Доппельгангер

На чистом, стерильном воздухе коридора я спросила: — Куда мы сейчас? — Нужно перекусить. День обещает быть долгим, — ответил Эрик с деловой отстранённостью. — Через два часа в штаб приедет Майлз, а с ним и другие. Будет отчёт перед Петром в онлайн-формате. Меня вдруг осенило сравнение. — С Настей ничего подобного не было, ведь? — спросила я, вспоминая другую операцию по поимке «крота». Мы зашли в лифт. В искажённом отражении полированных дверей я увидела его лицо. Он смотрел прямо на меня, его зелёные глаза встретились с моими в отражении. — Потому что здесь целый резонанс, — ухмыльнулся он, и в его голосе прозвучала ядовитая усмешка. — Крот, который долго скрывался, убил двух кураторов, и мы его нашли. Масштаб другой. Пиар другой. Двери лифта открылись, выпустив нас в вестибюль, который уже кишел людьми. Киллеры, группа зачистки, лаборанты — все спешили по своим делам. Никто из них пока не знал, что «враг», которого они так боялись, уже обезврежен и ждёт казни в стеклянной камере наверху. Настоящими же архитекторами всего этого хаоса, его скрытыми кукловодами, были мы. Ирония ситуации была горькой и абсолютной. Сев в машину, мы неспешно выехали со стоянки. Я не спрашивала, куда именно, — сейчас это не имело значения. Главное, что самый тяжёлый этап, целый пласт кошмара, связанный с Диего и Матрёной, наконец остался позади. Эта история была официально закрыта. Однако внутри ещё оставалось непонимание, как всё вышло так... гладко. — Но как ты предвидел, что он мог докопаться сам? — спросила я, глядя на профиль Эрика. — Он бы не послушал меня, если бы я прямо запретил лезть в систему, — спокойно объяснил хакер. — Была высокая вероятность, что он захочет меня удивить, сыграть в героя-одиночку и доказать своё превосходство. Работать в изолированной камере, которую я контролировал, было идеальным решением. Он сам загнал себя в подготовленную ловушку, думая, что опережает меня. — Я и не ожидала, что всё будет так... просто? — призналась я, всё ещё не веря в успех. — Что он не станет отчаянно сопротивляться, что не придётся его... прикончить в схватке. Не верится, что победа далась так легко. Ответ Эрика пришёл не сразу. Он свернул на пустынную улицу, и его голос зазвучал иначе — не с холодным расчётом, а с отстранённой, почти философской интонацией, как будто он вспоминал учебное пособие. — Мой дед любил возить меня на ферму, — неожиданно начал он рассказ. — Ему нравилось разводить лошадей, заниматься конным спортом. Он думал, что это поможет «оторвать» меня от компьютеров. Отчасти он дал мне ценный опыт. — На его лице вновь проступила знакомая ухмылка, но на сей раз в ней читалась не злоба, а холодное знание. — Многие из его питомцев были дикие, не приученные к людям. Их нужно было укрощать. И знаешь, после чего лошадь начинает слушаться и подчиняться по-настоящему? Он задал вопрос, но не стал ждать моего ответа, тут же продолжив, и его слова прозвучали как окончательная, беспощадная формула: — После слома воли, Максим. Кормить и лелеять — неэффективно. Тогда животное само начнёт тобой управлять, почувствовав слабину. Нужно бить плетью. Гонять. Сначала — до шока. Затем — до животного страха, который проникает в кости. А после страха... наступает слом воли. И только тогда, когда внутренний стержень сломан, животное становится укрощённым. Оно принимает твоё господство как данность. Мой вывод повис в воздухе, став логичным завершением его жестокой аналогии. — То же самое произошло и там... — тихо подытожила я, имея в виду камеру с Блейком. Эрик кивнул, но его взгляд стал ещё более сосредоточенным, как у учёного, поправляющего теорию. — Но самое главное здесь — не потерять животное в порыве укрощения, — поправил он, и на его губах вновь появилась эта странная, аналитическая ухмылка. — Мои первые ошибки. Нужен шок и страх, а боль — лишь необходимый параметр. Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то вроде отдалённого воспоминания, лишённого сожаления, но полного холодного понимания. — Загонял любимую лошадь деда, которая никак не хотела повиноваться именно мне. Увлёкся. — Его голос был ровным, будто он читал отчёт. — Нашли её трясущуюся, измождённую, с гниющими ранами от хлыстов. Увлекаться не нужно — результата не получишь. Сломлена должна быть только воля, а не тело. Иначе это брак в работе. Я сглотнула, слушая его. Это был не просто рассказ о детской жестокости. Это был выученный алгоритм, холодная формула контроля, которую он усвоил и отточил задолго до «Ледокола», до хакерства, до всего. Его мир «укрощения» и расчёта начался не с организации, а с гниющих ран на боку лошади. Он во всём этом — в этой философии подавления — был на много лет впереди меня. — А что с лошадью случилось потом? — спросила я. Не из жалости к животному, а из леденящего интереса к последствиям его эксперимента. — Смерть, — отрезал он, и в его тоне не дрогнуло ничто. — Дед долго скорбил. Лошадь была ему дороже даже собственной дочери. — Он произнёс это как констатацию курьёзного, но показательного факта. — Я нашёл его слабость и уязвимость. И, не зная того, подорвал и его. Слушая и вникая в слова Эрика, я ощущала, как во мне бурлит что-то иное. Не совсем мои собственные эмоции. Темное, чужеродное присутствие — похожее на то, что я чувствовала после полного слияния с Саймоном. Может быть, он вернулся? Снова стал частью меня? Я давно не ощущала ничего подобного, а теперь — ощущала вновь. История об избитой, загнанной лошади вызывала во мне странную, приглушённую эйфорию. Она была отдалённой, словно пришедшей сквозь толщу воды, но я уже могла её различить, поймать этот опасный вкус. Мой внутренний сдвиг не ускользнул от Эрика. Его внимательный, анализирующий взгляд скользнул по моему лицу. Мне показалось, что уголок его губ дрогнул, намечая ухмылку — будто он заметил в пробирке интересную химическую реакцию. Мы свернули к заведению, похожему на сетевой фастфуд. Выбор места казался странным, нетипичным для него. Выйдя из машины, мы зашли внутрь. Помещение было пропитано запахом фритюра, картошки фри и дешёвого кетчупа. За столиками сидели в основном подростки и молодые люди нашего возраста, реже — семьи. Шумно, душно, буднично. Быстро сделали заказ через электронную панель, получили чек и отошли к свободному диванчику у столика, засыпанного крошками. На Эрика бросали много взглядов — из-за его стиля, длинных волос, холодного лица. Он игнорировал это, будто шум фона. Я села рядом, ощущение из машины нарастало. Вспомнился мой срыв в той столовой и как Диего потом вытаскивал меня из полиции. Нет, не сейчас. Я всё контролирую. Это я За соседним столиком сидела шумная компания молодых людей. Они откровенно, не скрывая, разглядывали нас. Один из парней свистнул и крикнул в нашу сторону: — Патлы сбрей, гот хренов! Эрик оставался невозмутимым, даже не повернул головы. А вот во мне закипела ярость. Он начал неторопливо набивать свою трубку, намереваясь закурить прямо в зале. Это действие стало последней каплей для соседей. — Слышь, потуши свою хуйню! — крикнул кто-то из них. Хакер демонстративно игнорировал их, выпустив первое чёткое кольцо дыма в их сторону. — Девка, эй! — уже кричали мне. — Скажи ему, чтобы не курил! Я уже собралась съязвить в ответ, но под столом его рука коснулась моей — лёгкое, сдерживающее прикосновение. Знак: не стоит. — Они там