Доппельгангер

Время подошло к сборам. Я достала тот самый костюм — светло-кофейный, офисный, который надевала в последний раз в ту пятницу, когда Саймон заставил меня поджечь собственную работу. Иронично было смотреть на себя в зеркало: строгий пиджак, брюки с защипами — и пистолет, заткнутый за пояс сзади, под тканью, которая всегда казалась мне чужой. Я ненавидела эту одежду. Но другой у меня не было, да и рвать её при встрече со Снежаной будет даже приятно. Эрик появился из спальни — и на миг я замерла. Он был в абсолютно чёрном костюме, безупречно сидящем, с единственным светлым акцентом — серой бабочкой. Поверх — длинный плащ, на котором поблёскивал металлический значок в виде крысиной морды. Тёмные очки скрывали глаза, но я знала: под ними ледяной, насмешливый взгляд. Лимузин подали прямо к подъезду. Внутри уже сидели Денис, Майлз и ещё несколько кураторов — вся верхушка «Ледокола». Мы скользнули внутрь, обменялись короткими кивками и молча поехали в сторону праздника. В салоне висела тяжёлая, предвкушающая тишина. Машина остановилась, и мы вышли. Территория дома встретила нас дорогой роскошью: охранники в чёрном проверили пропуска, молча кивнули, пропуская внутрь. Уличная сцена переливалась огнями, светомузыка пульсировала в такт ритму, декорации — всё было выдержано в стиле «дорого-богато». Огромный экран за сценой транслировал какие-то абстрактные заставки, барная стойка ломилась от напитков, танцпол уже заполнялся народом. — Неужели он тут живёт? — не удержалась я, оглядывая этот размах. — Нет. Это его дом для вечеринок. — Эрик ухмыльнулся, поправил очки. — Нам туда, где потише. Он повёл меня сквозь толпу гостей. На нас оборачивались — естественно, на него смотрели все. Здесь собралась почти вся верхушка «Ледокола»: кураторы, опытные киллеры, группа зачистки. Воздух гудел от разговоров, звяканья бокалов и приглушённой музыки. — Максим, Крыса! Как вам отдых? — нас нагнал Денис, сияя шире обычного. — Неплохо. Когда речь? — Эрик даже не замедлил шаг. — Через час. — Денис ловко подхватил бокал у проходящего официанта. — Отдыхайте, вы заслужили. Мы кивнули и продолжили путь, пока не выбрались на задний двор. Здесь было относительно тихо — только гул колонок доносился приглушённым эхом. Свет от главной сцены сюда почти не доставал, территория тонула в мягких сумерках. Эрик достал из кармана гарнитуры, протянул мне. Я надела, спрятав под волосами. Он сделал то же самое, вытащил телефон, быстро набрал сообщение. Rat: Ты где? Ed: Уже еду. Узнаете меня в костюме официанта. Rat: Ждём. Её пока не видно. Спрятав телефон, он направился к небольшому столику в углу, откинулся на стуле и принялся набивать трубку. Я села напротив. — Неужели так скучно? Каждый год одно и то же? — спросила я, разглядывая его лицо, обрамлённое тёмными стёклами очков. — Нет. — Он выпустил первую струйку дыма. — Каждый раз что-то новое. Пётр не любит однообразия. — Пауза. — Но всё это веселье… — Он усмехнулся той самой, ледяной усмешкой. — То, что богатые вещают бедным про мораль и плохие поступки… Они сами этим и занимаются. Скот должен оставаться бесхребетным, чтобы не стать опасным. Чтобы не ополчиться против хозяев. — А как ты относишься к фразе «Насилие порождает насилие»? