Alibi

Ночь — время размышлений. Зачастую не самых приятных.  Окно в маленькой комнате вновь открыто, а на улице как всегда шумно. А что еще ожидать от большого города?  Чонин вдаль смотрит. Он только-только вернулся.  Обычно у него не получалось выделить и минуты на блаженный отдых, однако иногда стоит делать исключения.  Любой человек сойдет с ума, если продолжительное время будет находиться целиком и полностью погруженным в нудную работу. Даже такой монстр, как Ян Чонин.  Хотя можно ли преодолеть уже существующее безумство? Стать хуже, чем он есть сейчас?  Вероятно, можно.  Чонин не горит желанием проверять. Он, наверное, уже достаточно порадовал своего позорно исчезнувшего отца.  А есть ли шанс встать на правильную дорогу? Ответ один. Точно нет.  Оказавшись в Преисподние, человек теряет путь обратно. Он мучается Вечно, плутает в Небытие. И, кажется, к подобной безысходности можно привыкнуть. Только если муки однообразны.  Друг с другом схожи.  А над Чонином раньше измывались так разнообразно, что и в Средневековье бы позавидовали столь изощренным методам пыток.  Тогда он не задумывался о будущем. А сейчас знал, что это лишь начало, но кончина ближе, чем когда-либо.  Его смерть явилась темной ночью. В месте, где фонари не освещают дорогу, а пение сверчков кажется скрежетом метала по шершавой поверхности. Там, где под угрозой был не Монстр, а его Смерть. Но ничего в сердце не екнуло.  Чонин не боялся исчезновения. Он хотел слиться с бесконечностью и наконец ощутить долгожданный покой. Скорее всего, это — то единственное решение всех проблем.  Самое простое и эгоистичное.  Хотя является ли человек, у которого нет ни близких, ни хороших знакомых, эгоистом? Некому за его исчезновение волноваться, некому плакать или смеяться. Родился он не одиноким, однако именно таким умрет.  Это не поступок эгоиста —самоотверженный шаг, присущий смелому глупцу.  Оттого Чонин решил мучиться до последнего. Да, однажды он попробовал раствориться в бесконечности, но не смог руки, дрожащей, как осиновый лист на сильном ветру, поднять.  Чонин смотрел на идеально блестящий нож и думал о конце, настигнувшем его. Отражение в нем пугало. Чонин не увидел своего лица. Он не увидел ничего.  Тогда-то тело и дрогнуло, а нож с характерным лязгом ударился о пол. Стало снова страшно. После Чонин пытался еще раз. И еще... Но безрезультатно. Подсознание жаждало смерти, а тело — жизни.  Ситуация повторялась, а ноги становилось как клочок ваты. Карма издевалась над ним не хуже отца.  Когда-то она обязательно навестит и его. И в детстве Чонин часто завидовал другим детям. Ведь он узнал мир за четырьмя стенами его комнаты, связанной исключительно с плохими воспоминаниями. Как и любому другому ребенку, Чонину хотелось свободы.  Он желал летать как птица, осваивая новые вершины и обходя препятствия. Но его планы шли вразрез с отцовскими.  Ян никогда не забудет, как хладнокровно смотрел на корчащегося от боли соперника по джиу-джитсу, и не понимал, почему он плачет. Так же нельзя. Сильные мужчины не плачут, как твердил отец.  И Чонину стало вдруг интересно: накричат ли на этого мальчика дома, может, ударят лишний раз, чтобы показать, что такое поведение недопустимо.  Каков же был его шок, когда он заметил: папа того парня успокаивал его, пообещал купить тайяки по пути домой. Отцовская рука сжалась на плече Чонина. Родитель даже не похвалил за очередную победу в столь юном возрасте.  Чонин губу прикусил и голову вниз опустил.  Он-то думал, что нужен хотя бы отцу.  Как же опрометчиво с его стороны.  Теперь Чонин смеялся над детскими фантазиями о хороших взаимоотношениях с тем, кто к подчиненным лучше относился, чем к собственному сыну. Ведь он не заставлял их выходить на охоту и убивать животных, не доводил до изнеможения тренировками, пока в глазах не сияло и искорки сочувствия, не принуждал с подросткового возраста следить за делами его группировки.  