вообще охуели… — доносились обрывки фраз. И тут во мне что-то щёлкнуло. Это была уже не просто ярость. Это было разрешение. Разрешение на всё что угодно. Та самая эйфория накрыла с головой, мысли отключились, осталось только чистое, животное желание действовать. И я действовала. Резко подвинувшись к Эрику, я выхватила у него трубку из рук — не робко, как тогда в машине, а дерзко, вызывающе. Он лишь ухмыльнулся, следя за мной с холодным, одобрительным интересом. Сделав первую затяжку, я уже не могла остановиться. Дым и нахлынувшие ощущения били в голову, сметая последние остатки условностей. Моя свободная рука легла ему на плечо, а затем, со скрипом отодвинув лёгкий столик, я уселась к нему на колени лицом к лицу. И он снова позволил. Шум за соседним столиком возрос. Я чувствовала на своей спине их взгляды — оценивающие, осуждающие, возбуждённые. Этот «паноптикум» только подстёгивал бушующую во мне смесь гнева, вызова и странного торжества. Встретившись взглядом с Эриком, я увидела в его глазах не просто анализ, а хищный, пронзительный азарт. И начала своё шоу. Демонстративно, двигаясь на его коленях, я создавала трение через слои одежды. Контроль был полностью утрачен, и это было освобождением. Я затягивалась снова, превозмогая горение в лёгких. На его лице расцвела та самая ядовитая ухмылка. Он ловко выхватил трубку у меня обратно, сам сделал затяжку, отставил её подальше и схватил меня за талию, его сильные пальцы впились в бока, направляя и усиливая мои движения. Его прикосновения сквозь ткань были грубыми, властными. Мы оба игнорировали окружающих, создавая хаос. Резко всё оборвалось. К нам подошли люди — сотрудники заведения и несколько возмущённых посетителей. — Что вы тут устроили?! — рявкнула женщина в униформе. — Уходите курить и делать свои непотребства в другом месте! На вас тут дети смотрят! Маска абсолютного безразличия мгновенно вернулась на лицо Эрика. Я сползла с его колен и встала. Он поднялся следом. Молча, не удостоив собравшихся ни взглядом, ни словом, он взял наш готовый заказ с кассы, и мы вышли, направившись обратно к машине, чтобы поесть в тишине и уединении своего стального кокона. Сев обратно в машину, я начала приходить в себя. Осознание своего публичного, почти животного поведения в кафе накатило волной жара к щекам. Чтобы заглушить смущение и вернуть себе хоть какую-то опору в реальности, я механически взяла из бумажного пакета бургер, откусила кусок и запила ледяной колой. Только после этого я смогла посмотреть на Эрика и вымолвить, глядя в окно: — Мне жаль, извини... — проговорила я, чувствуя, что своим поступком могла поставить под удар всё — наш план, его репутацию, нашу безопасность. Он повернул ко мне лицо. Уголок его губ дрогнул, сложившись в лёгкую, но отчётливую ухмылку. В его голосе, когда он ответил, не было ни упрёка, ни раздражения. Сквозь ровный тон пробивалось холодное, почти научное удовлетворение. — А мне — нет. Для него это не было ошибкой или срывом. Это было подтверждением работоспособности некоего алгоритма, удачным результатом эксперимента, который его интересовал. Звонок на его телефоне резко оборвал этот момент. Эрик поднёс трубку к уху, его лицо вновь стало непроницаемой маской. — Недалеко... Двадцать минут... Ожидайте, — отчеканил он короткими, сухими фразами. Разговор был предельно деловым и кратким. — Они уже там? — спросила я, как только он положил телефон. — Раньше решили начать, — коротко отрезал он, заводя двигатель. Эти слова вогнали в меня новый, холодный штырь паники. Наступал финальный акт. Последний, необратимый шаг, после которого на всей этой истории с Диего, Матрёной и охотой на «крота» должна была быть поставлена жирная, окончательная точка. Напряжение было таким физическим, что я инстинктивно открыла общий чат «Ледокола» в телефоне. Он был переполнен сообщениями. Новость уже разлетелась: крот найден. Целый поток текста, в котором мелькали имена, предположения, шок. Весть преобразила штаб. В вестибюле царил переполох. Воздух гудел от приглушённых, но взволнованных разговоров. Я ловила обрывки фраз: «...