Доппельгангер

Тишина в кабинете Альберта давила на виски. Я не могла усидеть на месте — подошла к окну, вернулась к кушетке, снова встала. Всё внутри было сжато в тугой, уверенный узел. Волосы, рост, эти странные глаза, эта игра в робость. Это была она. Должна была быть. Эрик стоял у стены, неподвижный, как изваяние, только дым от его трубки медленно вился к потолку. Его спокойствие было обманчивым — я видела, как напряжена линия его плеч. Резкий писк прибора заставил меня вздрогнуть. Мы оба, будто на невидимой нити, рванулись к монитору. Альберт смотрел на данные, и с каждой секундой его лицо становилось всё более усталым, почти виноватым. Он обернулся, и я всё поняла ещё до слов. — Не совпадает. Ошибки быть не может, — констатировал он, вытирая со лба испарину. Удар был не в лицо, а куда-то глубже, под рёбра. Пол на секунду уплыл из-под ног, в ушах зазвенело. Я стояла, тупо глядя на лаборанта, не в силах переварить эту простую фразу. Всё, во что я так слепо верила, все улики — рассыпались в прах. Осталось лишь щемящее чувство ошибки. Краем глаза я увидела, как у Эрика дёрнулся уголок губ — мелко, почти невидимо. Он просто кивнул, развернулся и вышел. Без слова. Его молчаливый уход был страшнее любой ругани. Он тоже был уверен. И он тоже ошибся. Мы шли к её камере в гробовой тишине. Мои мысли метались, цепляясь за пустоту. Что теперь? Тупик. За стеклом она сидела всё так же — сгорбленная, беззащитная. Я уже почти начала сомневаться в собственной паранойе. Дверь открылась. И всё изменилось. Она подняла голову не сразу. Сначала выпрямилась — медленно, с театральным скрипом стула. И посмотрела. Исчезло всё. Вся эта дрожь в руках, этот испуганный взгляд, это заикание. На её лице лежала лёгкая, отточенная усмешка. Она не улыбалась — она носила эту усмешку, как маску, которая наконец-то легла идеально. — Всё чисто. Ошибки нет. Свободна, — сухо произнёс Эрик. Аня встала. Её движение было плавным, хищным. Она потянулась, и её взгляд, холодный и тяжёлый, прополз по Эрику, а затем уткнулся прямо в меня. В нём не было ни злорадства, ни гнева. Была пустота. Совершенная, ледяная. Она направилась к выходу и нарочно, чуть заметно, задела моё плечо. Остановилась. Мы оказались лицом к лицу. Так близко, что я разглядела её глаза. Вблизи они были ещё страшнее. Тёмно-зелёные, но не однородные — вокруг зрачков плавала хаотичная коричневая рябь, будто что-то живое копошилось в глубине. А сам взгляд... Он был нечеловеческим. Сфокусированным, внимательным, но абсолютно мёртвым. Как у очень дорогой куклы или змеи. Она издала короткий звук — не то кхек, не то тихий смешок, будто подавила слово. И просто усмехнулась. Только глазами. — Дверь, — сказала она своим низким, теперь твёрдым голосом. — У меня нет карты. Я молча приложила пропуск. Замок щёлкнул. Она вышла. Не ускоряясь, не оглядываясь. Её шаги отдавались тяжёлым, мерным стуком по бетону — уверенным, звериным. Она не скрывалась. Она просто уходила, и от этого становилось ещё страшнее. Не знаю, что творилось в тот момент в голове у Эрика, но я чувствовала себя выброшенной в грязь — растоптанной, униженной и абсолютно беспомощной. Без единого слова. Он лишь резко выдохнул и шагнул к выходу из камеры. Я поспешила следом. Его шаги были быстрыми, почти рубящими, и мне приходилось почти бежать, чтобы не отстать. В лифте, в искажённом зеркале дверей, я поймала отражение его лица. Оно было пустым — холодной, непроницаемой маской. Он не смотрел на меня, его взгляд был направлен куда-то внутрь себя, в какую-то непроглядную глубину. В машине он механически завёл мотор и вырулил