Часто Чонин думал, зачем отец его забрал с собой. При том яро боролся в суде с матерью, чтобы быть именно его.  Долго разбирался с документами, но при этом отказался от опеки над Минхо.  По происшествию времени Чонин понял причину. Ему нужен коллега, будущий владелец компании, но не сын. Однако почему же не Минхо? Он старше на два года, значит, более компетентен и умен.  Оказалось, что нет.  Брат чрезмерно чувствителен и добр, а из Чонина еще можно что-то слепить. Он филигранно вытянул очередную тонкую сигарету из белой упаковки. Огонек из зажигалки показался далеко не с первого раза. Нужно будет приобрести новую. Эта свое отслужила. Сигарета зажжена, Чонин медленно подносит ее ко рту, не особо горя желанием закуривать.  Он ненавидел этот вкус, но от ненависти и любил. Курить ему не нравилось. Чонин просто-напросто осознавал, что каждая новая тяга освободит его из воспоминаний, нагрянувших как гром среди ясного неба. Это его вид селфхарма, приносящий хотя бы секундное удовольствие. Так он и наблюдал за рассветом, краски которого не показались предвестниками маломальского счастья.  Чонин не видел в этом явлении красоту. Вероятно, потому что оно — свидетельство наступления нового дня и появления кучи проблем. А, может, потому что был дальтоником.  По крайней мере, он привык так думать.  Обычные люди точно видят все по-другому.  Так, как нужно.  Так, как правильно.  А он не такой. Как твердил отец, он совершенно другой. Особенный. Но никак не в хорошем ключе.  Оттого Чонин и не наслаждался ни рассветами, ни закатами. *･゜ﾟ･*:.｡..｡.:*･'Alibi'･*:.｡. .｡.:*･゜ﾟ･* Чан много ночей не спал. Ему нужно изучать всю доступную информацию, лишь бы понять, с чем он имеет дело, да и сон не шел.  Ведь ваза, наполненная водой, не будет легка. Так же, как и голова человека, нагруженная вечными размышлениями, нескончаемыми планами и рвущимися ниточками, что, как казалось на первый взгляд, вели к долгожданной разгадке.  Но все было тщетно. Все было кончено.  И Чан это понял тогда, когда заглянул в глаза черные, как Эшфордский мрамор. Они не отражали свет лунный, изредка мелькали интересом от азарта и любопытством к действиям соперника. Но они — пустота. Пустота, наполненная тяжелой судьбой.  Абсолютное противоречие. Непонятное, пугающее. Одновременно и сильное, и слабое. Чан таких людей не видел ни разу. Он думал, что самые страшные: убийцы, моральные уроды, беспринципные нарушители — позади.  Оказалось, что сущий ужас впереди. Будоражит, но и с ума сводит.  В этом вся она — жизнь.  Неоднозначная реакция на противоречивую персону. Чан головой встряхнул для ясности мыслей. Было почти утро, а он так-то еще два часа назад домой собирался ехать. Что-то пошло не так, и это, впрочем-то, неудивительно.  Чан всегда легко адаптировался в ситуациях различных. Не зря же теперь его кличут Наоки Сиода.  Хлопок двери машины разносится по всему району. Было непривычно тихо. Хотя и то понятно: утро раннее, совсем мало людей спешат на работу. Чан даже и не понял, как оказался возле Токийского залива. Прямо рядом с пляжем Касаи Кайхин. От него и до места, временно названного "домом", путь достаточно долгий.  Однако Чан постоит.  Груз велик, а улыбку держать нужно. Хоть где-то стоит побыть собой. Немного расслабится и приведет мысли, хаотично перепрыгивающие, словно солнечные лучики, с места на место, в порядок. Здесь проблемы разгонялись легким дуновением прохладного ветра, а шум моря, будто бы одна из любимых песен, прятал накопившуюся тревожность в свои объятия.  Свобода — вот, что ощущалось, стоило ноге провалиться неглубоко в мягкий песок. Каждый шаг погружал больше в атмосферу тишины и долгожданной пустоты.  Один глубокий вдох грудью — и в нос ударяет соленый, но приятный запах, смешанный с собственным холодным парфюмом. Идиллия спокойствия и громких мыслей, растворявшихся вместе с воспоминаниями.  