Он же сам был назначен на поиск крота, охренеть...». Мне хотелось провалиться сквозь землю, спрятаться от этой всеобщей, давящей славы и десятков любопытных, оценивающих взглядов, которые впивались в нас со всех сторон. Эрик же вёл себя с вызывающим спокойствием. Он не торопился, его шаги были размеренными. И он... насвистывал. Тихим, ровным, почти беззаботным посвистом какую-то мелодию. Это было демонстрацией абсолютного, ледяного контроля и насмешкой над всеобщим волнением. В лифте, в искажённом зеркале дверей, я снова поймала его пристальный, изучающий взгляд. Он наблюдал за моей реакцией. Лабораторный корпус встретил нас таким же гулом возбуждённых голосов. Все говорили только об одном. У той самой стеклянной камеры уже собралась группа: Майлз, наш куратор Денис, ещё один незнакомый мне куратор и несколько рядовых киллеров, пришедших поглазеть на того, кто держал в страхе всю организацию. Блейк всё так же сидел внутри, пристёгнутый к стулу. Он не изменил позы с момента нашего ухода: голова бессильно склонилась на грудь, взгляд уставлен в пол. Он выглядел как живой труп, уже смирившийся со своей участью. Собрание оживилось, когда сквозь общий гул пробилась та самая насвистываемая Эриком мелодия. Все взгляды разом устремились на нас. Едва мы подошли к камере, как на нас буквально налетели с вопросами: — Как вы поняли, что это он?! Атмосфера стала напоминать цирковое представление. Денис, хмурый и серьёзный, тут же жёстко восстановил порядок, обратившись к толпе зевак: — Ну-ка, все в тренировочный зал! Это вам не шоу! Мне было не по себе от этого пристального, всеобщего внимания, но я изо всех сил старалась держать лицо каменной маской. Единственная мысль, стучавшая в висках: Блейк не проболтается. Он не должен. Эрик, не удостоив собравшихся ни словом, ни взглядом, молча приложил свою карту-пропуск к считывателю у массивной двери. Раздался короткий электронный писк. Замок щёлкнул. Он толкнул дверь, и наша группа — мы с Эриком, Майлз, Денис и другие — шагнула внутрь камеры, к молчаливому и обречённому Блейку, чтобы поставить официальную точку в деле о «кроте». Воздух в камере был спёртым и тяжёлым, пропахшим потом, страхом и теперь уже — холодным металлом оружия. Блейк сидел всё в той же позе, будто его и не трогали — пристёгнутый, с головой, бессильно склонённой на грудь. Казалось, он уже давно ушёл отсюда, оставив здесь только пустую оболочку. Вошедший вместе с Денисом и Майлзом незнакомый рыжеволосый мужчина — лениво бросил взгляд на пленника. — Он жив вообще? — спросил он без особого интереса. Я пожала плечами и, чтобы убедиться, подошла и приложила пальцы к его шее. Кожа была холодной и липкой. Пульс неровно стучал где-то глубоко. — Сомневаюсь, что он умер от разбитого носа, — ответила я сухо. Но прикосновение, как удар тока, вырвало его из оцепенения. Он дёрнулся, его голова резко взлетела, и в остекленевших глазах вспыхнула дикая, отчаянная агрессия. — Не прикасайся ко мне! — выкрикнул он хрипло, голос сорвался на визгливую ноту. — Заткни свой рот! — рявкнул на него Денис, и в его голосе зазвенела сталь настоящей власти. Он тут же переключился на рыжего: — Артём, доставай камеру. Тот кивнул и, не торопясь, вынул из объёмной сумки профессиональный фотоаппарат