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Он поднял очки, и его зелёные, сканирующие глаза впились в меня. — Это закон выживания, Максим. — Голос ровный, холодный, без тени сомнения. — А кто ещё верит в это — тот идиот. Либо ты убьёшь, либо убьют тебя. Мы не так уж сильно эволюционировали от животных. Хочешь быть жертвой? Пожалуйста. Верь в мораль, в бога, в высшие силы, которые награждают за страдания. — Он снова затянулся, медленно выпустил ровное кольцо дыма. — От того, что станешь веганом, мясо не перестанут выращивать и убивать. Просто будешь дураком. Он поднялся, опустил очки на глаза и, не оглядываясь, направился обратно в дом. Я осталась сидеть, глядя, как его чёрный силуэт растворяется в полумраке. В ушах всё ещё звучали его слова, и где-то глубоко внутри они отзывались неожиданной, пугающей правдой. Я поднялась и пошла за ним — оставаться одной в этом месте не хотелось. Эрик уже стоял у барной стойки. Он ничего не пил, просто замер в ожидании, но вокруг него уже вились две девицы в платьях, которые едва прикрывали то, что полагается скрывать. Градус в их крови явно зашкаливал. Я стиснула зубы и приблизилась, стараясь не привлекать внимания. Их пьяный смех резанул слух раньше, чем я успела подойти вплотную. — Ну Крыса… — одна из них, шатаясь, подалась вперёд, заигрывающе растягивая слова. — Пойдём… со мной. Там кладовая, никого нет… — Да-да, иди с ней! — вторила подруга, протягивая ему бокал и заливаясь пьяным смехом. — И выпей! А то стоишь как каменный. Эрик даже не шелохнулся. Бокал остался висеть в воздухе — он не притронулся к нему. Лицо — абсолютная, непроницаемая маска. Ни единой эмоции. — Давай… Мы тебя расслабим, — наседала первая, виснуя на его рукаве. — Такой… красавчик… Вторая уже тянула руки к его плащу, почти хватая за ткань. У меня внутри всё закипело. Ещё секунда — и я бы вмешалась. Зашвырнула бы этих двух куриц за стойку, в подсобку, куда угодно, лишь бы они перестали к нему прикасаться. Но я не успела. Эрик медленно, с какой-то ледяной грацией, взял бокал из рук девицы. Повертел в пальцах, разглядывая на свет. И на его лице проступила та самая, едкая, хищная ухмылка. — Хорошо вам, да? — произнёс он медленно, почти ласково. Девушки захихикали, не понимая, к чему он клонит. — Да… Вы ведь сейчас совсем не соображаете, что я говорю. Одно желание у вас вертится — и явно не в голове. — Так пойдём с нами… — продолжала лыбиться первая, не чувствуя подвоха. Улыбка Эрика стала шире. И холоднее. — Если я с тобой пойду, жалкий мусор, — прошипел он так тихо, что это услышала только я, — живой ты отсюда не уйдёшь. Рука взметнулась вверх. Бокал с грохотом разлетелся на осколки у их ног — мелкие, острые брызги стекла впились в открытую кожу. Девушки взвизгнули, отшатнулись, чуть не упав. Эрик не удостоил их больше ни взглядом. Медленно развернулся, нашёл меня глазами сквозь толпу, и, не говоря ни слова, взял за руку, уводя в другой конец зала. Подальше от этого шума, от этих куриц, от всего, что не стоило его внимания. Я шла за ним, чувствуя, как бешено колотится сердце, и сжимая его пальцы в ответ. Кто-то коснулся нас в толпе — мы оба резко обернулись, руки инстинктивно дёрнулись к оружию. Эдик. Костюм официанта сидел на нём почти идеально, светлый длинный парик скрывал предательские зелёные пряди. — А я думал, ты джентльмен, — усмехнулся он, оценив нашу реакцию. Мы поняли друг друга без слов и отошли в сторону, туда, где не было ни ушей, ни лишних глаз. — Среди гостей её не видел, — сразу перешёл к делу агент. — У тебя всё под контролем? — Голос Эрика сочился ледяным спокойствием. — Я под прикрытием. Если что, могу вызвать отряд, прикроют. Губа хакера едва заметно дёрнулась — единственное движение, выдавшее эмоцию. Лицо осталось безупречной маской. — Никаких отрядов. — В голосе звенел абсолютный ноль. — Это