Доппельгангер

— Свет нужно вырубить, — сухо констатировал Эрик, глядя на Эдика. — Со стороны заметят. Агент молча кивнул и скрылся в здании. Мы остались ждать у крыльца. Я вглядывалась в темнеющие силуэты трёх корпусов, в эту мёртвую территорию. Крематорий и морг. Стало понятно, для кого здесь, на самом деле, предназначались печи. В памяти всплыла та самая, леденящая душу фраза с видео: «Биоматериал — в морг». Я перевела взгляд на Эрика, затем на низкое, мрачное здание морга. Чудовищное осознание накрыло меня волной: именно сюда его должны были отправить тогда. В это самое место. А где в тот момент был его отец? Свет в окнах лаборатории погас, погрузив территорию в густой, почти осязаемый мрак. Эдик вернулся, и мы, не теряя времени, направились к крематорию. Он выглядел куда более заброшенным, чем лаборатория. Облупившаяся штукатурка, рассохшиеся рамы. Дверь была распахнута, а массивная цепь с висячим замком валялась рядом на земле. Эрик поднял её, повертел в руках, изучая сколы на металле. — Вскрыто недавно. Следы отмычки, — бросил он, отшвырнув цепь обратно в пыль. Внутри нас встретил всё тот же длинный, тёмный коридор, но здесь запустение ощущалось сильнее. Воздух пах пылью, сыростью и чем-то приторно-сладким, въевшимся в стены. Мы включили фонарики, и их лучи, как ножи, резали липкую темноту. — И здесь полно кабинетов, — устало пробормотала я, чувствуя, как тяжелеют веки. — Налево и прямо. Там должны быть печи, — не отрываясь от схемы на телефоне, отчеканил Эрик. Мы последовали за ним. Железная дверь с скрипом поддалась, открыв огромное помещение. Две массивные печи, стены в осыпавшейся белой плитке, повсюду — слои сажи и пепла. Пространство больше походило на склад: инструменты, ржавые тележки, куски какого-то оборудования были свалкой брошены в углы. Мы разошлись, обыскивая помещение. Я подошла к ближайшей печи и заглянула внутрь. Там, среди груды серого пепла, белели фрагменты. Костные. Я с отвращением протянула руку и вытащила один, почти целый. Это была челюсть. Небольшая. На ней кое-где ещё держались зубы. Ко мне подошёл Эдик. Взглянув на находку, он замер. — Детская… — выдохнул он так тихо, что слова почти потерялись в тишине. У меня комом встало в горле. Я аккуратно положила кость обратно в пепел, на её чёрную, вечную постель. — Здесь, — позвал Эрик из-за перегородки. Мы почти бегом кинулись к нему. За невысокой стеной стояли аккуратные ряды ящиков с маркировкой. Эрик уже вскрыл один. Внутри лежали прозрачные пакеты с желтоватым порошком. — Нашёл виновника торжества, — произнёс он, держа один из пакетов на свету фонаря. — Тот самый яд с записки. Эдик присел на корточки, внимательно разглядывая находку. — Древнее, — констатировал он, проводя пальцем по пыльному ящику. — Лет десять тут лежит, не меньше. Нарушение всех норм хранения. — Всё не вынесем. Здесь целый арсенал, — сухо заметил Эрик. — И она тоже всё не вынесет, — сдавленно выдохнул Эдик. — Надо будет доложить начальству. Опасные образцы валяются в черте города, как хлам. — Доложишь. Но не сейчас, — отрезал Эрик, направляясь глубже в помещение. Внезапно дозиметры на наших поясах взвизгнули тонкой, тревожной трелью. Эдик тут же выхватил свой, и его лицо под светом фонаря исказилось. — Фон пошёл вверх! — предупредил он, голос стал резким. — Дальше не ходите! Я замедлила шаг, глядя на скачущие цифры на своём приборе. Но Эрик, кажется, проигнорировал предупреждение и шагнул в следующую арку. — Эй, ты слышал? Уходим! — уже почти крикнул Эдик, но хакер уже скрылся из виду. Сглотнув, я