Alibi

Дни шли один за другим и постепенно приходили к дате, отмеченной ярким маркером, но ничего не менялось.  Все лица, события, проблемы, собрания — все оставалось тем же. Как минимум потому, что все свободное время приходилось просиживать в четырех стенах за рутинной работой.  Скучной, однако такой опасной работой.  Но если плавать в этом с детства, то привыкнуть можно. Человек — существо, которое легко адаптируется к любым условиям или же жизненным обстоятельствам.  Вот и Чонин не находил причин для ненужных жалоб.  Ему многого и не надобно было. Он ничего не желал, ничего не испытывал, ни в чем не был заинтересован — он обычный бесформенный сосуд без эмоций и чувств, в который вкладывали одну лишь ненависть, размазывающуюся по стенкам этого "нечто".  Пустышка.  И это пугало. Ведь этой самой "пустышке" очень легко превратиться в груду металла, что звалась "машина, робот для убийств", способную преобразиться во что-то более зловещее и безжалостное. Хотя, казалось бы, куда? Однако примеры для подражания имелись с самого детства. Какой нормальный родитель вынудит своего ребенка стрелять в совершившего незначительную оплошность официанта? Какой адекватный человек бросит подростка на произвол судьбы, когда он больше всего нуждается в поддержке? Какая здравомыслящая персона уничтожит все живое, еще существовавшее в бренном теле, весь тот огонек, горящий в ныне холодных, черных, безмолвных, словно тайна, глазах?  Никакие. Пусть некоторые повадки у них взять можно. Все-таки мудрость какая-никакая с возрастом появляется, ведь накапливается жизненный опыт. Хороший или плохой — решит лишь образ проведенного существования.  А отец Чонина никогда не отличался особой прилежностью. Обычные граждане в дела якудзы свой нос совать не станут.  Он же стал. И не просто сунул нос, дабы узнать, что находится на почти что самом дне, а стал его частью.  И залег на него, пытаясь спрятаться от собственного сына.  От своей скорой погибели.  Не безумство ли? Оно самое.  Чонин человек немногословный, пусть и блещет красноречием, когда открывает тонкие, растянутые в хитрую ухмылку, не слетающую с его лица, уста. Пусть и мера эта вынужденная.  Кто станет слушать молодого парня, добившегося больших высот благодаря своему разуму, но при этом посвященным в оябуны почти что насильственно?  Возможно, во многих других семьях о подобном и речи идти не могло, но случай Чонина — исключение во всех смыслах.  Его возраст уже нонсенс. Неправильно, когда дети находятся в этом жестоком, криминальном мире. Невероятно ужасно, когда они становятся его частью и заражают чужие души этой тьмой, словно чумой.   Только вот никто не в праве выбирать себе судьбу — лишь жизненный путь. И то не всегда получается найти его по щелчку пальцев.  Жизнь трудна и этим красива.  Прекрасна она для настоящего мазохиста, но и такие находятся. Да никто не в праве их осуждать.  "Он же совсем неопытный! Чему этот малец может научить нас, тех, кто здесь с самого юношества?" — слышалось с одной стороны, пока с другой раздавалось: "А его отец, бывший оябун, сбежавший. Какая польза отего отброса?" Чонин слышал все отчетливо. Однако молчал.  Молчал до поры до времени. Только подмечал чужие ошибки, а после аккуратно прикрывал глаза, жизнь потерявшие, ладонью да ухмылялся, понимая и принимая неизбежность.  Чонин ни добр, ни зол, да даже золотой серединой его назвать нельзя — прозвучит как оскорбление. Он — никто; он — сплошная пустота или же туман, раскинутый по полю, по наступлению солнечных лучей исчезающий.  Вероятно, он и не доживет до своего восхода.  И это осознание ликвидировало человечность, остававшуюся где-то глубоко-глубоко зарытой в недрах души. Он убивал. И не раз.  