слишком шумно. Ты нас подставишь. — Я понял. — Эдик кивнул, не споря. — Пойду в подсобку, оттуда буду следить. — Держи связь. — Эрик коснулся гарнитуры. Агент растворился в толпе с профессиональной лёгкостью. Я почувствовала, как плечи Эрика напряглись — всего на несколько секунд, но я уловила. — Он может всё испортить, — произнёс он ровно, будто констатировал погоду за окном. --- Музыка оборвалась резко, будто её отрезали ножом. Сцена вспыхнула ярким светом, приковывая внимание. Гости оторвались от бокалов и танцев, все взгляды устремились вперёд. Из-за экрана вышел Пётр. Поднял руку в приветственном жесте — и толпа взорвалась криками и аплодисментами. Микрофон ожил, полилась торжественная мелодия. — Друзья! Дорогие коллеги! — Голос главы разнёсся над площадкой. — Вновь мы встретились в этот день. Ещё один год, ещё один рубеж. За полгода мы вырвались вперёд, показали врагам зубы! — Он выдержал паузу, довольно хмыкнул. — И они их увидели. Благодаря вам. Благодаря нашей слаженной работе. Все, кто был предан мне и организации, — я дорожу каждым. Я покосилась на Эрика. На его лице заиграла та самая, едкая ухмылка. Я понимала почему. От этих наигранных слов хотелось смеяться. «Дорожу каждым» — но он же сам хотел убрать Диего. Сам помог нам замести следы. — Итак! — Пётр повысил голос. — Я запускаю игру в честь своего дня рождения. Нет, не здесь и не сейчас. Доска почёта. Лучший отряд, ликвидировавший больше недругов — глупых агентов, шаек, ворующих наших клиентов, — попадёт на доску. Её вывесят в вестибюле, с портретами лучших сотрудников. Но это не всё — бонусы от меня лично за призовые места. Действуйте! Игра открыта два месяца. Не подведите! Поднажмём! Он поднял микрофон, ловя свист, крики, овации. — Вечеринка объявляется… Он не договорил. Музыка погасла. Микрофон отключился. Стало тихо — настолько, что слышно было, как ветер шевелит листву. Никто не запаниковал. Решили — часть шоу. Экран за спиной Петра потух, а затем вспыхнул вновь. На нём — видео. Смех толпы. Парень сидит на полу, явно пьяный, голова опущена. Кто-то держит машинку для стрижки волос, сбривает прядь за прядью. Я присмотрелась — и узнала. Эрик. — Дурак с парализованным дедом! — орёт тот, кто снимает. — Никакие ты бабки не получишь! Я повернула голову. Эрик стоял рядом. Лицо — абсолютная, каменная маска. Ни единой эмоции. Он не смотрел на меня — только на экран, не отрываясь. Гости зашумели, зашептались, не понимая, что происходит. Пётр уже сбежал со сцены — видимо, пытался выключить, позвать техников. Видeo сменилось. Тот самый диван из кабинета Петра. В кадре — мужчина, лица не видно, стоит на коленях, брюки спущены. Тот, кто снимает, совершает с ним развратные действия. Я застыла. Не могла пошевелиться. Смотрела и не верила. Прикосновение выдернуло из ступора. Эрик схватил меня за руку, потащил прочь — к заднему двору, подальше от толпы, от этих криков, от всего. — Отследи сигнал. Она где-то здесь. — Голос в гарнитуре был абсолютно спокоен, будто ничего не случилось. — Сейчас, — отозвался Эдик. Мы с Эриком стояли за домом, в тени, когда в гарнитуре раздался мой собственный голос, чуть искажённый помехами: — Выходи к нам, мы за домом. Секунда тишины — и эфир взорвался криками. Испуганные, панические вопли гостей, звон бьющегося стекла, топот. Затем сквозь шум пробился голос Петра, усиленный микрофоном: — Всем спокойно, всё под контролем! Антидоты у охраны, если кому-то стало плохо. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Всё-таки пронесла яд. Эрик молчал. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня. — Сигнал уловил, — голос Эдика ворвался в гарнитуру, сбивчивый, но деловой. — Выходите за территорию, белая машина, номер 543. Вступаем в погоню. Она удаляется от нас. Мы рванули с места. Забор, парковка, белый автомобиль — я даже не заметила, как преодолела это расстояние. Из-за угла выскочил Эдик, на бегу сдирая с головы дурацкий светлый парик. В руках у него был раскрытый ноутбук, на экране пульсировала движущаяся точка. Машина пискнула, дверь распахнулась, и через секунду мы уже сидели на заднем сиденье, а Эдик вдавил педаль в пол. — Она достала яд, — голос Эрика прозвучал ровно, буднично, словно он констатировал погоду. — Опередила. — Я видел, — процедил Эдик сквозь зубы, виляя между рядами машин. — Скоро он, небось, окажется у кого-нибудь в отряде из наших. — Где она? На чём? — спросила я, вцепившись в спинку переднего сиденья. — Судя по всему, на транспорте. — Эдик бросил взгляд на экран ноутбука, закреплённого на торпеде. — Преследуем и берём. Он вёл машину так, будто родился за рулём. Ни одной секунды сомнения, ни одного лишнего движения. Мы летели сквозь ночной город, игнорируя светофоры и сигналы встречных водителей. Я покосилась на Эрика. Его лицо было маской — абсолютно спокойной, непроницаемой. Глаза — холодный расчёт. Но когда мы проскочили под очередным фонарём, свет на секунду выхватил его черты, и я заметила то, чего раньше не видела: неестественную, восковую бледность. Он нервничает? Из-за того видео, которое Снежана прокрутила на экране? Нет. Не похоже. Эрик не умел нервничать. Я отвернулась, уставившись в темноту за окном. За стеклом мелькали огни, дома, рекламные щиты — всё сливалось в одну размытую полосу. И вдруг машину бросило вперёд, завизжали тормоза. Эдик вжал педаль в пол, мы остановились так резко, что я едва не влетела головой в переднее кресло. — Что такое? — выдохнула я, чувствуя, как сердце уходит в пятки. — Она слезла. — Эдик уже выхватывал телефон, на котором дублировалась карта. — Нужно бежать за ней. Быстро. Мы вылетели из машины и помчались в едва освещённый переулок. Впереди, метрах в ста, мелькнула фигура. Светлый, волнистый хвост волос на секунду блеснул под фонарём — и пропал за углом промышленного здания. — Туда! — крикнул Эдик. Мы петляли по лабиринту бетонных коробок, держа оружие наготове. Я бежала и краем глаза контролировала пространство слева и справа. На очередном повороте я машинально обернулась, чтобы убедиться, что свои рядом. И похолодела. Сзади был только Эдик. Он лихорадочно крутил головой, сверяясь с телефоном. — Где Эрик?! — закричала я так, что у самой заложило уши. Мы замерли на секунду, а потом бросились назад. Завернули за угол, к бетонному ограждению, и я увидела его. Он стоял под одиноким фонарём, опираясь рукой о стену недостроенного здания. Шатался. Лицо — белее мела. И его рвало кровью. Не так, как в прошлый раз в лаборатории. Хуже. Гуще. Чернее. — Чёрт! — вырвалось у меня. Я подлетела к нему, схватила за плечи. Он даже не посмотрел на меня. Из груди вырвался булькающий, страшный звук, и он рухнул вниз. Эдик подоспел в последнюю секунду — поймал, не дал грохнуться головой об асфальт. — Что с ним, Максим? — Голос агента дрогнул, в нём прорезалось что-то такое, чего я никогда не слышала у этого самоуверенного хакера. Страх. Настоящий, животный страх. Я не ответила. Руки сами, на автомате, полезли в карманы его плаща. Крысиный яд. Антидот. Где-то здесь должно быть, он всегда носил с собой. Но пальцы нащупывали только пустоту. Пустые