А звезды сияют ярко, в своем темпе плывут по небу, изредка путаясь друг с другом. Играют в прятки, исчезая с небосвода с постепенным появлением рассвета на горизонте. Но сияют они не так же, как в их глазах.  Чан никогда не забудет, как они с Кохэку снимали обувь в летнюю пору, заходили неглубоко в воду и друг в друга плескали ею. Кэйташи наблюдал со стороны за ребячеством двух взрослых, зрелых людей. Головой покачивал, а после все равно оказывался в воде.  Они были яркими, умелыми, но, как оказалось позже, недостаточно проворными и вдумчивыми. Чан всегда учился на ошибках.  Оттого учебу и не любил. Особенно в случае с его единственными друзьями. Он остался полностью один, но не одинок.  Чана окружали люди, знакомились с ним, пытались завести крепкие дружеские взаимоотношения. Но он не мог быть честен до конца.  Его работа подразумевала регулярную ложь, примерку на себя образов несуществующих людей. Чан создавал нового человека, при этом оставаясь единственным у самого себя. И в этом его понимали исключительно те, кто плавал в таком же болоте. Только вот всему приходит конец.  Стоило лучам палящей звезды оказаться на горизонте, как Чан развернулся в направлении к машине. Нужно домой. Днем его ждет еще и новая работа.  Он смог вписаться в их ряды.  Осталось выполнить оставшиеся части плана.  Временные промежутки сходятся.  По расчетам Чана осталось еще четыре года. Мотор загудел громче звона размышлений.  Сегодня к Минхо он не зайдет — хочет отоспаться больше, нежели есть. *･゜ﾟ･*:.｡..｡.:*･'Alibi'･*:.｡. .｡.:*･゜ﾟ･* Очередное утро – новая порция проблем и таблеток. Джисон запивал успокоительные валерьянкой. Так по кругу. Состояние его, мягко сказать, было очень помятым.  Он не думал, что виноват в смерти Сато Гаына — он знал, что это так. По крайней мере, его травмированная и покалеченная психика утверждала это. Гудела не хуже шума поездов.  Его эффективность как сотрудника значительно снизилась. Приходилось засиживаться на работе допоздна. Сил хватало исключительно на "день Сурка". И это существование Джисона даже устраивало. Скорее потому, что от такого количества успокоительных он просто не мог рассуждать здраво.  Его погружало в сон, словно под воду, каждую удобную секунду. Он ходил по тонкому льду, что разграничивал его жизнь и исчезновение.  Зачастую нога случайно дергалась, разбивая тонкую поверхность.  Но Джисон оставался сверху.  Почему-то сам Бог решил, что его существование значимо. Что Хан еще пригодится. Что кому-то протянет руку помощи. Либо же Всевышнему просто-напросто помочь ему нечем, а забирать единственное дорогое, что осталось у несчастного, — неправильное решение.  Однако вот ошибки, зачастую, становятся шагом к свету.  И Джисон совершил далеко не одну.  Он еле-еле поднимается с кровати. Не застилает ее — сил недостаточно. Еду не готовит — не хватает времени и желания. Джисон проспал пять или шесть будильников. Может, все-таки семь. Не помнил, сколько именно ставил.  Оказался на кухне, где со вчерашнего вечера оставил недопитый кофе. Поставил его в микроволновку. Отвлекся на мысли, ненадолго отвел взгляд в ожесточенной борьбе со сном. Перегрел кофе. Переместил его в холодильник. Он знал, что это не самое лучшее действие, которое можно был осуществить. Однако Джисону было глубоко все равно.  Впрочем, он всегда выбирал худшее из лучших. Но что, если с приходом конкретного, необычного человека, все изменится? Узнать хотелось бы.  Дальше переместился в комнату, где собрал все необходимое, кое-как причесался и умылся, чтобы совсем чучелом не выглядеть, ухватился за первую попавшуюся чистую одежду, соответствующую дресс-коду и натянул на себя. Снова забыл про кофе. Ничего, выпьет вечером.  Опять сморщится от отвратительного вкуса и оставит его на столе до утра.  