рванула за ним. За аркой оказалась небольшая кладовая. В ней, в полумраке, стояли рядами бочки. Матовые, ржавые, с потускневшими, но всё ещё чёткими значками радиационной и биологической опасности. Дозиметры заходились в истеричном писке. — Ого, — раздался спокойный, почти восхищённый голос Эрика. Он стоял перед бочками, как коллекционер перед редким экспонатом. — Интересные экземпляры. Эдик ворвался в кладовую следом. Увидев бочки, он побледнел. — Я же сказал — уходим! — его голос сорвался, в нём слышалась уже не злость, а настоящая паника. — Здесь смертельно! Эрик наконец оторвал взгляд от опасной находки. Без слов, но с едва заметной, неохотной медлительностью он развернулся. И мы, все трое, быстро покинули это дышащее смертью помещение, оставив за спиной тихий вой дозиметров в кромешной темноте. Наружный воздух хлестнул по лицу, но Эдик всё равно дышал так, будто захлебывался. Эта вылазка выжала его сильнее, чем он готов был признать. — В морг смысла нет, — он поправил очки, и голос медленно возвращал себе твёрдость. — Всё, что могло быть нам нужно, уже здесь. Остаётся только ждать. — Или выманить. Эрик произнес это ровно, без интонации, но Эдик замер. Поднял взгляд на его лицо — гладкое, холодное, чужое. — У меня есть телефон одного из её подставных. Она его взломала, — Эрик медленно, с нарочитой небрежностью достал трубку. — Я запущу сканирование. Она увидит. А ты в это время нападёшь на меня. Пауза. Щелчок зажигалки. — Она не упустит момент — захочет взломать одного из нас, пока мы в схватке. Ты поддашься. Дашь ей поверить, что победа за ней. — Уголок его губ дрогнул. — А я поймаю её IP через твоё устройство. И она наша. Эдик слушал, не моргая. Потом медленно выдохнул, снял очки, протер стекла. — Я бы… не додумался до такого, — сказал он тихо. — Обмана в три слоя. — Он снова натянул очки на переносицу. — Это идеально. Давай пробовать. — Тогда завтра. То же место, то же время. Эрик уже развернулся. Разговор был окончен. Я перехватила взгляд Эдика — благодарный? усталый? — и пошла следом. Мы перелезли через дыру в заборе, и ржавая сетка жалобно звякнула под весом чужой территории, которую мы уносили на одежде. В салоне автомобиля тишина осела не сразу. Эрик взялся за ключ зажигания, и вдруг из его груди вырвался сдавленный, короткий смешок. На губах — та самая ухмылка. Холодная, довольная. — Ты чего? — спросила я, хотя уже знала ответ. — Купился. — Он произнес это с интонацией учёного, зафиксировавшего удачный эксперимент. — Разрешил мне себя взломать. Я был прав: от Граймса ему досталась только фамилия. — Или, — я помедлила, — может, он просто доверяет? — Доверять мне, — его голос стал плоским, как лезвие, — с его стороны — самоубийственная глупость. Прошивка слетает, а он уклоняется от обновления. Либо мазохист, либо клинический идиот. — Он закурил, выпуская дым в приоткрытое окно. — Им движет боль. А пепел его братика, уверен, развеян где-то по территории этого объекта. Я нашёл его уязвимость, Максим. Я взломал его. — А если и с тобой… — слова сорвались с губ раньше, чем я успела их взвесить. — Если над тобой тоже ставили эксперименты? Ты думал об этом? Эрик механически повернул ключ. Двигатель заурчал, выравнивая ритм. — Черепно-мозговая. Вероятно, сбила машина, — отчеканил он тоном, каким зачитывают заключение экспертизы. — Мой мозг повреждён. До сих пор. Странно, что Альберт умолчал, но фактов это не меняет. — Но если тебя искали… родители? — я почти не надеялась пробить эту броню, но не могла не спросить. — Меня никто не