инъекторы. Несколько штук. Он вколол всё. Всё, что у него было. — Он всё вколол… — прошептала я, и собственный голос показался мне чужим. — Ты знаешь, что делать? — Эдик почти кричал, тряся меня за плечо. — Максим! — К Альберту. — Я заставила себя собраться. — Ему нужно в штаб. Нужен антидот. Эдик не стал тратить время на вопросы. Одним движением взвалил брата на плечи и побежал к машине. Я — следом, едва поспевая. Руки дрожали так, что я не чувствовала пальцев. В голове пульсировала одна мысль, одна, самая страшная: он вколол себе. Тот образец. Тот самый, который чуть не убил его в первый раз. То, чего я боялась больше всего на свете. Случилось. Я сидела на заднем сиденье, и тяжесть его тела на моих коленях была единственным, что удерживало меня от того, чтобы провалиться в чёрную пустоту. Руки тряслись. Я пропускала сквозь пальцы его волосы — гладкие, тонкие, такие живые ещё несколько минут назад. Другой рукой я держала его лицо, пытаясь поймать хоть тень дыхания, хоть намёк на пульс. Ничего. Только холодная, восковая бледность. Эдик вжимал педаль в пол, машина летела быстрее, чем в погоне. За окном всё сливалось в сплошной серый поток. — Зачем он это сделал? — Голос агента прозвучал глухо, сдавленно. Я заставила себя говорить. Слова выходили сами, быстро, почти на автомате, будто это не я, а кто-то другой диктовал: — Не доверял тебе… считал, что ты всё испортить и подставишь. Решил… наверное, вколоть себе этот чёртов вирус, чтобы быть неуязвимым. Эдик только выдохнул — тяжело, со свистом. И продолжал гнать, выкручивая руль, срезая углы, втискиваясь в просветы между машинами. Дорога тянулась бесконечно. Каждая секунда — как смола. Я перестала замечать время. Вдали показались огни штаба. Я почти выдохнула, но что-то внутри щёлкнуло, заставив замереть. Я дотронулась до его шеи. Холодная. До запястья — холод. Поднесла руку к лицу — не чувствую дыхания. Грудь не вздымалась. Всё оборвалось. — Эдик… — мой голос прозвучал чужим шёпотом. — Звони своему Альберту. Быстрее! — он уже заруливал на парковку, заглушил мотор, потянулся к двери — и замер, обернувшись. Включил свет в салоне. Тусклая лампочка выхватила из темноты лицо Эрика. Бледное, безжизненное, красивое — и пустое. Эдик перегнулся через сиденье, его руки лихорадочно заметались по шее брата, по запястью, по груди. Пальцы дрожали. За стёклами очков плескался страх — настоящий, животный, тот, который не спрятать. Он проверял снова и снова. Искал пульс. Дыхание. Хоть что-то. Потом встретился со мной взглядом. На секунду. И снова уставился на Эрика. — Дыши, — прорычал он странным, незнакомым голосом. Это был не приказ — мольба, переходящая в крик. Он потряс брата за плечо. — Эй. Крыса. Хватит дурака валять. Вставай. Тело качнулось безвольно, как тряпичная кукла. Я не могла пошевелиться. Просто смотрела, как Эдик трясёт его, как бьётся в истерике, а мои собственные руки вдруг начали дрожать — мелко, противно, неконтролируемо. Дрожь шла откуда-то из глубины, из позвоночника, и я ничего не могла с этим поделать. Он ушёл. Мысль пронзила мозг острая, как лезвие. Тот самый свет в его глазах, тот холодный, язвительный ум, та сила, которая держала весь мой мир, — погасла. Навсегда. Я смотрела на его лицо и видела, как оно меняется. Знакомые черты — острые скулы, линия бровей, пирсинг в губе — вдруг стали чужими. Это была уже не маска Крысы, не сосредоточенность стратега. Просто оболочка. Восковая кукла. Самая страшная вещь на свете. Внутри меня образовалась пустота. Будто из груди вырвали не