Данная последовательность действий сохранялась изо дня в день. Регулярно. По кругу. Когда началась? Знал бы он. Но все из головы вылетело. Будто вихром мыслей сдулось.  И Джисон не пытался разбавить будни, полные апатии. Он был занят своими вечными друзьями: тревожностью, виной и самокопаниями, запитыми горой таблеток.  Только вот он снова начал посещать костел каждое воскресенье. Пытался хотя бы так вытянуть себя. Ведь, несмотря на то, что первая его церковь — сектантская, веры во Всевышнего он не утратил.  Легче поверить в существование кого-то, кто знает твое предназначение, чем пытаться рыться в яме сознания самостоятельно. Джисон просто плыл по течению, и в этом не было ничего плохого, пока ощущения не стали губительны.  Он опять возвращал глубокую связь с Богом, при этом осознавая, что с каждой новой неделей ему все хуже и хуже. А то и с днем. Да, обещал отказаться. Пытался углубиться в иные теории человеческого существования, чтобы не чувствовать себя так беспомощно. Но не смог. Значит, так и нужно.  Значит, так правильно.  Джисон закрывает входную дверь. Теперь городской шум шел вперемежку с его внутренними переживаниями. Ему было плохо. Невероятно плохо.  Но все вокруг исчезли. Если вдруг когда-то появлялись.  Лишь дух того мальчика-светлячка доставал тьму из застывшего льда внутри сосуда. Имя его Джисон забыл. Запамятовал лицо и те мягкие ладони. Он не помнил точно, как пах он, его дом, его яркий веснушчатый светлячок.  Но не смел выкинуть из воспоминаний все его слова. О Космосе, о Бесконечности, о Вселенной — обо всем, о чем они только рассуждали темной ночью, наполненной двумя бьющимися в один ритм неправильными сердцами. Иногда цитировал сам себе, искренне веря, что дух его рядом. Что пляшет под одну из тех глупых дозволенных песен. Или, может, где-то там, на Небесах, он все-таки смог узнать, что такое настоящий рок-н-рол.  Он же всегда мечтал. Прием таблеток сказывался на Джисоне никак не хорошо.  Постоянные пробелы в памяти, усталость, сменяемая исключительно сном, — тотальная апатия.  И Джисон искренне надеялся, пока помнил, что религия вернет ему счастье. Какой-никакой дофамин от молитв и пения он получал.  Но после он снова возвращался в место постоянной самокритики и ужасов убийства. Как смел он, простой смертный, забрать душу чужую беспричинно? Свыше это наказуемо.  Мысли мыслями, а работу отменить Джисон уже не мог. Он, возможно, останется в этом мраке навсегда. Он выбрал не то и от выбора своего страдал.  Зашел в офис он как всегда без опозданий. Ровно за час до начала всего процесса. Коридоры в это время всегда наполнены людьми. Но всего один жалкий раз среди них Джисон замечал настоящего оябуна.  Увы, глаз его на людей наметан. Не одну неприятную личность он на пути повстречал. И всегда попадался на крючок, как наиглупейшая рыба с большими честными светло-голубыми глазами. К несчастью, с течением времени огоньки света и счастья в них гасли. Сейчас все изменилось. Он узнал слишком много и столько же забыл. Но почему так хочется верить тому непутевому парню с тремя котами и до жути заботливым да нежным взглядом? *･゜ﾟ･*:.｡..｡.:*･'Alibi'･*:.｡. .｡.:*･゜ﾟ･* В свой первый рабочий день Чан слегка опоздал. Отдых, устроенный после тяжелых переговоров, как оказалось, того не стоил. Сон все равно не выкрал душу Чана из его же мягкой ложи. Но его это особо и не волновало. Чан использовал данное ему время с умом: поискал дополнительной информации у надежных и проверенных источников. Зачастую темная сторона интернета не так уж и плоха для правоохранительных органов. Конечно, Чан предпочитал сон работе, но в этот раз удобно карта выпала. Однако работа особых плодов не принесла. Как и раньше, все было подчищено. При том идеально.  