с парковки. Его профиль, подсвеченный тусклым светом приборной панели, всё так же ничего не выражал. — Разве… — нарушила я гнетущую тишину, боясь произнести даже это слово, — тест ДНК можно подделать? — Именно это она и сделала, — отрезал он. В его голосе сквозила не просто констатация факта, а что-то ещё — сдавленная, холодная ярость, знакомая мне по тем редким моментам после его схваток с Эдиком. — Это не паранойя. Это она, — тихо подтвердила я, хотя в собственном голосе услышала слабость. — Она на шаг впереди, Максим. Для неё всё это было очевидно и предсказуемо, — он принялся набивать трубку прямо на ходу, движения резкие и точные. — А теперь она ходит на свободе, прекрасно зная, что мы знаем. И именно это доставляет ей азарт и даёт фору. Он глубоко затянулся, и салон мгновенно наполнился едким, сладковатым дымом. — Я даже не знаю, что теперь можно сделать… — прошептала я, чувствуя, как последние силы покидают меня. — Самый очевидный ход — слежка, — заключил он, и в его голосе прозвучала та же холодная определённость, что и при планировании операций. — О ней нужно узнать всё. Не через сеть. Копать в биографии, как с Блейком, бесполезно. Она к этому готова. — Значит, снова пробираться к ней домой? — в моём голосе смешались шок и понимание неизбежности этого шага. — Да, — он снова затянулся, на этот раз глубже, и дым заклубился гуще. — Но сначала нужно выяснить, где этот дом находится. В графе «прописка» числится заброшка. Муляжка. — Она всё подделала, — сказала я, пытаясь вложить в слова твёрдость, которой не чувствовала. — Возможно, её даже не Анну зовут. — Это мы и выясним, — ответил он, и в его тоне вновь проступила та самая, знакомая до дрожи, ядовитая усмешка. Вернуться в его квартиру после провала было все равно что вползти в берлогу раненным. Стерильный воздух, пахнущий бергамотом и холодным металлом, обычно действовал как успокоительное. Теперь он казался ядовитым. Эрик не стал тратить время на выдохи или проклятия. Он сбросил плащ на вешалку с автоматической точностью и, не присаживаясь, направился к своим компьютерам. Системы взревели, экраны вспыхнули ледяным сиянием, поглотив его профиль. — Послезавтра у её отряда задание. На окраине, у старых складов», — его голос, лишенный интонаций, разрезал тишину. Пальцы уже летали по клавиатуре, вызывая на главный монитор карту, расписания, маршруты. — Ты будешь снаружи. Дождешься, когда они закончат, и пойдёшь за ней. Я отчётливо услышала, как учащённо забилось сердце. Следовать за ней по пятам. За этим смертоносным человеком, настоящим киллером. Эрик, будто прочитав мои мысли, тут же добавил: — Цель — адрес. Настоящий. При возможности — проникнуть, оценить обстановку. Без контакта, — он откинулся в кресле, и в его позе читалась не усталость, а сфокусированная, напряжённая энергия. Одержимость. Она всегда двигала им, но теперь в ней чувствовалась новая, острая нота — холодная ярость от того, что его переиграли на его же поле. Закончив объяснение, он выключил компьютер. — Я готова, — ответила я, стараясь прозвучать твёрже. Даже если не ради себя — то ради него. Анна опасна. Серьёзно опасна. Как призрак, меняющий маски. Хакер выключил свет, давая понять, что день окончен. Я легла и почти мгновенно провалилась в сон после всего пережитого. И меня вырвало из него резко — не криком, не кошмаром. Звуком. Чётким, безжалостно реальным. Глухой, окончательный щелчок захлопнувшейся двери. Я вскочила на кровати, сердце ворвалось в глотку. В темноте, в проёме двери в гостиную, уже стоял он. Силуэт, знакомый до боли. Эрик. Он не спал. Он слушал. — Здесь