искал. — Он резко выкрутил руль, выезжая на трассу. Стрелка спидометра дернулась вверх. — И скорее всего, травму нанесли мне мои же. Родители. А я выжил случайно. Чистая ирония, никакой теории заговора. Я промолчала. Ветер бил в приоткрытое окно, но в салоне всё равно нечем было дышать. — А когда у тебя день рождения? — спросила я и тут же пожалела: вопрос прозвучал глупо. — Точная дата неизвестна. В документах записали первое января. — Он сказал это так, будто речь шла о чужой, незначащей графе в анкете. Я кивнула и замолчала, решив не лезть с расспросами, чтобы не выглядеть еще нелепее. Тишину разрезал его голос — неожиданно, без перехода: — А твой — скоро. — Пауза. — Если захочешь, я могу составить тебе компанию в этот день. И… что-то подарить. Я опешила. Он, конечно, знал — у него вообще была привычка знать всё. Но чтобы предложить такое? Для него эти формальности всегда казались пустым шумом, не стоящим внимания. — Я была бы рада, — ответила я, и уголки губ дрогнули в улыбке. В моей семье всегда праздновали день рождения брата. Мой — нет. Виктор тоже ни разу не вспомнил. А теперь вдруг — он. --- Дома Эрик сразу заварил свой привычно невыносимый кофе и, не тратя времени на слова, воткнул в порт флешку с данными Граймса. Он методично открывал видео одно за другим. Я смотрела рядом. Сходство с отцом било в глаза: та же линия скул, тот же прищур, даже манера думать — будто считывали информацию с одного жёсткого диска. Все эксперименты, которые мы видели, были посвящены одному: восстановлению. Лечению. Регенерации повреждённого мозга. Затем Эрик запустил другое видео — интервью. На экране — Джош Граймс и женщина. Его жена. Чёрные волосы, зелёные глаза, которые смотрели с экрана так знакомо, что у меня перехватило дыхание. Голос за кадром задавал вопросы, и Граймс отвечал сам — по-русски, с заметным акцентом, — а Светлана переводила, мягко поправляя термины. — Светлана, как вы познакомились с Джошем? У вас ведь не было медицинского образования до этого? Женщина улыбнулась, повернувшись к мужу. — Я преподавала в университете. Филолог. Из «Ведомства» сообщили, что приезжает важный специалист, нужен хороший переводчик. Я согласилась. — То есть судьба? — Абсолютно случайно, — она рассмеялась. В этом смехе, в чертах лица проступало что-то до боли знакомое. — Джош, вопрос к вам. «Ведомство» рассчитывает на вашу помощь в разработке технологии прошивки. Но вы отказываетесь. Почему? Учёный поправил очки. Его взгляд, до этого мягкий, вдруг стал жёстким, почти пронзающим камеру. — Я здесь для того, чтобы восстанавливать, — произнёс он медленно, тщательно подбирая слова. — А не чтобы убивать или калечить. То, что от меня просят, — противоположно всему, чем я занимаюсь. Уничтожить легко. Собрать заново — почти невозможно. На несколько секунд в кадре повисла тишина. Потом голос интервьюера заговорил снова — о чём-то неважном, формальном. Эрик выключил запись. Не дослушал. Молча закрыл папку и откинулся на спинку стула. Лицо его превратилось в маску. Он смотрел куда-то сквозь монитор, сквозь стены, сквозь время. А затем резко, будто очнувшись, развернулся к данным «Ведомства» — к тому массиву, который мы перебирали неделями. Пальцы забегали по клавиатуре. В поисковой строке появилась аббревиатура: 014-S. Система откликнулась мгновенно. Папки выстроились в ряд. Одна из них горела красным: «014-S — на удаление». Эрик едко усмехнулся — и открыл именно её. На экране одна за другой начали всплывать видеозаписи. — Что это? — спросила я, вглядываясь в монитор. — Код