с массивным объективом. Он выглядел не так, как типичные массивные кураторы — скорее, как технарь или странный художник. — В сторону, — коротко бросил он мне, указывая подбородком. Я отошла. Щелчки затвора, быстрые и методичные, заполнили камеру. Артём снимал Блейка со всех ракурсов — как ценный экспонат, улику, которую нужно задокументировать. Майлз тем временем достал планшет. — Сейчас будет звонок Петру, он ждёт доклада, — сказал он, окидывая всех взглядом, проверяя готовность. Я кивнула, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали. Эрик, не говоря ни слова, устроился за своим ноутбуком — его царством, откуда он сейчас будет представлять наш тщательно сфабрикованный мир. Звонок соединился. Голос Петра из планшета прозвучал сухо, без преамбулы. — Всех приветствую. Покажите мне сначала его. Камеру планшета направили на Блейка. Он снова обмяк, будто вспышка жизни мгновенно погасла. — Теперь отчёт. Что на него нашли, что при нём было, — продолжил Пётр. Эрик пододвинул ноутбук, и мы все, как по команде, встали у него за спиной, образуя молчаливый совет. Артём, не прекращая, щёлкал теперь уже экран с доказательствами. Эрик начал говорить. Его голос был ровным, деловым, лишённым каких-либо эмоций — чистый анализ. Он вёл Петра по нашему вымышленному пути: от совместной бесполезной работы с Блейком до «одиночного» прорыва — взлома системы «умного дома» Матрёны. Он показывал поддельные логи с подписями «Ed» и «Blake», фальшивые банковские выписки, сфабрикованные переписки с Эдиком. Каждое слово было выверено, каждый «факт» уложен в железобронебойную логику предательства из-за личных обид, жажды власти и денег. Я слушала, затаив дыхание. Ложь звучала убедительно, холодно и безупречно. Он даже упомянул «физическое воздействие», от которого Блейк якобы не раскололся, — элегантное объяснение его сломленного вида. Когда Эрик закончил и откинулся в кресле, наступила пауза. Потом голос Петра раздался снова, и в нём впервые прозвучало что-то, кроме сухости — сдержанное, но признательное удовлетворение. — Мне всё наглядно. Должен извиниться, что некорректно произвёл систему отбора и допустил к нам такого сотрудника. Убирайте его. Прилюдно. С полной закрытой онлайн-трансляцией, чтобы все видели, что угроза миновала. Работайте. Связь прервалась. Внутри меня что-то дрогнуло и ослабло — основная ложь прошла. Осталось лишь последнее, самое кровавое действие. Денис взял командование на себя. — Артём, готовь штатив. Транслировать будем отсюда. Я направил в чате ссылку. Через двадцать минут расстреляем гада. Мы с Эриком и Майлзом вышли, чтобы дать им подготовиться. Денис остался внутри. Через стекло я видела, как Артём ловко собирает штатив. Эрик спокойно курил трубку, наблюдая за процессом как за рядовой технической процедурой. Я же нервно считала секунды, чувствуя, как по чату организации разлетается вирусная ссылка. В коридорах начал собираться народ — шепот, толкотня, взгляды, полные мрачного любопытства. — Смотреть издалека, а лучше через свой смартфон! — крикнул Майлз, пытаясь растащить толпу. — Вам же сказали, что это не шоу! Из гущи донёсся чей-то возбуждённый голос: — Крыса, Максим, вы — герои! — Молча! — рявкнул Майлз, и на мгновение воцарилась тишина. Когда мы вернулись в камеру, всё было готово. Артём лениво опёрся о штатив. — Начинаем трансляцию? — Пока нет, — отрезал Денис. — У всех есть огнестрел? Майлз недоумённо поднял бровь. — А мы все, вместе будем по нему стрелять? — Да. Так эффектнее. Я ощутила, как холодный металл пистолета в моей руке становится невыносимо тяжёлым. Пальцы дрожали. Я подняла оружие, стараясь поймать прицел на неподвижной фигуре Блейка. И в