Alibi

После прибытия в Токио Чан и не думал, что так много вещей будут напоминать ему о прошлых напарниках. К примеру, посиделки в ятае и поедание рамена ассоциировалось с веселыми диалогами о всякой всячине. Или же стоит упомянуть про рынок Цукидзи, где они подбирали друг другу безделушки.   Хорошее время было. Именно было. Кристофер до сих пор носит на шее цепочку серебряную с лепестком сакуры посередине, залитым эпоксидной смолой в форме совсем маленького шара.   У Кохэку явно был вкус в аксессуарах. Хотя и то понятно, моду она превозносила на пьедестал среди всех остальных увлечений.  Кэйташи тогда тоже не остался в стороне: единственная девушка в их компании детективов, состоящей из всего-навсего трех человек, считая Чана, уделила внимание каждому. Она сияла так же ярко, как ее имя.   Как янтарь на свету.  Однако с этого последнего, рокового дела в столице, Чан стал полагаться исключительно на себя.  Ведь также оно было самым первым для него. Чану только-только двадцать три стукнуло, как он взлетел по карьерной лестнице, и никто уже не боялся отправлять его на миссии посложнее, чем расследование пропавшей сумочки у какой-либо бабушки или слежка за котом клиента.   Но за повышением следом идут да чуть ли на пятки не наступают огромные проблемы. Они поглощают все мимолетное счастье, становясь основной составляющей такой субтильной, доброй души.  Что моментально разбилась на кучу маленьких осколков.  Однако Чан смог скрепить ее, такую хлипкую, но неимоверно важную, снова, продолжил жить дальше. Хотя стоило только надавить посильнее на трещину, как она билась на новые кусочки.  Чан успел спрятать свою душу.  Пусть она совсем не предмет и вовсе не какая-то там ваза.  "Надо будет их навестить,"― вздыхает Чан, продолжая уплетать рамен под рассказы Минхо про его нелепых, в детстве застрявших сокурсников.  В руках мастера даже самое корявое изделие станет шедевром искусства ― это Кристофер понял тогда, когда осознал, что данное блюдо ему совсем не надоедает.  Проницательность Минхо сбоя, в отличии от компьютерной программы, не дала. Тот точно прочувствовал, когда Чан стал ощущать себя в разы хуже.  Когда глаза сияющие потускнели совсем немного, вкусив это всепоглощающее одиночество, с пустотой схожее. Точно дыра на любимой вещице. Однако иногда даже пустота может звенеть громкими размышлениями.  ― Эй, Наоки, все хорошо? ― не могла уйти от зоркого глаза Минхо затуманенность мыслей почти что друга. ― Ты сегодня в облаках витаешь, есть, что интересненького мне рассказать, как ты любишь спрашивать?  Кристофер тут же взгляд на Минхо перевел да, как обычно, по-доброму посмеялся.  ― Вспомнились просто парочку личностей. ― пожал плечами он. ― Навещу их после того, как поем. ― и опять глаза в тарелку опустил, продолжая трапезу.  Да, эта рана все еще не зажила полностью, пусть и пластырь скреплял ее очень хорошо, но Чан не собирался плакать. Незачем показывать слабость, что не дозволена была даже на похоронах.  Даже тогда, когда шаг несмелый ступил на землю, сырую от дождя, да взор устремился прямо на надгробную надпись.  "Ты жизнь любила, но ей любимой не была".  Грудь сжимается, а в ушах — звонкий смех, распространявшийся эхом. Однако то концом терзаний не было.  Стоило голову повернуть, как рядом Чан замечает друга.  "Зато с тобой расцвел он — покой обрел все так же рядом"  И в сердце ударило что-то более тяжелое, чем просто боль. Это хуже, чем синяки по телу, рассыпанные как легкие, воздушные поцелуи-бабочки. Куда больнее, нежели обычные раны или даже ужасные шрамы.  Ведь это ссадина на сердце, что уйдет совсем нескоро, а, возможно, вовсе этого не сделает.  