Один раз Чан краем глаза уловил одно сообщение, где светилось имя его нового знакомого. И хотел он только нажать на луч надежды в беспросветном мраке, как высветилось, что данное сообщение недоступно. Кто этот Чонин такое, раз даже на то стороне интернета, где царит безнаказанность и вседозволенность, про него и слова лишнего сказать нельзя? Не на шутку напрягло. Чан обязательно выяснит всю правду, сейчас же время поджимает. Пора быстро натягивать с вечера подготовленный пиджак, выскакивать из согретого вздохами и обогревателем дома. Чан перфекционист в плане чистоты и аккуратности, оттого даже опаздывать предпочитает ровно.  И тихий смешок слетает с уст, когда он вспоминает, как причитала Кохэку, стоило ему подъехать тютелька в тютельку на полчаса. Казалось, что Чан рассчитывал все, вплоть до секунд. Кейташи эта черта Чана забавляла. Опять в тишине едет. Дорога от "дома" до новой работенки занимала целый час. Что еще ожидать от такого огромного города, как Токио? Давно, однако, Чан здесь не был. Даже спустя месяц с хвостиком привыкнуть заново не получается.  Хотя его это не так уж сильно и волновало. По пути он успевает в пробку попасть, после за кофе заехать, дабы день рабочий удался. Это особая традиция. Вновь заводит машину и к восьми пятнадцати подъезжает к нужному зданию. Взглядом обстановку оценивает да глоток очередной делает. Кофе остыл, но Чан предпочитал именно такую температуру.  И, как только на часах стукает восемь девятнадцать, он выкидывает стаканчик, а уже в двадцать минут — заходит внутрь. Зоркий глаз цепляется за все уголки идеально вычищенного холла. Чтобы избежать ненужных подозрений, Чан желает обратиться к первому попавшемуся сотруднику, но оказывается перебитым знакомым, в меру звонким голосом. Чану думается, что схож он со звоном колокольчиков при входе в кафе, где царствует тишина и работа кофе машинки. Однако зловещ, точно истощенные и истошные крики людей. Чан не понаслышке знаком с настолько ужасающим звуком. — Утро Вам доброе, Наоки Сиода. — нападает хитро.  Со спины. С самого уязвимого места. — И Вам, — кивает Чан и разворачивается, смотря в лицо юноши напротив.  А в особенности — в эти черные пустые глаза. Они Чана больше всего влекли. Пустые настолько, что становились прозрачными, как вода, постепенно исчезающая с ладоней. Даже блики света, отражавшегося из-за ярких ламп, не могли спрятать их сияюще-переливающуюся, как жемчужина, пустоту.  Пугающие. Оттого и обворожительные.  Безнадежные — самое правильное слово для их характеристики. Но сколько же в них тайн. Чан с детства любил загадки. — Некрасиво, конечно, в первый день опаздывать. — покачал головой Чонин. — Я ведь говорил, что подобного не потерплю. — он руки у груди складывает да ухмыляется: — Однако забавно видеть такое ровное по опозданию время. — подмечает специально, с ноткой язвительности. Только вот Чан и страх — жители двух разных Мультивселенных.  — Мои гены везением не обделены. — без заминки парирует он. — Буду знать, однако Вам все равно придется пройти со мной. — взгляд его строгий, тяжелый, будто гири. — Уже на месте будем решать: повезло Вам, Наоки, — все еще пробует это имя, как на вкус, однако что-то все никак не сходится, — или же нет. Чан волнения никакого не выражает. Спокойно, без лишних телодвижений, следует за Чонином. Его имя все никак из головы не выходило. Звучало, как начало чего-то конечного.  Но нет смысла задумываться о том, что не наступило. Хотя Чан привык выражать подозрения по поводу каждого сомнительного действия.  Такова его работа. Чан не успевает заметить, как они на самом нижнем этаже очутились, а позже — непосредственно в кабинете "Ян Чонина".  Да и на взоры со стороны он внимания не обратил. Пусть ему и было все равно. — Для начала, — Чонин к столу подходит плавно, в ладони колоду карт берет да по столу ею постукивает: — Я привел Вас сюда, чтобы сыграть в ханафуду .  Лаконично. Просто. Без всякой вычурности, что свойственна Чонину. Сегодня у него не было настроения пытаться скрывать смыслы во фразах, вылетевших случайно с уст.  Ему не повезло.  