Пусть якудза — наиболее гуманная мафия среди всех имеющихся, однако именно она имела право в каждой семье свои правила устанавливать. Может вершить правосудие по своим субъективным меркам. И Чонин имел славу жестокого предводителя.  Это его устраивало. Ведь, когда человек испытывает страх, им куда легче управлять. Это — невероятно уязвимое состояние, сравнимое лишь с долгосрочной бессонницей. И Чонин умело им пользовался. Он видел пример с детства и неосознанно повторял.  Хотя не хотел падать в яму.  Но некому было руку протянуть.  Мать-то выбрала другого сына, оставив маленького Чонина на растерзание отцу, сразу же уместившего ладонь на его маленькое, еще хрупкое плечо. Возможно, женщина что-то и сказала напоследок.  Может, даже извинилась.  Однако спасли ли данные слова от двенадцатилетнего рабского труда, чтобы "заменить своего отца старого"? Вовсе нет. Вот и Чонин не видит повода искать ей оправдание. Все равно не простит за ту многолетнюю боль.  Смысл тогда тратить излишние силы? Их можно вложить в организацию. Этим Чонин и занимался.  Даже сейчас он, зарытый в документы, связанные с перевозкой новой поставки, и договорами насчет продажи некоторых акций, бросает взор в сторону календаря с отмеченной датой. Небольшая свечка разносит ненавязчивый запах ванили по всему помещению, а также вместе с лампой освещает рабочее место. Огонек слегка шатается. Ветер, идущий из открытого окна, будто бы играет с горячей вещичкой, попавшей ему под дуновение. В кабинете невероятно холодно, но Чонину все равно не хватало свежего воздуха. Ночи в Токио не то, чтобы слишком теплые. Только эта отличалась своей особо низкой температурой.  Вероятнее всего, это знак. Ведь день, отмеченный в календаре, наступает уже завтра. За весь месяц он успел наслушаться всякого на сборах семей. Часто Чонин и до конца не досиживал — просто собирался и уходил, не желая тратить свое время на тех, кто этого не заслуживал. Естественно, в такие моменты почти все взоры были направлены на него.  Хотя, если на каком-либо мероприятии присутствовал хондо кицуне, он автоматически становился центром всеобщего внимания.  Он — парадокс в мафиозном мире.  В столь юном возрасте поднял организацию, утопающую в долгах, с колен: наладил отношения что с полицией, что с мирными жителями, подписал договор с главным семейством в Токио, благодаря которому они не имели права вторгаться на его территорию со своими условиями, акции взлетели из-за удачных сделок, в общем, он сделал слишком много для "неопытного мальца".  Но старшие все равно присваивали его заслуги отцу. Восхваляли того, кто убежал от проблем, настигших из-за неправильных финансовых решений.  Восхищались слабаком, не придумавшим ничего лучше, чем оставить своего сына на произвол судьбы.  Почитали того, кто не смог заслужить уважения собственной семьи, а это — отличный показатель его незрелости и нехватки опыта.  Хотя у Чонина его было куда меньше. Он только наблюдал за действиями отца, прослеживал за результатом и делал выводы, основываясь на полученной информации.  Он был умен и мудр не по годам, однако все эти навыки отдавал не на пользу себе же. И сможет ли один день все эти недостатки закрыть?  Заполнить пустой сосуд, что грязен изнутри?   *･゜ﾟ･*:.｡..｡.:*･'Alibi'･*:.｡. .｡.:*･゜ﾟ･*   Этот месяц у Джисона не задался с самого начала по понятным причинам.  Его одолевала скука и вина, и так по кругу. По этому бесконечному и до жути страшному кругу. Работа всегда была однотипной: он рушил жизни людей, получая при этом деньги.  Черные, некрасивые деньги. Большая зарплата почему-то не радовала душу. Она все еще плутала среди этого безумия, пытаясь отыскать пристанище.  Пытаясь вернуться в момент, когда он нежно поглаживал двух котов, слушая нелепые рассказы незнакомца.  Почему-то было невероятно тепло. Однако данные встречи более не повторялись: Джисон избегал. Он страшился возможного сближения.  