Тогда Чан лишь глаза зажмурил, пытаясь все так же мило улыбаться. Он знал, что друзья точно не захотели бы стать свидетелями слез его. Ведь Чан — единственный из них, кто завершил миссию и вернулся домой.  Вернулся обратно в Киото.  Пионы, на могилу положенные, растворяются в воспоминаниях, ведь сейчас перед Чаном Минхо и его превосходное блюдо.   Он по своему опыту знал, что Ли отлично читал по очам. Они зеркало души — Ли видел ее отражение невероятно отчетливо.  Чрезмерно отчетливо.  А Чан ненавидел, когда кто-то пытался выудить из него информацию подобными методами. Минхо прислонился к раковине, внимая каждому слову друга, ведь тот редко что-либо рассказывал про себя, а в особенности про своих друзей. ― Вот оно как… ― понимающе закивал Минхо.  По подавленному настроению Наоки нельзя было не догадаться, что он явно речь ведет не про посиделки у кого-либо из тех знакомых. Но Минхо хорошо понимал, когда не нужно задавать лишних вопросов. Он умел улавливать настроение диалога.  Это очень помогало избегать неловкость.  ― Они были действительно хорошими друзьями. — посмеялся он. — Знаешь, Минхо, такие бывают раз и навсегда.  Теплый свет от новой лампочки вновь разливается по улице, слегка шатаясь из-за ветра легкого, мимо случайно пролетавшего. Глаза Наоки грустью блестят, а боль побитую душу терзала сильнее, чем смычок по расстроенной скрипке.  Минхо снова на раковину опирается да уже полностью на ее край усаживается. Голова его вбок заинтересованно наклонена. Он показывает, что готов внимательно слушать без каких-либо слов или же советов.  Они сейчас не особо-то и нужны были. ― Я был слегка младше их обоих. ― слетает с уст Наоки, возможно, одна часть его и желала остановить поток мыслей, вырывающихся изнутри, другая же жаждала поведать то, что так давно спрятано в этот черный ящик сожалений. ― Однако замечал куда больше, чем они. ― руки зарываются в светлые локоны, пока скорбь покоряла тело Чана опять. ― И молчал, полагаясь на их опыт. ― он вздыхает глубоко, а Минхо все-таки отходит от своего места, приближаясь к Наоки и кладя ладонь на его плечо, заставляя обратить на себя внимание.  И тот поднимает взор без единого намека на слезы. Лишь искреннее сожаление, смешанное с теплыми воспоминаниями, переходящими в настоящую, чистую, как будто капля летнего дождя, идущего со светлого небосвода, дружескую любовь. ― Наоки, если сложно, то говорить не стоит. ― Минхо поглаживает плечо, заглядывая в недра чужих размышлений, в эти сияющие счастливой печалью очи. ― Я не требую. Ты же знаешь. ― Ли поднимается вновь, дабы принять заказ только-только пришедшего, спешащего куда-то мужчины.  Он все лепетал, чтобы Минхо поспешил, чтобы, не дай Бог, не задержался он здесь более, чем на десять минут.  А Наоки, наконец-таки найдя причину для переключения воспоминаний, с любопытством разглядывал этого человека. Интересно иногда подумать о том, что могут делать люди в данный момент, чего желают прямо сейчас, с кем находятся рядом… Возможно, судя по тому, как тот мужчина нервно посту кивал ногой, а взором бегал по небольшой вывеске с предоставленным ассортиментом, он опаздывал на какую-то встречу, а перекусить не успел.  Однако время и так скоротечно, неужто он хочет потратить его на волнение по поводу какого-то жалкого опоздания?  Вероятнее всего, сейчас для него это куда важнее, чем просто насладиться этим одновременно обычным, но также отличающимся от вчерашнего, днем. Чан тоже был таким. Таким суетливым, немного резким и неразборчивым в своих выражениях, тратившим время на ненужную трепку нервов, в то время как его напарники являлись невероятно спокойными и даже веселыми людьми. Хотя обстоятельства вынудили бы любого погрузиться в долгосрочную депрессию.  