кто-то был, — произнёс он. Голос был низким, хрипловатым от сна, но в нём не было и тени сомнения или паники. Только констатация. Холодная, как сталь. Свет, щёлкнувший под его пальцем, ослепил. Мы стояли посреди стерильного порядка его гостиной. Ничего не валялось, не было перевёрнуто. Всё на своих местах. Но воздух стал другим. Он больше не был наш. Эрик двинулся к входной двери. Не спеша, как хирург к операционному столу. Он присел на корточки, и свет от торшера упал на личинку замка. Он вынул из кармана плаща маленький фонарик, прищелкнул его зубами, направил луч. Я видела, как его взгляд сузился, стал острым, сканирующим. Он провёл подушечкой пальца по металлу, чуть ниже замочной скважины. Потом поднёс палец к свету. На коже почти невидимым блеском легла микроскопическая стружка. — Отмычка, — сказал он, и слово повисло в тишине тяжёлым, ясным приговором. — Специальная. Профессиональная работа. Почти не оставляет следов. Почти. Но оставила. Для него. Для нас. Меня охватила волна леденящего, тошнотворного понимания. Моя квартира с её выцарапанной на стене ненавистью — это был крик, истеричный и грубый. Это был удар ниже пояса, но ожидаемый в какой-то мере. Это было иным. Это было тихое, бесшумное проникновение в самое сердце нашей крепости. В место, где каждый сантиметр контролировался им. В наш последний общий бастион. Дверь не была взломана — её открыли. Аккуратно, уважительно к механизму. И так же тихо закрыли. Я обвела взглядом комнату. Ничего не тронуто. Ни один жёсткий диск, ни один экран, ни одна его чёрная рубашка в шкафу. Ничего. Это была наглая демонстрация силы. Послание, выжженное в самом воздухе: я здесь. Никаких безопасных мест больше не существует. Даже его квартира — теперь и она не убежище. Он поднялся, погасил фонарик и направился к компьютеру, погрузив комнату во тьму. Теперь её освещали только холодные мерцающие экраны. Я подошла и встала рядом, наблюдая, как его пальцы летают по клавиатуре. На мониторах вспыхнула мозаика из камер наблюдения. Я стояла за его креслом, не в силах оторваться от этого действа. Сердце стучало где-то в висках, сухим, частым молоточком. Свет экрана отражался в его неподвижных глазах, делая их похожими на два кусочка льда, вобравших в себя всю ярость вселенной. — Подъезд, — тихо произнёс он, и на главном мониторе возникла знакомая картинка: мраморный вестибюль, лифтовые двери. Он отмотал время назад, цифры бешено крутились. Час ночи, два, три… И тут — движение. Из лифта, с нашего этажа, вышла фигура. Высокая, в тёмной одежде, с капюшоном, натянутым на голову, и шарфом, закрывающим нижнюю часть лица. Призрак. Время совпадало. Прямо с того момента, когда нас разбудил звук. Он переключился на камеру внутри лифта. Тот же силуэт. Стоит спиной, смотрит в пол. Капюшон, шарф. Безликая тень. Но он не отчаивался. Он знал, что ищет. И я, затаив дыхание, вглядывалась в каждый пиксель. Мы молча следили, как призрак движется дальше — с камеры лифта на камеру в пустом вестибюле. И тут я увидела деталь, от которой по спине пробежал ледяной мурашек. Подойдя к тяжелой стеклянной двери, ведущей во двор, фигура не потянулась к ручке. Она легким, почти небрежным движением подняла ногу, уперлась берцем в металлическую планку и толкнула. Дверь беззвучно подалась. Выходя, она повторила тот же прием с внешней дверью — еще один точный, сильный удар подошвой, и створка распахнулась, впуская ночную мглу. Она не касалась ничего руками. Ни кнопок лифта, ни ручек дверей. Ее руки, засунутые в карманы моего худи, так и оставались скрытыми. Это была не просто осторожность. Это была