кабинета, где предположительно проводили прошивку. — Эрик открыл первый файл, не оборачиваясь. Камера наблюдения. Тот самый кабинет Соколова. В кресле — неподвижное тело. Я узнала его не сразу, а когда узнала — перестала дышать. Эрик. Маленький. С запёкшейся кровью на лице. В кадр ворвался Эдик — больничная одежда, на шее чёрный ошейник с шокером. Он подлетел к брату, затряс за плечо. Ассистентка вскочила, замерла. — Давай, Рик! Проснись! — Он… не жилец, — выдохнула женщина. Эдик обернулся. Лицо исказила такая ярость, что, кажется, даже экран пошёл рябью. — Как это «не жилец»?! Он дышит! Я сказал — пальцем его не трогать! — Его мозг мёртв. Он не сможет… — голос у неё дрожал. — Как ты сюда попал? Уходи, тебя током убьют. — Я вас взломал, — отрезал Эдик и уже бережно, почти по-детски, подхватил брата на руки. — Он дышит. И будет жить. У тебя есть пропуск. Ты выведешь меня. — Если ты уйдёшь за периметр, устройство сработает! — в её голосе звенела паника. — Уйду не я. — Эдик кивнул на бессознательного мальчика. — Уйдёт он. И расскажет всем, как вы оскверняете память Граймса. — Послушай… — Никаких слов. Веди. Или я сотру все ваши наработки. Безвозвратно. Она кивнула. Они вышли. Эрик молча открыл следующую запись. Крыльцо, калитка, забор. Эдик бежит — на руках брат, сзади лаборантка. Она прикладывает пропуск. Эдик осторожно опускает мальчика на холодную землю, закрывает дверь. Они возвращаются. Из здания выбегают люди в форме. Выстрелы. Женщина оседает. Эдика хватают, он вырывается, бьётся — бесполезно. Запись оборвалась. Эрик, не дрогнув, переключил на следующую. Камера на столбе, вид на забор. На земле — мальчик. В той же позе, в какой его оставил брат. Минута, две, три… Он шевелит пальцами. Медленно садится, опирается на забор, шатаясь поднимается. И уходит в никуда, растворяясь в сером свете. Экран погас. Я стояла, не чувствуя тела. А Эрик… На его губах зацвела та самая, ледяная, довольная усмешка. — Как интересно, — протянул он, копируя папку на рабочий стол. — Какая драма. Это его добьёт. Если он передаст — а он передаст, — я разорву его в клочья. Меня пробрал озноб. Видео было ужасного качества, зернистое, рваное. Он не узнал себя. Смотрел на собственное спасённое тело, на брата, который нёс его на руках сквозь выстрелы, — и видел только чужую боль, которую можно использовать. Он насмехался над собственной трагедией, и эта слепота была страшнее любых пыток. А самое невыносимое: я всё понимала. И не могла ничего изменить. --- Я проснулась от того, что на меня давили. Открыла глаза — и уперлась взглядом в Эрика. Он сидел надо мной, нависая так близко, что его тень закрывала пол-лица. Заметив, что я пришла в себя, он усмехнулся. — Не знал, как разбудить. Тебя так умотала наша прогулка? — голос низкий, с привычной леденцой. — А лучше способа не нашёл? — выдохнула я, пытаясь сбросить остатки сна. Он качнулся ближе. Длинные чёрные волосы скользнули по моей щеке. Я вздрогнула — непроизвольно. — Это самый эффективный, — произнес он и так же внезапно отстранился. — Нас пригласили на приём к Петру. Нужно явиться. Я села резко, будто подброшенная пружиной. Дела. Работа. — Ты предупредил их? — Письмо отправил. — Он уже шёл на кухню, даже не обернувшись. — У всех будут особые пропуска. Антидоты от токсина уже приготовили. Я выдохнула и поплелась за ним, упала на стул перед своей чашкой кофе. — Перенесли на послезавтра, — добавил он, принимаясь за еду с хирургической аккуратностью. — В целях безопасности. Но расслабляться рано. — Эдику скажем? — Да. — Глоток