Зря вышел покурить. Зачем-то взглядом облака пушистые обвел, потрогал. Не специально всмотрелся.  И увидел лицо дракона. Аккуратного, очерченного, будто выгравированного. Его длинные усы растворялись в голубом свете небосвода. Морда большая, слегка уродливая, улыбалась клыкастой пастью. Глаза вытаращены некрасиво.  А Чонин смотрел. Словно застыл.  Беда на его пороге.  И он почему-то давно знал это.  Прекрасно понимал, что смерть его ухватила за глотку. Крепко зажала. Вцепилась, как разъяренная, голодная собака в тушку зверька.  Но ему было не страшно. Он не боялся смерти — нет смысла в страхе пред неизбежностью. Однако и жить не хотел — лишние муки. Плутал в чем-то между двумя концами. Двумя Всадниками Апокалипсиса — жизни и смерти.  — Извиняюсь за бестактность в первый рабочий день, — все хмурится Чан, присаживаясь напротив на заранее поставленный стул, — но смысл этого опять? — он рассматривает карты, что оказываются возле его ладоней.  А Чонин молчит. Ждет продолжения. Хочет слышать подробности.  Но Чан знаком с такими уловками.  — Я думал, что что-то в течение ночи произошло. — пожимает он плечами. — Что нужна помощь с поставками. — Чан черный задник карт разглядывает.  Уж больно он красив. Неординарен. С золотистыми узорами, собирающимися в Инь-Ян. Эти карты более тяжелые, нежели их обычная версия.  Да и наощупь они отличаются. Лет двадцать тому назад они другими были. Чан до сих пор помнит, как в детстве что бабушка, что дед учили его лазейкам в предложенной игре.  — Что, может, снова Ваши, — он откашлялся, — уж очень сильно извиняюсь, очень компетентные, — ухо порезал смешок, доносившийся прямо напротив, но Чан продолжил: — Сотрудники вновь не рассчитали деньги.  Прямолинейности у него хоть отбавляй. Однако Чан держался стойко: лишнего не говорил. Только чуть-чуть на оплошности указывал.  Но он совсем не понимал, что перед ним сидит не просто "молодой джентельмен", а буквально "парень, переступивший порог подросткового возраста".  Естественно, в его работе будут ошибки. И, что удивительно, малейшие.  Ошибки, которые не заметил почти что никто. Общий бюджет велик — дополнительная трата не страшна. Опрометчиво? Вероятно. Однако Чонин о будущем компании не задумывался.  Ему плевать на детище его отца.  Оно в данный момент — ответственность и обязанность, от которых, увы, невозможно отказаться. Он же оябун, куда денется? Потеряет все, если с поста уйдет. Бывшие конкуренты, словно изголодавшиеся пираньи, растерзают его тушку в клочья. Уничтожат обессиленного мальца.  Ведь в верхушках нет жалости, нет сострадания.  Есть животное желание убить. Особый инстинкт тех, кто варится в случившемся безумии. Может быть, если бы Чонин постарался, он смог бы сбежать.  Но повторил бы судьбу отца, за которую долго расплачиваться пришлось Минхо. А этого ему почему-то не хотелось.  И часто задавался вопросом "почему?" Скорее всего, потому что брата неимоверно уважал и почитал. Он — единственный старший, который оказал такое влияние на Чонина.  Он — тот, кто смог бы защитить его от сокрушительного давления отца, однако сам пал под него.  Оттого и расплачивался.  — Не волнуйтесь, Наоки, они понесли свое наказание. — прыснул смехом Чонин.  Конечно, понесли. Каждому провинившемуся не поленились отрезать фалангу пальца. Однако Чонин не совсем изверг — сознавшегося оставил лишь без ногтевой пластины.  В хорошей семье строгие наказания, так ведь? А Чан взглядом кабинет обводит. Обычный, ничем не отличающаяся от привычных для всех: темно-шоколадный стул, покрытый кожей (натуральной или нет — Чан, понятное дело, не знал), типично-белые стены и светлый, достаточно скользкий пол.  Продуманно, однако. Как быстро отсюда удерешь, так на пол и свалишься.  Взор из-под темных ресниц устремляется на Чонина.  — Вы так и не ответили, — Чан наклоняет голову вбок, передавая карты их законному владельцу, — в чем смысл нашей этой игры? Какая выгода? — он щурится.  