимо, опасается, хотя и не стоило бы.       Понаблюдав какое-то время за копошениями и довольно хаотичными передвижениями принца по кухне и предоставив ему немного как времени, так и свободного пространства, Филипп в конце концов не выдерживает:       — Аланмир?       — М? — как бы незаинтересованно откликается тот, выгружая на тарелку найденные печенья, творожные кексы и какие-то маленькие тарталетки.       Филипп обозревает готовящийся таким образом завтрак с изрядным скепсисом и говорит в конце концов не то, что собирался.       — Давай-ка я сделаю нам кашу, ладно? С утра пораньше наедаться вот таким мне бы не хотелось, знаешь ли.       Следует лишь слегка возмущённое: «Эй!», а потом с аккуратным любопытством Аланмир интересуется:       — Сделаешь «доброе утро»?       Честно говоря, король немножко надеялся произвести впечатление тем, что умеет варить кашу, вызвать как минимум удивление, лучше приправленное хорошей долей восхищения. Что ж, видно, не судьба.       — Ты никогда не ел мою кашу, но при этом знаешь о нашем дурацком названии?       Не то чтобы готовить кашу при таком количестве работников кухни у Филиппа получается часто, но в действиях его для не особо внимательного наблюдателя, пожалуй, прослеживается даже какая-то привычность. В конце концов, он является счастливым обладателем пятерых младших сестёр. Опять же, не то чтобы им обязательно нужно было уметь готовить, но всех, кроме Софи и Лии, Филипп когда-то каким-то основам всё-таки учил. Пик их совместных готовок, конечно, приходился на пока что самый тяжёлый и тёмный период их жизни, остаётся только надеяться, что и во всей жизни этот период так и останется самым тёмным и ничего подобного на их долю больше не выпадет. Тогда они остались сиротами, окружёнными огромным количеством недоброжелателей, в чёрных водах которых невозможно было найти те небольшие просветы действительно хороших и преданных людей. Хоть Филипп и Эльмира были в некотором смысле уже взрослыми молодыми людьми к тому моменту, это не отменяло того, что на их попечении остались три сестры, самой старшей из которых не исполнилось и пятнадцати. Откровенно говоря, в те годы Филипп с Эльмирой обзавелись неприятной привычкой, оставшейся, пожалуй, на всю жизнь: быть чересчур бдительными и подозрительными, а также не есть и не пить ничего, что не сделано своими руками. Если у Эльмиры эту привычку потихоньку, лаской, любовью и чувством безопасности выводит Георг, то у Филиппа она точно никуда не делась.       — Я знаю про название, потому что его придумала Софи, она мне и сказала.       Аланмир незаметно пристраивается рядом, наблюдая за простыми действиями так, словно Филипп творит какую-то магию.       — Это просто каша, знаешь ли, — считает нужным заметить Филипп, чувствуя какое-то странное смущение от пристального внимания.       — Я знаю. Я пробовал её, кстати. Софи оставила мне один раз, чтобы попробовать, я её о-о-очень просил.       — Помоги мне вселенная, — вздыхает Филипп, пытаясь под вздохом скрыть пробивающуюся на лицо улыбку, — какие ещё странные вещи ты делал, пока был в меня влюблён?       — Тебе лучше не знать… — бормочет тихо Аланмир, почти чувствуя разгорающийся изнутри пожар стыда, и поспешно линяет в подвал за фруктами для нарезки, скрываясь от насмешливо-понимающего взгляда напротив.       «Особенно о том, что я делал в свои пятнадцать…или шестнадцать…или год назад. Лучше вообще молчать в тряпочку».       Внезапно появившаяся неловкость от осознания того, сколько постыдных вещей надо будет постараться не дать никогда узнать Филиппу (хотя ещё недавно он считал, что таких вещей совсем немного!), играет злую шутку, и нож при резке чуть не соскальзывает прямо на палец. Аланмир морщится от лёгкого пореза и откладывает нож в сторону, стараясь привести мысли в порядок.       — Эй, — озабоченно зовёт Филипп, — я не собираюсь выпытывать из тебя информацию, что бы ты там ни напридумывал. Это не был вопрос, на который я прямо-таки жаждал получить ответ, ладно? Я сказал это в шутку, а от тебя теперь фонит нежеланием рассказывать о чём-то, похоронив все тайны вместе с собой, как будто ты… — он запинается на мгновение, а потом усмехается, — член элитного королевского отряда под прикрытием и попал в плен к врагу?       Аланмир фыркает.       — Чуть лучше.       — Я рад, — кивает Филипп. — Угомонись уже. Что бы ты ни сказал и в чём бы ни захотел признаться, на моё отношение к тебе это не повлияет. Сильно поранился?       Принц качает головой, промывая палец в воде.       — Ты не можешь этого знать наверняка…. В любом случае, — переводит быстро он тему, — ты стал чертовски хорошо обращаться со своим даром. Будь я сейчас под прикрытием в Легионе, боюсь, ты смог бы меня вычислить в два счёта.       Филипп снимает готовую кашу с огня и продолжает мысль, как будто и не услышал последней фразы юноши.       — Ты поэтому был…осторожен в наших отношениях? Думал, что после всего сегодня рассказанного я буду относиться к тебе иначе? Посчитаю тебя виновным? Ты действительно думал, что я могу счесть тебя хоть немного виновным в произошедшем тогда?       Аланмир какое-то время молчит и дорезает клубнику аккуратными маленькими кубиками, про себя одновременно пытаясь сообразить, когда это он был «осторожен» в отношениях и как именно ответить на заданный вопрос.       — Не совсем… Я, может быть, и не думал, что ты посчитаешь меня прямо виноватым в той ситуации, просто быть в отношениях с человеком, который…ну, убийца… это не… я просто не знал, как ты к этому отнесёшься.       Слова выталкиваются наружу с огромным трудом, и Аланмир чувствует, что ещё немного и будто начнёт задыхаться.       — Шутишь, что ли? — искренне изумляется Филипп, будто не замечая его состояния и выкладывая тем временем из кусочков клубники свою фирменную улыбающуюся рожицу на каше. Сейчас подобная мелочь вызывает приятное чувство ностальгии, но когда-то эти рожицы, кривые, смешные и не слишком аккуратные, заставляли улыбнуться Софи, Стеллу и Лию, даже когда для весёлых улыбок не было места в их жизнях.       — Ты же знаешь, да, что я собственноручно убил парочку наёмников? Вселенной ради, да ты же состоишь в Легионе! Там, пожалуй, нет ни одного человека, который когда-то кого-то бы не убил, и ты мне сейчас втираешь такую дичь, поверить не могу!       Тарелки с кашей переносятся на стол, и Филипп делает приглашающий жест рукой.       Не то чтобы раньше Аланмир не задумывался над логичностью своих предубеждений, однако, сказанное вслух, всё это словно позволяет ему вздохнуть легче и свободнее. Он не отвечает ничего, лишь пожимает плечами, улыбаясь рожице в тарелке.       — Так что, — пытается продолжить Филипп и подвести наконец к обсуждению интересующей его темы, — дело было во всём этом? Или есть ещё какая-то причина?       Аланмир с королевским достоинством и изяществом ест кашу и смотрит абсолютно не понимающим взглядом.       — Секс, — прямо заявляет Филипп, не выдерживая больше хождения вокруг да около, — я говорю о сексе, Алан.       Юноша давится кашей и поспешно откашливается, прежде чем посмотреть на мужчину с ещё большим непониманием в глазах.       — Ты поэтому был осторожен и сомневался, стоит ли нам сближаться ещё больше?       — Я был осторожен? Я? — шокированно переспрашивает Аланмир. — Это же ты всегда останавливался!       — Я останавливался, потому что чувствовал твои сомнения и твой страх.       — Ничего я не боялся! — горячо спорит принц. — Ну, может быть, немного сомневался, но разве это не естественно? Я просто не знаю, как и что делать, только в теории, ты ничего не говоришь никогда, я надеялся, что, раз у тебя больше опыта в этом плане, ты проявишь инициативу, а так как ты её не проявлял, это тоже заставляло меня недоумевать и сомневаться.       — В смысле, только в теории? — хрипло спрашивает Филипп. — Ты… Хочешь сказать, ты ни с кем не спал никогда?       — Не спал, не занимался сексом, не целовался! Разве не очевидно? — возмущается Аланмир, скрывая за раздражёнными фразами смущение. — Я был влюблён в тебя с подросткового возраста, с кем я должен был, по твоему мнению, делать всё это?       — Не обязательно быть влюблённым в кого-то, чтобы делать всё это, — ворчит король, всё ещё не до конца осознавая обстоятельства. — Ты же… это же ты, любой был бы рад получить твоё внимание, хоть на один вечер или на одну ночь.       Аланмир сощуривает глаза, и мужчина понимает, что опять брякнул что-то не то.       — На что это ты намекаешь? — шипит принц. — Что я что?       Филипп поднимает руки и быстро оправдывается.       — Я ничего такого не хотел сказать.       — Что именно ты не хотел сказать?       Аланмир уже привстаёт со своего места, но назревающее рукоприкладство оказывается пресечённым благодаря внезапному громкому голосу с порога кухни, который тут же разбивает напряжённую атмосферу.       — Ваше величество! Ваше высочество! Что же вы не разбудили? Я бы в любое время приготовила вам всё что угодно. Во сколько же вы встали? Рассвет ещё даже не забрезжил.       На кухню вплывает помощница Хеде, круглолицая, румяная, чуть полноватая женщина неопределённого возраста, которая, возможно, бывает слишком эмоциональной, особенно когда дело касается кухни, её обязанностей и службы у королевской семьи. Филипп незаметно выдыхает с облегчением и, косясь краем глаза на усевшегося обратно принца, напяливает на лицо как можно более дружелюбную улыбку. Аланмир недовольно фыркает в кашу, но даже фырканье у него выходит красивым и до ужаса деликатным. И под суетливую болтовню женщины, начинающей орудовать на кухне с бесцеремонностью настоящего хозяина этого места, Филипп аккуратно пинает под столом юношу напротив, дожидаясь вскинутого взгляда, в котором всё ещё мелькает недовольство.       «Я люблю тебя», — шёпотом произносит Филипп с улыбкой и, когда Аланмир смущённо начинает есть быстро ложку за ложкой, издаёт нежный смешок.

* * *

      На то, чтобы перенести основную часть своих вещей в спальню Аланмира, у Филиппа уходит не больше получаса, но даже так за собственноручным перетаскиванием любимого кресла с высокой спинкой из комнаты в комнату его успевает застать Ульрих.       — Ты, конечно, не мог просто попросить кого-то сделать это?       Филипп смотрит волком, словно кресло сейчас украдут прямо у него из-под носа. Впрочем, он не ошибается. Ульрих с непоколебимым: «Дай сюда», — отбирает у него предмет мебели и уносит в сторону нужной спальни так, словно несёт что-то не тяжелее птичьего пера. «Ладно, раз есть дар, надо пользоваться», — заключает мысленно король и идёт за другими вещами.       — Чего это ты решил устроить переезд? — неосмотрительно интересуется Ульрих, ещё не зная, что на него выльется в следующий час.       — Аланмир не может уснуть в моей комнате, значит я перееду в его. А знаешь, почему он не может уснуть?       Глава Легиона догадывается, но в петлю лезть не спешит, только глаза отводит, крякнув.       — Вот именно. Нам нужно серьёзно…поговорить.