кофе. — Кто-то должен нас страховать. Я не знаю, что она задумала. В этом сейчас её преимущество. — Нужно её убить. Чем быстрее — тем лучше, — устало произнесла я, глядя в тёмную поверхность напитка. --- Мы снова подъезжали к заброшенной лаборатории. От вида этого здания меня мутило — слишком много мертвецов, слишком много правды, которую лучше бы не знать. Если где-то и есть проклятое место, то оно выглядит именно так. У крыльца уже суетится Эдик. Развешивает по углам какие-то устройства, крепит их с профессиональной ловкостью. Услышав наши шаги, обернулся. — Так, на всякий случай, — пояснил он. — Хочу знать, кто здесь шастает. И если она объявится… — Всё взял? — перебил Эрик. — Взял. — Эдик кивнул в сторону забора. — Пошли к моей машине. Не желаю возиться в этой грязи. Хакер промолчал. Мы направились к чёрному бронированному джипу с эмблемой «Ведомства». В салоне пахло кожей и чем-то чужим. Мы забрались на заднее сиденье. Эрик молча достал ноутбук, затем — из внутреннего кармана — телефон Виктора. Тот самый. — Я начинаю сканирование, — сухо бросил он, не глядя на Эдика. — Ставлю защиту. Когда скажу — начинай атаку. И поддайся. — А откуда телефон? — Эдик покосился на экран. — От моего бывшего, — ответила я. Эдик хмыкнул, снимая очки и протирая стёкла. — Догадываюсь, что с ним стало. Он открыл свои скрипты. Несколько минут в машине слышался только дробный стук клавиш. — Она здесь, — произнёс Эрик, и в его голосе мелькнуло что-то хищное. — Начинай. Эдик кивнул. Его пальцы взлетели над клавиатурой. На экране Эрика посыпались уведомления об ошибках, экран замерцал, пошёл рябью. Хакер отбивался — жёстко, быстро, но нарочно уступая позиции. — Подключилась, — констатировал он. — Поддавайся. Она хочет взломать нас обоих. Я сжала кулаки. Только бы сработало. — Есть. — Голос Эдика прозвучал глухо. — Она у меня. На губах Эрика на секунду мелькнула та самая ухмылка — холодная, довольная. Он тут же стёр её с лица, подвинул к себе ноутбук агента. — Дай сюда. Дальше началось что-то невероятное. Эрик работал сразу на двух устройствах — его пальцы метались между клавиатурами, он писал код, ломал, пересобирал, атаковал в ответ. За этим даже завораживало наблюдать. — Поймал. Он скопировал IP-адрес и вбил его в карты. Мы замерли. Трое. В тишине, нарушаемой только гулом процессоров. На экране проявились координаты. Дом. Улица. Квартира. Губа Эрика дрогнула, пирсинг звякнул о зуб. Я вгляделась в адрес — и внутри всё оборвалось. Моя квартира. Та самая, где я нашла выцарапанное на стене «КРЫСА». — Тварь, — выдохнула я. Эдик переводил взгляд с меня на Эрика и обратно. — Может, кто-нибудь объяснит? Она снова там. В моём доме. Словно он уже стал её собственным. Или всегда был — просто я этого не замечала. Она вытеснила меня оттуда. И теперь пытается выдавить меня из его жизни. — Это адрес моей бывшей квартиры. — Голос прозвучал глухо, сдавленно. Ярость смешалась с чем-то ещё. Чем-то липким, удушающим. Меня согнуло. Истерика подкатывала волнами, и я больше не пыталась её сдерживать. Кулаки сжались до хруста, ногти впились в ладони до крови — и плевать. Боль отрезвляла, но не спасала. Эдик, сидевший в углу заднего сиденья, вдруг подался вперёд, почти протиснулся между мной и дверью, и притянул меня к себе. Резко, не спрашивая. Я вздрогнула от неожиданности. Эрик молчал. Его лицо превратилось в абсолютную маску — ни единой эмоции, ни намёка на то, что происходит у него внутри. Он просто смотрел. — Всё нормально, Максим. — Голос Эдика звучал непривычно мягко, он говорил со