До сих пор в ушах раздается заливистый смех Кохэку, а перед очами ― образ влюбленного в нее Кэйташи.   И один момент каждый раз попадал прямиком в сердце, словно пуля, тело молниеносно пронзавшая. Они тогда, помнится, переезжали с одного места в другое: задание длительным было, да и по точкам раскинутым. Проносящиеся мимо виды, яркие фонари, по пустой трассе распространившие свой тусклый свет, и эта темная, почти черная, будто вода, нефтью загрязненная, ночь с изредка заметными звездами — все это завораживало. Чан через зеркало смотрел на то, как нежно и заботливо Кэйташи поправляет куртку, которую накинул на спящую на нем Кохэку. На его устах, потресканных из-за холода, расплывалась предельно довольная улыбка. Свет периодически падал на его каре-зеленые глаза, показывая то, с какой любовью он относился к каждому действию, совершенному в сторону девушки. А та лишь тихо посапывала, пока ладони Кэйташи подрагивали из-за неприятных погодных условий.  Он весь продрог. Ему было ужасно холодно. Даже Чан, не терпевший больше одного слоя одежды на себе (а лучше, конечно же, вообще без какой-либо ткани, прилегающей к телу), натянул теплую куртку на плечи. ― Кэйташи, ― прерывает он тишину и абсолютную идиллию, а парень, сосредоточенный на перебирании темно-каштановых локонов, моментально переводит мимолетный взор на друга, показывая, что весь во внимании: ― когда ты уже ей признаешься? ― Чан, возвращая взгляд на дорогу, недовольно вздохнул да нахмурился: ― Я устал смотреть на то, как ты тихо влюбляешься в нее все сильнее с каждым божьим днем. При том, что я с вами всего-навсего полгода.  А Кэйташи все расслабленно-глупо ухмыляется, продолжая свое занятие. Машину слегка трясет от небольших ямок на дороге. Ажно трасса убаюкивает единственного спящего пассажира.  ― Понимаешь, Чан, всему должно быть свое время. ― он пожимает плечами, любуясь нетипичной красотой девушки. ― Наше еще не настало.  Ведь у Кохэку была большая выразительная и запоминающаяся улыбка, обнажавшая чуть ли не каждый ее зуб, и, по соотношению к объему этой черты, очень маленькие глаза, аккуратный нос-пуговка.  Движения Кэйташи были плавны, будто бы некий вальс с чрезмерно медленной музыкой, а прикосновениями он почти не дотрагивался до Кохэку.  Соблюдал личные границы даже тогда, когда она этого не знала.  Показатель настоящего мужчины. ― Но… ― чуть громче произносит Чан, а Кэйташи шикает на него, намекая, что он должен быть тише. Чан усмехается, взгляда от дороги не отводя.  Он выключает едва слышимую музыку, по радио идущую, да на экран навигатора посматривает.  ― Так вся жизнь пробежит, а ты и не скажешь этих трех простых слов. ― грустно, но это было правдой для обоих. Зная осторожного Кэйташи, Чан с уверенностью мог утверждать, что тот будет просто ждать момента, который, вероятнее всего, и не наступит.  ― А куда она-то бежать будет? Мне кажется, Чан, ты слишком любишь торопить события. ― он слегка прижимает Кохэку к себе: дорога в этом месте еще была не положена, а щебень стучал по колесам и другим частям машины, создавая новую, неповторимую мелодию. ― Жизнь размеренно плывет, если ты не даешь ей пинков и повода для того, чтобы она захотела убежать.  Чан закатывает глаза.  ― Жизнь ― это вещь, человеку неподвластная, так что, что бы я ни делал, она будет двигаться так, как она того захочет. ― он нервно постукивал ногой, на педали не находящейся.  Кэйташи, видя раздражение горящей натуры Чана, вновь своим бархатным, низким, определенно предназначенным для пения голосом усмехнулся.  ― Не буду навязывать тебе свое мнение. ― Кохэку двинулась, отчего локоны снова оказались на ее лице, а Кэйташи в который раз за ухо их заправил.  ― Вот и отлично. ― фыркнул Чан, уже считая себя победителем. И Кэйташи решил подтвердить это. ― Я признаюсь ей совсем скоро, но сделаю это красиво. ― он заботливо подтянул куртку, которой укрывал Кохэку, а яркий свет от белых ламп на заправке, заставил напарника прищурить глаза и закрыть собой девушку, чтобы она не проснулась. Бесспорно. Он сдержал свое слово. Пусть и не полностью. Чан паркует машину да поворачивается лицом к Кэйташи.  ― Тогда выйдем обсудим, когда мне лучше всего будет "случайно", ― он пальцами показывает кавычки и улыбается радушно: ― отойти позвонить.  Оба рассмеялись тихо. Рассмеялись, еще не зная, что этого момента не настанет.  В реальность Наоки возвращает сухое "спасибо", кинутое Минхо от убегающего мужчины, а тот парадирует его, корча уж очень забавную рожицу.  А, чудилось, что взрослый парень, создающий впечатление чрезвычайно серьезной и важной персоны. Наоки хохочет, привлекая внимание по-доброму улыбавшегося Минхо. Он отлаживает то самое белое полотенце да снова напротив умещается.  ― Так на чем ты там остановился? ― наклоняет он голову в сторону, а Чан на часы, что на руке красовались, поглядывает. ― На том, что твоя смена закончилась ровно пять минут назад.― он кладет деньги в ладонь Минхо, решившего оглянуться назад, на свои часы, висящие чуть выше раковины, да закрывает ее, пока тот моментально возвращает свой взор на лицо Наоки.  ― Эй! Так нечестно. ― закатывает Ли очи, явно ожидая продолжения истории, и желает только начать причитать, как Чан с надменной улыбкой и приподнятыми бровями перебивает его: ― Кто там говорил, что я могу рассказать тогда, когда готов буду?  Ну, а Минхо и ответить нечего. Он лишь бурчит себе что-то под нос, пересчитывая деньги, данные ему, ― Наоки же убегает. Знает, что получит за такую большую сумму за обычный, самый дешевый рамен.  Глаза Ли постепенно шоком наполнились, и захотел он крикнуть, чтобы тот вернулся, как след мужчины простыл. Однако даже побег от друга не спасал Чана от размышлений мучительных, от чертовых воспоминаний, что пытались пробить щит, поставленный самим им, лишь бы спастись от дрянных последствий.  Трудно осознавать, что близкие люди уже давно мертвы: они никогда не вернуться более в машину, не смогут услышать новые песни их общего любимого исполнителя и радоваться мелочам не станут, ведь просто-напросто не могут. Они зарыты где-то глубоко и где-то там, возможно, счастливы.  Вероятно, именно там Кохэку узнала, что Кэйташи влюблен в нее. Только там он смог договорить эту фразу и не умереть.  Там им, скорее всего, куда лучше, чем в мире этом несправедливом, где их общая кончина оказалась страшнее и трагичнее, нежели обстоятельства, которые вынудили осуществить те действия.  Чан проносится мимо людей, чьих лиц не видит. Не вглядывается. Не нужно лишнего хаоса в голове в виде огромного количества незнакомых людей. Хотя тогда почему-то заострил свое внимание на рыжей макушке. Вероятнее всего, ветер сам подносит пташку к ее кончине. *･゜ﾟ･*:.｡..｡.:*･'Alibi'･*:.｡. .｡.:*･゜ﾟ･* Якудза — это не просто про мафию ради убийств и обретение имени в криминальном авторитете. А именно такими их показывают в различных фильмах, сериалах или даже шоу.  