этот момент он поднял голову. Его глаза, остекленевшие от ужаса, обвели нас всех. В них было столько отчаяния, что на секунду мне перехватило дыхание. — Я не виновен! — выкрикнул он, и его голос сорвался в истеричный визг. — Это меня подставили! Всё внутри меня сжалось в ледяной ком. Мой палец замер на спусковом крючке. Молчи, молчи, ради всего святого, молчи... — А ну заткнись! — загремел Денис. — Никто тебе уже не верит, невиновный ты наш! Ещё смеет рот раскрывать! И тут раздался новый голос — тягучий, ехидный, нарочито скучающий. Это был Артём. — Па, может, послушать его? — произнёс он, и стало ясно, что это сын Дениса. В его тоне сквозила не то насмешка, не то провокация. — Нет. Молчать! — рявкнул Денис, даже не глядя на сына. — Начинаем трансляцию и покончим с этим уже. Артём лишь пожал плечами, как бы отстраняясь, и начал обратный отсчёт у камеры. Блейк, услышав это, снова обмяк. Всё сопротивление из него ушло, словно выпущенный воздух. Он просто ждал. Майлз начал говорить в объектив, его голос приобрёл официальные, протокольные интонации. Он объявил приговор. Обратный отсчёт. «Три... Два... Один...» Первый выстрел грохнул, как удар молота — это был Денис. Потом грянули остальные. Мой выстрел слился с общим гулом. Руки тряслись, но я не промахнулась. Я чувствовала отдачу в ладони, видела, как тело Блейка дёргается под градом пуль. И с каждым выстрелом во мне утихала тревога, накатывало пустое, холодное спокойствие. Конец. Ад, начавшийся с убийства Диего, наконец заканчивался здесь, в этой стеклянной коробке, в дыму и вони пороха. Трансляция остановилась. Майлз, не говоря ни слова, начал отстёгивать ремни с безжизненного тела. Эрик, не изменившись в лице, повернулся к Денису. — Мы здесь ещё нужны? — Можете идти. Мои ребята его увезут и здесь всё зачистят, — ответил Майлз, даже не поднимая головы. Мы вышли. Я шла за Эриком, чувствуя, как ноги слегка подкашиваются. И в самый последний момент, уже в коридоре, я обернулась. Артём стоял за стеклом камеры. Он не возился с аппаратурой и не смотрел на тело. Он смотрел прямо на нас. Его взгляд, пристальный, изучающий, без тени геройского восторга или благодарности, скользнул по мне, потом по Эрику, и снова вернулся ко мне. В этом взгляде не было угрозы — лишь холодное, аналитическое любопытство. Как у учёного, нашедшего новый, необъяснимый штамм вируса. Я резко отвернулась и пошла за Эриком, стараясь шагать увереннее. Главное, чтобы этот рыжий не стал нашей новой проблемой. Но внутренний холодок, пробежавший по спине, уже говорил: он ею уже стал. Тяжёлая дверь кабинета захлопнулась за нами, отсекая гул коридоров, запах пороха и призрачное эхо выстрелов. Воздух здесь был другим — стерильным, прохладным, наполненным тихим жужжанием серверов. Но спокойствия он не принёс. Эрик, не снимая плаща, почти бросился к своему компьютеру. Его пальцы, обычно двигавшиеся с выверенной, почти ленивой точностью, сейчас летали по клавиатуре с нехарактерной стремительностью. Это была не спешка — это была сосредоточенность, острая и направленная, как лезвие. — Что такое? — спросила я, чувствуя, как внутри всё снова сжимается в тугой узел. Казалось, только что всё закончилось. Оказалось — нет. — А ты будто и не догадываешься, — бросил он сухо, не отрываясь от экрана. Догадывалась. Мгновенно. Перед глазами встал тот взгляд — пристальный, аналитический, лишённый всякого пиетета, который бросил нам вслед рыжий парень. Артём. На мониторе ожила запись. Камера, оставшаяся в той стеклянной камере, показывала послесловие. Майлз и его люди молча, с привычной эффективностью, занимались телом. А на переднем плане, не спеша, с какой-то даже демонстративной