Боялся даже малейшей вероятности какого-то контакта.  Но судьба возьмет свое.  Когда-то, да возьмет.  Все это мучительное время он должен был скрывать свою боль, запивать ее огромным количеством успокоительного, которое кое-как помогало.  Он был на грани того, чтобы обрести вредные привычки, но грех на душу брать все еще не хотел. Не мог.  Отказаться от веры можно, но вера почти никогда не выйдет из человека в полной мере.  Джисон думал, что время — пусть и короткое — залечит раны, что совесть, заложенная внутрь человека самим Богом, пощадит его, что кошмары, посланные в качестве очередного испытания, наконец-таки перестанут держать Джисона так крепко. Заковывать в кандалы тяжелые, из-за которых шаг вперед, навстречу какому-никакому, но счастью, не мог.  Все надежды были зря, пусть Джисон и нарушил свое же правило.  Он молился. Очень много и долго молился. И Джисон вернулся к постной пятнице, хоть и пытался отказаться. Ему не хватало той небольшой деревянной статуэтки, что, оказывается, была важнее любого сокровища.  Он любил мнимое чувство безопасности, ощутимое тогда, когда он находился в стенах костела; он ценил все то, что пошло ему на пользу; он почитал старших за терпимость к детям малым, место свое не нашедшим.  Джисон скучал по прошлому, но вернуться туда, чтобы пережить те девять кругов Ада, не желал.  Он вспоминал с теплотой всех аббатис, что заботились о нем, своих друзей, с которыми делил небольшие комнатушки, и того юношу, показавшего искренние чувства.  Нежные, теплые, желанные и до жути сладкие, будто горячий чай возле общего камина, пока аббатиса который раз повторяет притчу о блудном сыне. А огонь-то горит, издавая приятную мелодию в неловкий момент, когда кто-то, весело хохоча, дополняет историю, что слышали они миллионы раз.  В то же время взор Джисона всегда был устремлен на темно-янтарные очи, которые содержали в себе невероятное количество ярких, мечтательных искорок. Он помнил каждое плавное движение, совершенное тем юношей. Никогда не забывал, как поглаживал его светлые локоны, пока сердце выбивало непонятный, даже забавный ритм. В его голове навсегда отпечатались те веснушчатые щеки и пухлые, розоватого оттенка, словно пудровые розы, губы.  Джисон не знал тогда, что с ним происходит. Не понимал, почему так странно, немного некомфортно, но необъяснимо смущенно ощущает себя возле него.  Но прекрасно осознавал, что ему невероятно тепло. Что и жизнь обретала новые, никогда не виданные краски, стоило тому парню перейти порог комнаты Джисона в ночи, чтобы просто порассуждать про звезды, глядя куда-то далеко-далеко в открытое окно, про неизбежную вечность Вселенной и перерождения человеческой души, про их бесконечность. А во время их диалога внутрь комнаты просачивалась постепенно приятная прохлада.  Джисон восхищался тем, как светился его возлюбленный в ночи. Он был ярче свечки зажженной, красивее, чем та же Вселенная, которую он так любил обсуждать.  Однако оба считали, что у них всего-навсего крепкая, наполненная неимоверными ласками дружба.  Им не рассказывали про такую любовь.  Про такие трепетные чувства.  Чувства, что оказались неправильными. Как утверждал священник, жестоко наказывавший Джисона за оплошность, грешными. И это было больно не только физически, но и морально.  Раны на теле заживут, синяки, садящиеся на нежную, белоснежную кожу будто бабочки, исчезнут, а вот те испытанные эмоции останутся татуировкой на душе, что не выведешь ни за какие деньги.  Джисон не понимал уже тогда, когда осознал себя хотя бы немного, почему милость Божья, по утверждениям их священника, распространялась лишь на тех, кто испытывал нечто необычное к кому-то противоположному исключительно по физиологическим признакам. С самого начала подозревал нечто странное, а никому поведать не мог.  