Якудза — это про узы, схожие в родственными, между каждым из участников группировки, это про соблюдение строгих правил, запрещающих вторжение в чужое личное пространство и имеющих жестокое наказание, это про открытость — это про все то, про что фильм снять будет невозможно. Ведь это надо прожить. Не вкусив жизнь в группировке в реальности, передать полную красоту взаимоуважения между сотрудниками и обычными, как их звать любили в узких кругах, "мирными" невозможно. Потеря чести — самое ужасное наказание не только в дневном мирке, где все ужасные преступления скрыты под пеленой неведения, но также в ночном, где обитают люди, наполненные исключительно абсолютным безумием, а не какими-либо адекватными человеческими чувствами. И Минхо был осведомлен об этом слишком хорошо. Купался в данной грязи чрезмерно долго. Чуть ли не с самого младенчества. И если бы это было по его желанию, но никто не спросит мнения ребенка. Оно неважно. По мнению многих взрослых, "состоявшихся" людей оно не имеет и малейшего веса. Это песчинка, которую с легкостью заберет в свои владения соленое, полное горячих слез, море, посреди безграничного пляжа. Хотя иногда именно дети помогают своими такими простыми, но необъяснимо важными решениями. Минхо был слишком умен для ребенка и невероятно мал для взрослого. Он знал то, что другим казалось незаметным; он слышал то, что пролетало мимо со скоростью света; он вдыхал воздух, смешанный с сигаретным дымом и горящей древесиной, переходящей в железный привкус на губах пухлых, в то время как его сверстники чувствовали аромат маминого карри, вперемежку с запеченным молоком. Он вкусил эту жизнь так рано, что не успел насладиться детством. И это можно назвать величайшей степенью насилия. Это ультранасилие в прямом смысле данного слова. Но, несмотря на эти тяжелые обстоятельства, он находил причины для улыбки на лице. Пусть то были самые малые вещи, когда-либо появлявшиеся в его черно-белой жизни, после них резко обретавшей краски.  Он не желал думать о смерти, но и отрицать ее существование не мог. Тяжело бояться того, что все равно наступит. И именно тогда, когда он мельком задумался о самоликвидации, Минхо решил бороться до конца. Он гордо вздернул подбородок и пошел вперед, оставаясь лучом яркого солнца в кромешной тьме смоляной ночи. Из рассуждений о прошлом его вытягивает Дуни, запрыгнувшая на колени и начавшая громко мурчать, а другие кошки виляли хвостами рядом, нахаживая круги вокруг стула их хозяина.  Расслабленная улыбка появляется на лице, освещенном лишь желтоватой настольной лампой и ярким экраном ноутбука, на котором открыта его дипломная работа. Рука ложится на кошечку, поглаживая ее по мягкой шерстке, изредка неосознанно вырисовывая непонятные узоры. На часах уже шесть утра. Минхо не помнит, как дошел домой. Вернее даже сказать, доплелся. Ноги было трудно перебирать, они были точно ватой, что сбить одним лишь дуновением запросто.  И Ли никак не мог заметить чужой взор на себе.  "А стоило быть бдительнее," — так бы сказал ему наблюдавший. И по-издевательски ухмыльнулся бы. Ведь его ситуация куда тяжелее, чем простое преследование.  И вот сейчас Минхо спокойно сидит дома, попивая теплый, слегка остывший зеленый чай. Хотя и он нервам не помогал.  И при обычных обстоятельствах Минхо пытался бы найти кого-то, кто мог поговорить с ним; кого-то, кто не оставил бы его в этой тишине.  Ли ее не ненавидел, не боялся, однако прекрасно знал, что от туда точно следует ожидать опасности. Он об этом еще в детстве пронюхал.  Если мама молчала после возвращения домой, что-то произошло.  И один раз это не сыграло им обоим на руку.  Однако Минхо предпочитал не вспоминать тот день. Он хотел забыть его как страшный сон, пусть и мучил этот кошмар еще долго.  Слишком тягостно, но такова она — жизнь близкого родственника оябуна любой более-менее устоявшейся преступной группировки.  Если бы можно было выбрать, в какой семье родиться, Минхо никогда бы не пожелал себе ту, в который обитал. Он бы показал пальцем на кого-то надежного. На кого-то, кто не наставит на него дуло блестящего пистолета.