Alibi

Сегодня Минхо повезло. Он остался дома из-за утечки газа в ресторане, в котором работал. Да, ситуация удручающая, страшная, но никто не погиб. Однако теперь у него было время выспаться.  Завалиться в это Сонное царство и раствориться в нем.  С довольной улыбкой, словно кот, наевшийся до отвала, успев лишь помыться да себя в порядок привести, он плюхается в позе звездочки на кровать. Простыни мнутся, а скрип кровати кажется мелодией для уставших ушей.  Другие обязанности подождут, если их затмили обстоятельства. И сейчас Минхо отдавал предпочтение исключительно сну и своим трем котам, уместившимся по разным сторонам от него.  Дори — возле ног, легла так, демонстративно показывая, что защищает своего хозяина. Дуни — поодаль от всех, рядом с ладонью Ли, однако к ней не прикасалась. Суни — прямо на груди хозяина, чтобы тот не забывал, что он не один главенствует в этом доме.  Мурчащие животные поднимали настрой Минхо. Одна ладонь самопроизвольно потянулась к Суни, а вторая — к Дуни, в то время как Дори, совсем не обижаясь, тихо посапывала.  И каким бы счастливым ни был момент временной идиллии, полуприкрытый взгляд упал на закрытые зеркала. Это было его ошибкой.  Минхо забыл, когда в последний раз он полностью открывал зеркала, уж очень давно завешанные плотной тканью. Изначально то был признак траура, а после — сплошного безумства.  И вспомнились ему его абсолютно горькое, точно терпкий, пережаренный и совсем невкусный кофе, восемнадцатилетие.  Одиночество проедало все живое, еще остававшееся в потрепанной душе и пробитом насквозь сердце. И, кажется, Ли не мог справляться самостоятельно. Как бы сильно ни хотел, он не мог.  Не находил в себе силы даже для вздоха полной грудью. Желал пропасть в тумане — хотя жизнь его тогда таковой и являлась — либо во тьме, окружавшей небольшую, но уже неуютную комнатушку.  Жить желания не было, а смерть пугала. Так он и метался между двумя испепеляющими всю человеческую натуру состояниями.  Тогда его не волновало, что будет с ним после выхода хотя бы из комнаты. Минхо набирал долги: за воду, газ, проживание — и больше месяцев двух не пробыл бы в месте, напоминавшем их какое-никакое дряхлое, скрипящее счастье.  В его мире тогда не существовало этого понятия. А глаза были закрыты чужими ладонями, сдавливавшими их аккуратными ногтями, все равно походящими на когти.    Его мама умерла в середине осени. Она исчезла из мира этого не рядом с Минхо. Не посчастливилось ей оказаться в полном одиночестве в больнице. Ведь Минхо не успел заглянуть, а после ее уже не стало. Какого именно числа его мама умерла? Минхо не знал. Точнее, ему не давали этого узнать, заплатив медсестрам и врачам крупную сумму. Да даже на похороны ему приглашения не выслали! Он боролся, чтобы заполучить хотя бы эти мизерные данные, но все попытки были тщетны.  Ведь некто такой родной, но давно незнакомый человек не давал Минхо разбивать себя на мелкие осколки. Хотя Ли считал иначе.  Он рассуждал, что только благодаря встрече с телом матери, он сможет хоть как-то осознать реальность и взять себя в руки. Или наконец-таки перестать бояться смерти и сразу же уйти из жизни, наполненной тяжестью и разнообразными вазами. Тогда его мир и погрузился в туман, затягивавший не хуже зыбучих песков.  Ли зеркала, как полагается, занавесил. Табличку перед дверью повесил. И никого больше не впускал в квартиру, погруженную в дождливую погоду. Только вот ни одной капли не падало.  Он не выходил из дома. Еле-еле вставал, чтобы накормить котов. Кое-как подходил к душу хотя бы раз в неделю. Пытался поесть и попить, дай Бог, раз в день. И то не всегда получалось. Апатия сжирала его не хуже инфекции, которую не лечили лекарствами. Он умирал, оставаясь при этом живым. Невероятно тяжелые времена, сопровождавшиеся вечными напоминаниями о невыплате долгов.  Его фарфор был разбит полностью, и чудилось, что ничего больше не могло его спасти. Однако его выручили отражения.  Ввели в шоковое состояние, принудив к скорым действиям. Ведь они начали пугать его до боли знакомыми чертами, постепенно становившимися ненавистными. Минхо помнил тот день, когда вместо его лица он заметил тот самый надменный взгляд, говоривший, что он обуза в семье гениев, очень отчетливо.  