демонстрация. Смотрите, — словно говорил каждый ее жест, — я знаю, как вы ищете. Я знаю про отпечатки, про ДНК с ручек. И я не оставлю вам ничего. Ни единой случайной ниточки. Именно тогда, пока я переваривала этот новый, леденящий знак профессионализма, мой взгляд, скользя по размытому изображению её фигуры во дворе, начал улавливать другие детали. Не лицо. Одежду. Бордовый цвет худи с бледными, едва видными полосками на рукавах. Потертые штаны определённого кроя. И эти самые берцы… знакомые, с характерным изгибом, из-под которых она сейчас так эффективно открывала двери... Рядом раздался короткий, резкий выдох. Почти неслышный. Эрик понял в ту же секунду. Его плечи на долю мгновения напряглись, стали каменными. Он не произнёс ни слова. Просто сжал кулак так, что костяшки побелели даже в синем свете экрана. Это было не просто проникновение. Это было кощунство. Надругательство. Она не просто вошла в наш дом. Она вошла в нём, надев на себя меня. Мою кожу. Мой запах. Мою историю, вшитую в ткань. Она ступала по нашему полу, дышала нашим воздухом, нарушала наши границы, облачившись в символы моего прошлого, моей боли, моей жизни. Мы молча, как заворожённые, следили, как этот силуэт в моей одежде двигался по камерам. Двор, проход между гаражами, тёмная аллея в сквере напротив. Она шла уверенно, не оглядываясь, не прячась от камер — она показывалась им. Показывалась нам. Играла с нами. А потом, у дальнего выхода из сквера, где камера на фонарном столбе давала последний, размытый кадр, она просто… растворилась. Свернула за угол, где слепила глаза рекламная вывеска, и больше не появилась ни на одной из трёх камер, покрывающих перекрёсток. Она знала слепые зоны. Знала их расположение. Эрик откинулся в кресле. На экране застыло последнее изображение: пустой тротуар, пятно света от фонаря и тень, уходящая за край кадра. Всё. — Какого хуя! — вырвалось у меня криком. Это был срыв. Последняя капля, переполнившая чашу. Я рухнула на кровать, закрыв лицо ладонями, осознавая весь ужас ситуации. Она даже не скрывалась. Не пряталась. Ходила у нас под носом, свободная, безнаказанная. Эрик спокойно поднялся, выключил компьютер и потянулся к своей трубке. Привычными, неторопливыми движениями начал набивать её. Подошёл к окну, уставившись в ночную тьму за стеклом. Комната постепенно наполнилась едким запахом табака — запахом, который на секунду почти успокаивал, но напряжение никуда не уходило. — Интересный поворот, — произнёс он. Его голос звучал пугающе ровно, лишь с лёгкой, ядовитой ноткой иронии. — Преступник на свободе, а ордера на арест нет. — Как она вообще узнала твой адрес? — не выдержала я. Он тихо фыркнул. — Вот это я и хочу выяснить. Моих данных нигде нет. Узнать можно было только лично. — А кто здесь бывал, кроме меня? — спросила я тихо, но в звенящей тишине вопрос прозвучал оглушительно. Он не ответил сразу. Сначала затянулся, затем медленно выдохнул дым в потолок. — Давно уже никто, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал абсолютно искренне. — Только я. Фраза должна была успокоить. Но она сработала как нож, повёрнутый в ране. «Давно уже никто». Значит, до меня… кто-то был. Кто-то другой знал эту стерильную пустоту, этот запах бергамота и табака. Чьи-то тени, невидимые и немые, вдруг встали между нами в этой проклятой комнате. Ревность, острая и горькая, смешалась со страхом. Я не была первой. Я была просто… следующей. И теперь эта мысль грызла изнутри, добавляя к страху за него ещё и личную, унизительную боль. — И что будем делать? — перевела я разговор в практическое русло. — Только грубые, физические