мной, как с ребёнком, которого пытаются успокоить посреди кошмара. — Это уже хороший результат. Мы знаем, где она может быть. — Это не отменяет того, что теперь придётся мониторить оба адреса. — Эрик вернул разговор в деловое русло, даже не повышая тона. — И приём у Петра. Она явно готовит удар. Эдик отпустил меня. Поправил очки, быстро возвращаясь в режим оперативника. — Точно. У вас же праздник на носу. — Она что-то устроит, — Эрик уже доставал трубку, механически набивая её табаком. — Нам нужна страховка. Возможно, там и удастся её взять. — Подстрахую. — Эдик ответил сразу, без раздумий. — Это и в моих интересах. — Он покосился на тлеющий табак и поморщился: — Только не кури в машине, будь добр. Я потом этот запах от одежды хрен отовсюду выведу. Эрик усмехнулся — коротко, почти беззвучно — и убрал трубку. Мы вышли из джипа. Вечерний воздух оседал на коже сыростью и холодом. Заброшенная лаборатория темнела на фоне неба, как огромный надгробный камень. — Мой план остаётся в силе, — Эдик говорил уже собранно, чётко. — Слежка. Может, успеем взять её до вашего приёма. Минимизируем риски. — Ты думаешь, она сюда вернётся? — спросила я, и собственный голос показался мне чужим. Усталым. Пустым. — Ей нужно оружие. И яд. — Он был уверен. — У неё больше нет запасов. Она отравила тренировочный комплекс и целый отряд. Это была серьёзная трата. Ей нужно пополнение. А меня выставить кротом не вышло. Теперь ей нужны ресурсы — чтобы добраться до вас. — Ты всё предусмотрел? — Голос Эрика прозвучал ровно, но в нём угадывался холодный, оценивающий интерес. — Датчики движения. Скрытые камеры. По всему периметру. — Эдик кивнул на развешанные приборы. — Осталось затаиться и взять. Старый, надёжный метод. Как швейцарские часы. — Я согласен. — Эрик не колебался. — Но после поимки мои условия ты помнишь. — Всё сделаю в наилучшем виде. — Эдик позволил себе короткую, почти тёплую улыбку. — Завтра с утра начнём. Я детально объясню. Эрик забрал из салона ноутбук. Мы разошлись молча — каждый к своей машине, каждый к своей войне. В салоне его автомобиля повисла тишина. Я ждала итогов. Эрик не заставил себя ждать. — «В наилучшем виде», — произнёс он, провожая взглядом удаляющийся джип Эдика. — Он нас кинет. Пауза. Щелчок зажигалки. — Но я взломал его. Вместе с ней. — Его голос был ровным, почти скучающим. — Пока она атаковала, я проложил второй контур. Доступ к его устройству теперь есть и у меня. Её слежку он устранит — мою не увидит. Я ломал его прямо у него перед носом. Он выпустил струйку дыма в приоткрытое окно. И улыбнулся — той самой холодной, едкой, хищной улыбкой, от которой у меня всегда сжималось сердце. — Всё идёт по плану. — Может, он не пытается тебя обмануть? — осмелилась я произнести вслух то, о чём думала всю дорогу. Эрик фыркнул, не глядя в мою сторону. — Он агент. Сначала они улыбаются в лицо, а потом ночью расстреливают всех, кто успел поверить. Я промолчала. Спорить было бесполезно. В его картине мира Эдик — только враг, только переменная, только угроза. Не брат. Уже нет. И, возможно, никогда не был. --- Дома Эрик сразу уткнулся в ноутбук. На экране всплыли папки, окно с пометкой «Ed». Он методично вскрывал компьютер Эдика, слой за слоем, алгоритм за алгоритмом. — Ничего интересного, — вынес вердикт спустя несколько минут. Пальцы пробежали по тачпаду, листая пустые директории. — Шифруется хорошо. В этом он, бесспорно, профи. — Пауза. — А если шифруется, значит, есть что скрывать. Он захлопнул крышку и ушёл в лабораторию, не обернувшись. Дверь за ним