Кто ему, простому мальчишке в огромном костеле, поверит?  Кто хоть как-то поможет?  Ведь они стояли теперь не вдвоем против всего мира. Джисон остался бороться в гордом одиночестве, пока сердце горестно плакало каждую ночь, вспоминая маленькие, не соотвествующие возрасту, горячие ладони, прислонявшиеся к его рукам. Грех обвинять святого во лжи.  Так думал Джисон до того момента, как в руки ему попала не отредактированная больными мозгами вышестоящих библия.  Тогда-то он и осознал, что такое настоящий грех. Истинное богохульство. И что все это время он получал несправедливые наказание. Возмездие настигло костел.  Пусть и не так быстро, как того хотелось бы. Однако ликовать Джисон не стал: множество его обитателей потеряли свой дом, убежище, где они обретали спокойствие. Вероятно, им было тяжело.  У многих высшего образования не было. Эта жизнь, скорее всего, потреплет их знатно.  Но вот наступает пора прикрывать голубые очи. На улице темно — вставать завтра рано. Не было желания выглядеть помято.  Кошмары все равно неизбежны.   *･゜ﾟ･*:.｡..｡.:*･'Alibi'･*:.｡. .｡.:*･゜ﾟ･* Весь этот месяц темное, загадочное время суток у Чана было почти что бессонным. Он не тратил время попусту, пусть и спешить было некуда. Однако знал, что стоит ночи оказаться на пороге, как якудза ступает за ней. Он прослеживал за каждым их шагом, наблюдал со стороны, оставаясь в тени.  Неуловимый.  И всегда находящийся непозволительно близко.  Чан знал о, как он считал, каждой перевозке, о некоторых переговорах, а также о биографии небольшого количества сотрудников.  Пусть и глаза его все еще прикрыты ледяными ладонями, а за спиной — противный кисло-сладкий запах с какими-то древесными нотами.  Он выведал это все благодаря своей пронырливости, что никак не уступает прямолинейности при диалогах лицом к лицу.  Как его не заметили? Годы усердной практики и нескончаемого обучения. Однако основной опыт дали ему прошлые напарники.  Чан скучал. Слишком мало времени прошло для того, чтобы полностью проститься. Они были его правой и левой рукой, а он — их ногами, вечно спешившими куда-то. Но Чан понимал, что в этой работе нет места эмоциям, и держался он очень хорошо.  Особенно сейчас. В этот раз без всяких приключений подъезжая к тому отдаленному месту, где его вновь встретит непонятный холодок, что пройдется по спине, когда незнакомец заговорит.  Дорога была прямой, длинной, с одним лишь жалким поворотом. Чан водить умел и не терял управление, как некоторые индивиды.  Он поправляет зеркало заднего вида, хвоста за собой не замечает. Это радовало. Не хотелось лишних разбирательств. Однако интересно было: этот оябун явится один или же с какой-никакой подмогой?  Все-таки встреча практически с незнакомцем. Неясно, что у Чана на уме. Вдруг он подставной человек из полиции? Пусть те и не интересуются особо этими темными делами. Но подобные размышления имеют право на законное существование.  От данных мыслей на лице еле заметная улыбка появилась. Любопытно узнать уровень безрассудства того, с кем он дело имел.  Тихая музыка разносилась по салону. Все то же радио, те же песни, которые Чану изрядно надоели. Но он их слушал.  Слушал в память о друзьях, что просили не переключать, мол "хорошая музыка, у тебя просто вкуса нет!"   И оба смеялись. Больное, но такое счастливое эхо в голове Чан желает переключить и одним расслабленным движением ладони звук прибавляет. Так и проехал нужное расстояние, пока волнение медленно нарастало в душе. Он раньше встречался с криминальными шишками воочию, но никогда не испытывал столь ярких эмоций. Разве что в первый раз, когда еще не знал, что его вполне себе резонно могут пустить на комбикорм двум немецким овчаркам.  Только вот сейчас они ощущались иначе. Немного странно и необычно.  Будто это начало конца.