методы. Нужно менять тактику, — проговорил он, и в голосе зазвучали стальные нотки плана. — Она раскусила весь наш алгоритм. В сети её не взять. Придётся действовать вслепую. И обороняться — тоже. Займусь этим, пока есть время. Действовать вслепую. Отказаться от глаз в небе, от всеведения, от контроля. Это было всё равно что предложить рыбе выйти на сушу. Это было признание поражения в той войне, которую он вёл всю жизнь. — Пока мы играем по старым правилам, она будет на два шага впереди, — заключила я. В голосе дрожала и усталость, и желание забыться. Я подошла к нему, обхватила чашу трубки и попыталась забрать её. Но Эрик не отдал. Вместо этого потушил, высыпал пепел и достал из ящика другую банку — с курительной смесью. Набил трубку заново, прикурил. — Это будет легче, — усмехнулся он, протягивая её мне. Затянулась. Вкус был иной — не тот едкий, обжигающий дым, к которому я привыкла. Он почти не щипал лёгкие, не драл горло, лишь слегка пьянил голову. Он специально для меня её держал? Я снова опустилась на кровать, продолжая медленно затягиваться. Эрик лёг рядом, наблюдая за мной с тем тихим, аналитическим интересом, который всегда читался в его взгляде. — Тебе идёт, — произнёс он на выдохе, и в его голосе впервые за вечер прозвучала не констатация, а что-то вроде… одобрения. Признания. Когда табак истлел, я отдала трубку. Он молча потушил её и положил на тумбочку. Комната теперь была наполнена плотной, тяжёлой пеленой дыма — его крепкий, горьковатый запах смешался с моим, более мягким. Одурманенная, опьянённая этим коктейлем и нахлынувшими чувствами, я потянулась к его губам. Мой поцелуй не был нежным. Это была атака. Попытка стереть, выжечь, переписать. Я впивалась губами в его губы, кусала его, пока не почувствовала на языке металлический привкус крови — его или своей, уже не важно. Мои руки впились в его чёрную рубашку, ногти ища кожу под тканью. Это был не порыв страсти. Это был акт мечения территории. Яростный ответ на вторжение. Я здесь. Это моё. Ты — мой. Никаких призраков из прошлого, никаких теней между нами. Только это. Только сейчас. Спускаясь ниже, к шее, я сделала то, что обычно делал он — грубо впилась зубами в бледную кожу, пока на ней не проступили красные, отчётливые следы. И он… позволял. Обычно доминирующий, всегда контролирующий, он на миг отпустил вожжи. Его тело ответило напряжением, его рука вцепилась в мои волосы, не больно, но властно, притягивая ещё ближе. Я услышала его сдавленный выдох — не страсти, а того же самого признания. Признания в моей ярости родственной, тёмной силы. Я продолжала покусывать и оставлять засосы, жадно, почти не контролируя порыв. Отстранившись, я осматривала следы, а затем — его лицо. Он смотрел на меня чуть прищуренными глазами, и в уголке его губ играла та самая хищная, одобрительная усмешка. Сделав свое дело, я приобняла его, положив голову на плечо и уснула под его спокойное, размеренное дыхание. Меня разбудил не звук. Меня разбудила его вибрация — низкий, ритмичный гул, врезавшийся в сон как зубило в камень. Из гостиной, сквозь приоткрытую дверь, лилась резкая, механическая музыка — что-то электронное, без слов, один сплошной навязчивый бит. И поверх него — металлический скрежет, точные удары молотка. Я выползла из постели. В коридоре, в свете единственной включенной лампы-торшера, он работал. Эрик. В чёрной футболке, с выцветшими на коленях джинсами. Его волосы были собраны в небрежный хвост, открывая шею, теперь покрытую моими метками. Он не просто менял замок на входной двери — он в буквальном смысле разбирал и собирал заново весь