закрылась с тихим, окончательным щелчком. Я осталась одна. Рухнула на кровать, глядя в белый потолок. Это недоверие, эта слепота к собственному прошлому сводили меня с ума. Я знала правду. Я держала её в руках, видела на экране, слышала в том давнем, разорванном крике. Но сказать — значило предать. Показать — получить в ответ ледяную усмешку и убийственную логику, от которой у меня всегда опускались руки. Мысли текли вязко, тяжело, и я провалилась в сон, так и не найдя выхода. --- Проснулась от звуков работы. Из-за двери лаборатории доносилось привычное: шипение горелки, звон стекла, редкие щелчки приборов. Я на автомате сходила на кухню, сварила кофе, сделала глоток — и вернулась. — Максим. Его голос — ровный, без интонаций — позвал меня именно тогда, когда я уже собралась уйти. Я открыла дверь. Внутри пахло реактивами, металлом и чем-то горьким, что въелось в стены этого пространства. Он стоял у незнакомого прибора, вымеряя что-то с хирургической точностью. Несколько минут я просто смотрела, как работают его руки: уверенно, экономно, без единого лишнего движения. Он оторвался от прибора. Снял перчатки. И прежде чем я успела сказать хоть слово, подошёл. Вплотную. Прижал меня к стене — почти без усилия, но так, что между нами не осталось воздуха. Его взгляд — холодный, сканирующий, немигающий — прошёлся по моему лицу, считывая каждую микрореакцию. — Ты можешь от меня что-то скрыть? — Голос сухой, плоский. Ни намёка на эмоции. — Я от тебя никогда ничего не скрываю… — выдохнула я, и собственный голос показался мне чужим. Беззащитным. Его пальцы коснулись моего лица — легко, почти невесомо. Очертили скулу, линию челюсти, край губы. Он приблизился ещё. Дыхание обжигало кожу. А рука всё ещё лежала на моём лице — собственнически, изучающе. — Никогда? — почти беззвучно, одними губами. Вторая рука скользнула под край моей одежды. Медленно, дразняще, избегая самого чувствительного, но касаясь ровно настолько, чтобы я потеряла способность дышать ровно. — Он ещё со вчерашнего дня так на тебя смотрел, — прошептал он, прижимаясь вплотную. Я чувствовала его дыхание даже сквозь ткань. — Хочет заполучить. Его ладонь сжала мою грудь — грубо. Властно. Я дёрнулась — рефлекторно, непроизвольно. Он заметил. В уголке его рта дрогнула та самая ухмылка. Холодная. Хищная. Довольная. — Я не буду делиться, Максим. Голос — тихий, вязкий, не оставляющий пространства для возражений. Пальцы продолжали сжимать плоть, утверждая право собственности. — Тебе и не придётся, — выдавила я. Голос предательски дрогнул. — Я и не сомневался. — Его шёпот обжёг мои губы. Он приблизился вплотную — лицо к лицу, почти касаясь. Я потянулась к его рту. Хотела впиться, вцепиться, стереть эту насмешливую ухмылку, доказать, что он тоже мой. Он отстранился. Резко. Без предупреждения. — Поголодай. — В его голосе снова звенел лёд. — Будешь жаждать этого ещё сильнее. Тогда поймёшь меня. Он развернулся и вышел из лаборатории. На кухню. Оставил меня — прислонённую к стене, с бешено колотящимся сердцем и пальцами, всё ещё помнящими его прикосновения. Я осталась одна. Ревновал? Несомненно. Но последние слова… «Тогда поймёшь меня». Неужели он внутри себя — постоянно, каждую минуту — думает обо мне так же, как я о нём? Неужели этот холодный, расчётливый, недоверчивый человек, для которого весь мир — лишь набор переменных, носит во себе ту же жажду, ту же зависимость, ту же слепую, цепкую привязанность? Я прижала ладонь к груди, туда, где ещё горел след его пальцев. «Поголодай». Кажется, я начинала понимать.