Нужно подтвердить догадки, что в мыслях держались всю дорогу до кабинета.  Опровергнуть домыслы косых взглядов остальных сотрудников.  — Скажем так… — легкий контакт кончиками пальцев вынуждает тело среагировать странно. Осуществить чрезмерно резкий рывок и отойти назад.  Злоба на вопросы, которые он считал лишними в данной ситуации? Нет, что-то другое. Вернее, отнюдь не то. Конец, граничащий с необычным, будоражащим любопытством, ощущением безнаказанности?  Похоже на то.  Приятное чувство. Немного кисло-соленое, но приправленное перцем, смешанным с тростниковым сахаром.  Чонин не идет — подплывает, будто на волнах убитых душ, к окну. А карты в руках сменяются друг за другом.  Но сезонов все так же четыре. Как успел уловить Чан, добавочных карт не было. Только уверенностью в этом утверждении и не пахло.  — Вы можете звать это и проверкой на прочность, пробой узнать сотрудника поближе… — Чонин который раз оставляет тыл открытым.  Беспечность? Она самая.  Наплевательское отношение к своему существованию? Тоже.  — Для меня это — исследование. — он, точно тень, очутился сзади.  Рука дрогнула, оказавшись сжатой на чужом плече. А Чан и бровью не повел. Всего-то вздохнул, будто и внимания не обратил.  Обыденность.  А для Чонина — ужасающее нечто. Разрушительное притяжение.  Он прикоснулся. Почувствовал животное желание ощутить страх, что испытал пару секунд назад. Узнал жар любопытства, расплывшийся по телу как болотно-желтая кровь.  Или как ее видят обычные люди?  — Я раздаю семь карт. Ничего нового. — он невесомо пальцами провел по пиджаку, да по-мастерски карты разложил.  Красиво, четко. Без дополнительных движений, смешивающих с грязью все зрелище. Как фокусник, он карты из ладони в ладонь перекидывал. Быстро, аккуратно и завораживающе. Но Чан и глазом не повел. Он знал, что, если со слухом не повезло, нужно брать осторожностью и насмотренностью.  Хотя специфика работы не позволила бы его слуху остаться идеальным.  — Дальше кладу первую попавшуюся картежку. — Чонин успевает что за гостем своим прослеживать, что на часы поглядывать: — Надолго здесь задержаться, увы, снова не получится, однако я приставлю к Вам Мелоди, мою помощницу. — поясняет он, пока умелые ладони картами орудуют.  А Чан внимает каждому слову. Он ищет лазейки, которых пока что нет. Хотя что еще ожидать от первого дня?  — И играем обычно. — Чонин плечами пожал и все-таки перевел прищуренные глаза на оппонента: — Думаю, объяснять не стоит? Он словно анализировал. Что-то пытался понять или уловить между строк. Это напрягало. Никогда Чана не воспринимали так.  Как? Как равного.  Он что-то разузнал? Или, может, влияет работа "Наоки Сиоды"? Юристы все врут во благо.  — Не стоит. — и Чан не промах.  Заглядывает в самые недра темно-карих, как две плитки темного шоколада, такие же горькие и не всем по вкусу, глаз.  И не пытается рыть слишком глубоко. Рано и резко. Спугнет большую наживку.  А Чонин кивает да так гаденько улыбается. Он многое улавливал, но малое чувствовал — единственное, что было уловлено за два коротких диалога.  — В этот раз условия хочу положить на Ваши плечи, уважаемый Наоки. — Чонин зевнул и рот ладонью прикрыл.  Ему абсолютно все равно на свою судьбу. А Чан же закреплял за ним статус самого безбашенного и стойкого якудзы, которого он когда-либо встречал.  И это в какой-то степени завораживало. Точно так же, как и адреналин любителей экстрима. Размышления много времени не занимают. Чан взором окидывает кабинет, будто улавливая в цепкие ладони что-то, что могло бы помочь.  Но он притворяется. Не хочет выглядеть непрофессионально.  — Будете не против отвечать на вопросы? — Чан голову наклонил, его кудрявые локоны скатились на глаза.  Неудобно. Слегка глупо.  Он их поправляет.  — Все-таки это исследование. — добавляет он через пару секунд.  