небрежностью, Артём упаковывал свою аппаратуру. Его движения были плавными, почти ленивыми. Он не выглядел взволнованным или впечатлённым. Скорее... скучающим. — Ты его знал до этого? — спросила я, и в моём голосе прозвучала непрошенная тревога. — Он будет рыть? Эрик фыркнул — короткий, сухой звук, полный холодной неприязни. — Знал. Гадкий мальчишка. Мозгов не хватит нас отследить, но может начать капать на мозги своему папе. Оценка была вынесена мгновенно и безжалостно. Артём — не мастер скрытых схем, не гений-аналитик. Он — раздражение, назойливая мушка. Но мушка, сидящая на ухе у довольно крупного и влиятельного пса. Его отец, Денис. Вот где была настоящая опасность. И тут я вспомнила. — Денис... он вызвал меня к себе. Через два дня. Сказал, есть «предложение». Слова повисли в воздухе. Эрик замер на долю секунды, его взгляд, устремлённый в экран, стал ещё острее. Видно было, как в его голове щёлкнули шестерёнки, соединяя факты в цепь. — Судя по тому, что его сынуля сейчас в городе, — произнёс он, медленно откидываясь на спинку кресла, — у меня один вариант: его ставят нам как балласт. А киллер и напарник он никакой. — Значит, он не куратор? — удивилась я. Его манера держаться, эта олимпийка, натянутая на плечи... это сбивало с толку. — Нет, — отрезал Эрик с лёгким презрением. — Если он накинул на себя олимпийку своего отца, не означает, что стал куратором. Это значит, что он хочет казаться значительным, имея за спиной чужую значимость. Мысль о том, что этого человека могут впихнуть в нашу связку, в нашу отлаженную, пусть и чудовищную машину, вызвала во мне волну горького отвращения. — Я не хочу с ним работать, — высказалась я твёрдо. — Он выглядит так, будто от одного вида крови в обморок упадёт. Или того хуже — на первом же задании его придётся спасать, подставляя себя. Эрик хмыкнул в ответ на мою вспышку. Его беспокойство, казалось, было иного, стратегического порядка. — Главное, чтобы не начал возникать, — сформулировал он, и в его словах прозвучала готовая тактика. — А с заказов сам сбежит, как это всегда и было. Пока что наблюдаем за объектом. Предпринимать что-то будем позже. — У меня заказ через шесть часов, — решила я перевести тему. — Можно я посижу у тебя это время, буду дальше данные «Ведомства» изучать? Эрик молча кивнул, отодвинув свой стул и дав мне место за своим столом. Проверка данных, тайна прошлого Эрика и новая, пока ещё неопределённая угроза — этим и закончилась наша легенда о Блейке. --- Эти два дня прошли мучительно долго. Всего один заказ. Денис решил дать мне отдых после поимки крота, и я использовала это время, сидя вместе с хакером и копаясь в массиве данных «Ведомства». Уже хотелось опустить руки от этого вечного болота ерунды, но лишь одна мотивация не давала мне это сделать — сидящий рядом Эрик. В тишине кабинета, нарушаемой только щелчками мыши и стуком клавиатуры, раздался его голос: — Денис тебя уже ждёт. Если не ошибаюсь, то вызвал он тебя на 17:00, а сейчас уже 16:40, — констатировал он факт. — Точно, — оторвалась я от экрана, начиная собираться. Спокойно, слишком спокойно, я собрала свои вещи. Волноваться было рано, говорила я себе. Обычный разговор с куратором. Возможно, даже похвала. Я вышла, оставив Эрика в его царстве проводов и кода. Кабинет Дениса находился в другом крыле, более респектабельном, с коврами на полу и запахом дорогой полировки. Я набрала воздух в лёгкие и постучалась. Оттуда раздался голос: — Входи! Голос был не Дениса, а тот ехидный, слегка шепелявый тон. Толкнув дверь, я вошла внутрь. За столом, где должен был сидеть куратор, развалился Артём в той самой олимпийке с плеч своего отца, закинув ноги на стол. — Ожидала