запорный механизм. Рядом на полу лежали старые цилиндры, свёрла, отвёртки. И рядом же — грубый, массивный амбарный замок, чёрный и уродливый, явно купленный как временная, но пугающе надёжная мера. Он не заметил меня или сделал вид. Его движения были лишены даже намёка на спешку. Это была хирургическая точность. Каждый удар, каждый поворот отвёртки доводил дверь до состояния крепости. Музыка билась в такт его работе, будто саундтрек к этой мрачной, необходимой одержимости. Я просто стояла и смотрела, чувствуя, как холод пола проникает в босые ноги, а этот гул проникает в кости. — Еда на кухне, — бросил он, даже не повернув головы. На кухне на столе стояли две чашки. Одна — моя, полная, с моим привычным, горьким, но хоть терпимым кофе. Рядом — вторая, почти допитая, и банка какого-то едкого энергетика. Любопытство пересилило. Я сделала глоток из его чашки — и меня ударило в нос. Густой, обжигающе крепкий кофе, смешанный со сладковатой химической горечью напитка. Вкус был настолько отвратительным и резким, что глаза непроизвольно наполнились слезами. Пришлось срочно запить своим — отвратительным, но хотя бы не таким варварским коктейлем. Позавтракав, я ждала, пока он закончит, не решаясь отвлекать. В памяти всплывали обрывки ночи: камеры, силуэт в моей одежде. И навязчивая картина: вот она здесь, эта тварь, ходит по этому полу, видит эти стены. Дышит нашим воздухом. Когда я вернулась в прихожую, Эрик уже вешал тот уродливый амбарный замок. Он щёлкнул с тяжёлым, глухим звуком, который обещал неприступность. — Временная мера, — констатировал он, следуя за моим взглядом. — Она найдет способ обойти и это. В голове внезапно всплыла догадка — параноидальная, но теперь уже неизбежная. — Эрик, — мой голос прозвучал сипло от того кофе и от страха. — А что, если… она бывала здесь и раньше? Не вчера. А раньше. Могла же. Он не обернулся. Провёл пальцем по новому, блестящему цилиндру замка, проверяя ход. — Бывала, — ответил он сухо, и это слово упало между нас, как камень в колодец. Я замерла. Он наконец повернулся, вытирая руки тряпкой. Его лицо было усталым, но непроницаемым. — Пропала записная книжка. Та, чёрная, в кожаном переплёте. — Он сказал это так, будто сообщал о потере отвёртки. — Заметил после казни Блейка, но до вчерашнего визита. Сначала думал, что сам куда-то засунул. — Что… что в ней было? — спросила я, и сердце у меня ушло в пятки. — Пустая болтовня. Мысли вслух. Черновики. Ничего важного. Но он смотрел не на меня. Он смотрел куда-то в пространство за моей спиной, и в его зелёных глазах, всегда таких пустых или расчётливых, мелькнуло что-то неуловимое. Раздражение? Да. Но ещё и… неловкость. Та самая, которая бывает, когда кто-то находит твой потаённый, не предназначенный для чужих глаз рисунок на полях. И я всё поняла. Это была не просто тетрадь. Это был дневник. Может, не в классическом смысле, с датами и «дорогой дневник». Но это были его мысли. Его почерк. Его схемы, наброски, может, даже формулы вируса, нацарапанные от руки в моменты, когда экран надоедал. След его сознания, материализованный в кожи и бумаге. И она взяла именно это, хотела быть ближе, во всех смыслах этого слова. Эрик стремительно собрал весь мусор и пыль в пакет, после чего направился к шкафу со своей одеждой. Достав из ящика небольшой, но увесистый сундук, он открыл его — внутри, аккуратно разложенные по ячейкам, лежали компактные устройства. Скрытые камеры. Он быстро принёс из кухни табурет и начал устанавливать первое устройство в углу комнаты, движения точные, без лишних колебаний. Затем повторил то же самое на кухне и