Чонин кивает слабо, еле уловимо. А Чан данное действие рассчитывает непрямое за согласие. Не было больше причин для действий.  Чан уже успел отметить, что новый босс — отнюдь не любитель нежелательных жестов.  Первая карта оказывается на столе. Чан сразу же бросает на нее взгляд и ощущает нечто странное.  Будто с ним это уже происходило. Где-то точно такую же картинку он видел. Вероятно, это всего-навсего дежавю.  А, может, и нечто более зловещее.  Хотел было Чан ухватиться за карту, как его опередил Чонин, одним махом собрав первое комбо.  Везунчик или же хитрая кицуне?  И то, и другое.  Все внимание вновь приковано к Чану. Чонин будто спрашивает, является ли подобный выигрыш зеленым светом для вопросов.  Брови Чана нахмурены, глаза бегают: он, пусть и пытался казаться напряженным, полностью не осознавал, кто перед ним сидит.  Но и Чонин с ангелом не столкнулся.  Рядом с ним смерть.  И не абы-какая. Его смерть.  — Думаю, Наоки, Вы понимаете, что эта игра — не простое развлечение. — Чонин начал издалека, хотя пару минут назад и рот открывать не желал. — Каждая карта, — он подхватывает одну из своей колоды, переворачивает, показывая, какой рисунок на ней.  Он решил поддаться.  Либо же поиздеваться.  Чан до конца понять не мог, но все движение и слова не имели смысла или четкой последовательности. Такие люди ужасно пугали. Но почему-то волна облегчения прошла по телу, стоило оябуну диалог продолжить.  — Выбор, — он опять карту в колоду спрятал. — А комбинация действий, — который раз играет.  Ведь теперь перед Чаном открыты все его карты. Интерес игры моментально исчезает, растворяется в огне недопонимания и ненормального удовлетворения.  — Судьба. — он ладони у груди умещает. — И мне бы очень хотелось узнать, что же для вас такое судьба и жизнь? — над следующими словами Чонин недолго подумал.  Вздохнул прерывисто. Пытался подражать эмоциям.  — Являетесь ли Вы смертью для другого человека?  Чан от вопросов подобных опешил. Он ожидал всего, но никак не философских рассуждений.  Но во всех фразах есть подвох. Оттого Чан осторожен в подборе выражений.  — Судьба, я считаю, — последовательность действий, совершенных в прошлом. — он тоже кладет колоду, создавая равные условия, вальяжно раскрывается на кресле, в общем, ощущает себя свободно: — Не всегда у плохого трудоголика человека будет жизнь ужасна. А у хорошего ленивца — прекрасна.  Глаза напротив выжигали дыру в крепком теле Чана.  И его это не смущало.  — Одним словом, в судьбу Вы не верите? — перебил Чонин.  Заканчивать не хотелось, однако вибрация в кармане намекала на очередной звонок. Вдруг проблемы, а он занят?  Ладно, ничего, подождут.  В данный момент присутствуют дела поважнее.  — Такими фразами разбрасываться не буду: все еще неизвестно, что нас после смерти ждет. — усмехается Чан, а Чонин, словно лиса, думающая насчет нападения, вглядывается в лицо чужое.  — Смерть пугает, наверное. — он отводит взор, как интерес теряет.  — Отнюдь. — все улыбается Чан, возвращая себе внимание. — А насчет второго вопроса… — Чан не хочет отвечать прямо, сейчас это опасно. — Я не знаю, думаю, что у каждого есть история, связанная с внутренней смертью другого человека. — он плечами пожимает.  Немного врет.  Ведь все Чан знает. Не раз и не два встречался лицом к лицу со смертью. Почти попадал в ее сети, превращавшиеся в кандалы.  И хотел было Чонин что-то еще сказать, как настойчивые звонки надоели. Он извинился и ушел, оставляя своего сотрудника вариться в непонимании.  Да, Чонин предупреждал, что времени у них не так много. Однако его не должно быть катастрофически мало.  Вскоре подошла какая-то девушка, назвавшая себя Мелоди. Тогда-то Чан окончательно понял, что на сегодня все.  Только вот любопытство терзало душу, разрывало на кусочки. Чувство незавершенности не отставало. Но это точно не конец.  По крайней мере, стоит подождать до вечера.