Ли знал, что он далеко не самый умный, но и глупым не являлся. Ему просто-напросто не повезло родиться там, где завышенные и оправданные ожидания были смыслом жизни. Где оценка ниже самой высшей каралась дополнительными часами адской работы.  А если все пошло не по плану, то ты сразу же получаешь разочарование в глазах значимого человека. Ведь отец хотел видеть своих детей успешными и серьезными молодыми людьми. Он желал, чтобы те добились высот уже в свои двадцать. Но никогда не интересовался, а хотели ли они этого.  Хотя зачем? Разве ему было хотя бы немного любопытно? Было ли ему вообще хоть какое-то дело до их желаний? Очень маловероятно, учитывая специфику его работы и чертов эгоизм. Возможно, маленький Минхо многого не знал в учебе, однако эмоциональный интеллект был развит хорошо.  Поживешь в подобной семье — немало опыта наберешься. Минхо по шагам определял, когда отец подходил к его комнате злым. Хорошо понимал, когда мать на грани между истерикой и ожиданием чего-то более ужасающего. Никогда не забывал, как младший брат пытался брать удар на себя фразами, вброшенными для спасения части психики хотя бы одного из них.  Они пытались выживать вместе. Минхо считывал самые незаметные вибрации. Ощущал неправильные вздохи и движения. Давно был осведомлен об одном ужасном факте.  Его отец не просто убивал людей по заказу какого-либо дядьки сверху. Он являлся этим самым "дядькой".  И, что самое страшное, его брат пошел по ошибочным стопам. Становился тем монстром, каким его хотел видеть отец. Хотя его ночные всхлипы и повторение одной лишь фразы: "я не хочу повторять его действия, не хочу быть им" — твердили обратное.  Но пока один видел черты тирана в зеркале, другой повторял все его шаги и становился частью мрака, из которого не выбраться чистым.  Им обоим было больно, но в разной степени.  Хотя страдания нельзя оценить в их количестве. Каждый человек — личность и воспринимает все по-своему. Для одного царапина — маленькая и незаметная рана, а для другого — конец света.  И постепенное превращение брата в чудовище можно было понять. Но никак не оправдать.  Ведь развод разбил сразу две детские души, друг друга, как минимум, уважавшие.  Они стали взрослыми не по годам не потому, что сами захотели узнать этот мир, а потому, что в него их пнули слишком рано. И это в корне неправильно.  Дети всегда должны пройти определенный период взросления, чтобы не потеряться в своих же эмоциях и самоощущениях. Не запутаться в том, что, казалось бы, правильно в любом проявлении.   Но они, дети неправильных родителей, застряли в липких и склизких, точно машинное масло, сетях ужаса человеческого бытия. Они потеряли то, что потеряно быть не должно.  Детство.  И если Минхо повезло больше, ведь он остался с менее строгой матерью, то его брату, попавшему в лапы отца-якудза, — нет. Ведь теперь он был обречен на бесконечные упреки и наказания, ухудшающиеся с каждым годом.  Минхо точно не знал, что происходило у них, однако представить мог.  Некоторое время он все же прожил с тираном. Но давление, как и надежды, на него были куда меньше, чем на брата.  Да поэтому некоторая стабильность у него была. В то время как у брата — только расшатанная психика и убитая нервная система. Ему не давали выбора. За каждым его шагом следили. Каждое действие осуждали. И как только не сойти с ума при таких обстоятельствах? И после развода родителей связь с братом была оборвана целиком. Минхо тянулся, хотел вытащить его из нефтяной ямой, в которой тот все-таки утонул.  Эта яма черна, но полна деньжат.  Поэтому отец и отдалял их друг от друга так, как только мог. Ведь, по его мнению, Минхо и его мать слишком правильные для них. И Ли видел нежелание утонуть в той яме в темно-карих глазах, постепенно теряющих свой яркий блеск и малый намек на нежность, а, может, даже счастье.  Сейчас же глаза те наполнены жестокостью и недоверием, болью и безумством, желанием и страхом пред ним.  Его брат пуст и сломлен.  Он потерян и разбит.  Он хрустальная ваза, весь шарм которой был потерян из-за жажды дизайнера продать нечто далеко не идеальное под великолепной обложкой.  Он, Ян Чонин, тот, кого не хотелось бы вновь увидеть в сновидениях молящим о помощи со связанными огромными и немыслимо тяжелыми оковами.  Он потерял свой огонь и обрел пустоту. Но даже для таких пропащих людей найдется нужная спичка.  Надежда умирает последней, ведь так?