в спальне, не забыв и про свою мини-лабораторию. Наконец, вышел в подъезд, чтобы расставить камеры и там, сплетая незримую цифровую паутину вокруг своего убежища. Пальцы скользили по холодному стеклу экрана, листая ленту новостей, которые не несли никаких новостей. Просто шум. Белый шум, в который я пыталась погрузиться, чтобы не слышать собственных мыслей. Квартира, несмотря на новый замок и затихшие инструменты, всё ещё вибрировала от недавней ярости его работы. И от тишины, что наступила после. Эрик, закончив ковыряться в панели управления у двери, откинул крышку. Его движения были безликими, техничными. — Ты переезжаешь сюда, — заявил он, не глядя на меня. Голос был сухим, лишённым интонаций, как констатация погоды. — На неопределённый срок. Собирай необходимые вещи. Составь список остального — закажем. Не вопрос. Не предложение. Приговор. И странное дело — где-то глубоко, под слоями тревоги и унижения, это вызвало… почти облегчение. Возвращаться в свою квартиру? После того, как она там побывала, перерыла мои вещи, спала на моей кровати, оставила на стене своё презрение? Мысль об этом вызывала физическую тошноту. Эти стены, пусть и взломанные, пусть и отравленные её незримым присутствием, всё же были крепостью по сравнению с тем, что ждало меня там. Я только кивнула, не в силах выговорить благодарность, которая показалась бы слабостью. Да и не было в этом благодарности. Было признание стратегической необходимости. Мы сжимали периметр. И тогда зазвонил его телефон. Резкий, пронзительный звук, разрезающий тишину, как тот самый щелчок двери ночью. Я вздрогнула, но паники уже не было. Была лишь усталая, тяжёлая готовность. Опять. Эрик взглянул на экран, его лицо не дрогнуло. — Выезжаем, — бросил он в пространство, уже срываясь с места, чтобы натянуть плащ. — Что? — мой голос прозвучал глухо. — Налёт. Группа «Ведомства» атаковала один из наших периферийных складов на окраине. Зачистка. — Он говорил, проверяя обойму, его движения были отточенными, машинальными. — Нас направили на ликвидацию угрозы. Мозг, затуманенный адреналиновым похмельем, выдал первое, самое очевидное. — Это она. Анна. Доступ к координатам таких складов есть у единиц. Утечка. — Возможно, — согласился он, задвигая пистолет в кобуру под мышкой. Но в его согласии не было сомнения. — Но это трюк. Приманка. Он повернулся ко мне, и в его глазах горел тот самый холодный, аналитический огонь, который зажигался перед сложнейшими пазлами. — Цель номер один: выманить нас отсюда. Заставить выйти на открытую местность, где проще устроить засаду или наблюдение. Цель номер два: заставить бегать, реагировать, тратить ресурсы. Изматывать. Логично. Чёрт, как же это логично. Это была не грубая сила, а изящное давление на рычаги. Заставить нас плясать под свою дудку, отвлекая от главного — от поиска её самой. — А камеры? — спросила я, кивая на новые, почти невидимые глазки в углах потолка. — Она же поймёт, что мы усилили безопасность. Будет осторожнее. На его губах дрогнуло подобие улыбки. Не весёлой. Хищной. — Нет. Не поймёт. Эти камеры — мои. Собранные вручную. Работают на закрытых частотах, сканеры их не видят. Пульт управления только у меня. — Он посмотрел на стены, будто видел сквозь них невидимую сеть. — Теперь это не просто квартира. Это наблюдательный пункт. Если она сунет сюда нос снова… мы это увидим. Услышим. И наконец поймём, что ей здесь нужно. Помимо игры. Мы вышли, и тяжёлый амбарный замок щёлкнул за нами с угрожающей, но теперь обнадёживающей, конечностью. Оставляя за спиной не просто укреплённую квартиру. Оставляя приманку в капкане.