не меня увидеть, да? — ухмыльнулся он. На его зубах блестели брекеты, на голове небрежно был надет коричневый берет, подчёркивавший рыжее каре. А его глаза, такие похожие на глаза Дениса, смотрели прямо на меня с хитрым прищуром, в отличие от орлиного взгляда куратора. — Меня вызвал сюда Денис, — с недоумением произнесла я. — Да, — ехидно протянул он, убрав ноги со стола и откинувшись на спинку дорогого кожаного кресла. — Потому что я его попросил, Максим. — И цель? — решила я перейти ближе к теме. — Сотрудничество, — улыбнулся он, буравя меня взглядом. — Вся эта история с Игорем… А ваш дуэт так популярен. Твой чёрный волк с зелёными глазами и гиена с острыми клыками. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Не от комплимента, а от тона, от этой наглой, оценивающей интонации. — Тебе хочется с нами на заказы? — попыталась перейти я от загадок к сути. — Нет. Популярность, — протянул он, мерзко шепелявя. — Подстроите что-нибудь для меня, скажите, какой я герой. И мы в расчёте. Всё стало на свои места с леденящей ясностью. Он не хотел работать. Он хотел славы, купленной чужими руками. Он хотел, чтобы мы, мастера по фабрикации, сшили и для него геройский плащ. — Ого. А твой отец знает, чем ты хочешь заняться? — не выдержала я. Его глаз дёрнулся, а лицо превратилось в хитрый оскал. — А ему это знать не положено, — прошипел он, свистя брекетами. — Ты не поняла, Максим. Мы все втроём впишем меня, Артёма Адамовича, в новые герои. Сделайте это. — А нам-то что за это? — закатила я глаза. — Жалко, что Диего-таки умер. Он часто приходил к моему отцу, когда я был маленьким. Дядя Даниил. Добрый, доверчивый дядя Даниил, — тянул Артём ехидным, мерзким тоном. — Наверное, поверил кому, связался с кем-то и… вуаля. Сдох. Но такая история… просто неотразима. «Ведомство», крот… Мне нужно так же. — Я не понимаю, о чём ты, — фыркнула я. — Если хочешь, пускай сам Денис ставит тебя к нам на заказ. Там и покажешь свою смелость перед всей организацией. — Видно, мы друг друга не поняли, Максим, — наигранно изобразил он грусть. — Мы поговорим ещё об этом. Позже. — Это всё? — спросила я. — Да, можешь идти. До встречи на заказе! — его тон резко стал дружелюбным, и я вышла. Вот чёрт. Сердце забилось, а в голове звучали его слова. Рыжий, хитрый, мерзкий лис пытается что-то выяснить против нас, чтобы манипулировать, сделать из себя новую легенду, получить славу. Я почти бежала по коридору, сердце колотясь в такт шагам. Карта дрогнула в пальцах, прежде чем щёлкнуть у считывателя. Дверь открылась, выпустив струю едкого, густого воздуха — его кабинет был полон дыма, будто здесь только что тушили пожар. Он сидел в центре этого тумана, неподвижный, как истукан. Свет монитора выхватывал из темноты лишь резкие линии его профиля и бледные пальцы, сжимавшие потухшую трубку. Экран был усеян окнами с кодом, картами, логами — всем, что осталось от нашего только что завершённого спектакля с Блейком. Занавес упал. Аплодисменты отгремели. И в этой внезапной, дымной тишине начиналось что-то новое. Я вошла, и дверь мягко захлопнулась позади, отрезая прошлое. Эрик медленно поднял взгляд. Не обернулся — лишь его глаза, холодные и абсолютно зелёные в отсвете экрана, нашли меня в полумраке. В них не было вопроса. Не было удивления. Только ясное, безжалостное понимание. Ни слова не прозвучало. Но в этом молчании, густом, как дым его трубки, всё было сказано. История с кротом закрыта. Досье сдано в архив. Теперь в центре нашего внимания — новый файл. Новая цель. Охота начинается. На этот раз — на рыжего лиса. И на его губах, почти невидимо, дрогнула тень той самой ухмылки — не торжествующей, а предвкушающей.