сердце, а стержень, ось, вокруг которой вращалась вся моя вселенная. Стало физически холодно — мороз пробежал по коже, хотя в машине было душно. Я сидела, окаменевшая, держа на коленях тяжесть его мёртвого тела, и мир вокруг распадался на атомы. Всё, ради чего я жила и убивала, всё, что давало смысл моему собственному хаосу, превратилось в этот холодный, бездушный груз. В тишине, нарушаемой только нарастающими рыданиями Эдика, рождалось новое, ужасающее знание: я осталась одна. Эдик ударил кулаком по рулю — глухой, отчаянный звук. Его дыхание срывалось на всхлипы. Он снова повернулся, схватил Эрика за плечи и заорал: — НЕТ! — Это был не крик — рёв раненого зверя, в котором смешались бессилие, ярость и непереносимая боль. Он тряс его уже не как пациента, а как предателя. — Ты чего добился, а?! Умник, блять! Гений! Вскрылся, как крыса в подвале! Вставай! Я тебе приказываю, сука, ВСТАВАЙ! Тело безжизненно моталось в его руках. А я всё сидела, не в силах даже заплакать. Потому что если я заплачу — значит, придётся признать, что это правда. А я не могла. Не хотела. Не сейчас. Никогда. — Мы не успели… — мой голос прозвучал едва слышно, словно не я, а кто-то другой выдохнул эти слова в пропитанный ужасом воздух машины. Эдик резко развернулся, отпустив безжизненное тело брата. Его пальцы вцепились в руль с такой силой, что пластик жалобно скрипнул. Секунда — и его кулаки обрушились на руль снова и снова, глухие, отчаянные удары, в которых не было ничего, кроме боли. А потом из его груди вырвался крик — не человеческий, не звериный, а какой-то первобытный вопль, раздирающий тишину салона. Я сжалась, прижимая к себе холодное тело Эрика. Его голова покоилась у меня на коленях, волосы рассыпались по моим рукам, и я всё ещё не могла поверить, что этот человек — эта сила, этот ум, этот холодный, язвительный свет — больше никогда не откроет глаза. Эдик замер. Дышал тяжело, рвано. А потом, сквозь этот надрыв, сквозь слёзы и хрипы, прорвалось слово: — «Реверс»… Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня — в его взгляде за стёклами очков плескалось безумие пополам с отчаянной, цепкой надеждой. — Лаборатория. Нам нужно в «Ведомство». Сейчас же. — Ты с ума сошёл?! — вырвалось у меня. — Это самоубийство! Они нас сцапают в первую же секунду! Там охрана, системы, там… — Тогда я взломаю их нахрен! — Его крик перекрыл мои слова. В нём не было логики, не было плана — только чистая, истеричная сила отчаяния. — Я взломаю всё, что движется, я пройду по головам, я… — Он осёкся, судорожно выдохнул и уже спокойнее, но с той же стальной решимостью закончил: — Поможешь тащить. Или останешься здесь хоронить его. Он не ждал ответа. Рванул с сиденья ноутбук — тот самый, с которого вёл погоню, — пальцы забегали по клавиатуре с бешеной скоростью, запуская скрипты, словно он готовил их заранее, словно уже знал, что этот момент настанет. Двигатель взревел, машина резко сорвалась с места, вылетая с парковки штаба «Ледокола» в ночь. Я смотрела на него и видела не агента «Ведомства», не врага, не союзника. Я видела старшего брата, который терял младшего во второй раз. И который отказывался это принять. «Реверс». Технология, которую «Ведомство» держало в строжайшем секрете. Та самая, что возвращала к жизни мёртвых агентов, если их ДНК оставалась цела. Та, которую «Ледокол» пытался скопировать годами и так и не смог. Единственное, в чём враги были сильнее нас. И сейчас эта технология была единственным шансом. Я прижала к себе уже совсем холодное тело Эрика, чувствуя, как его тяжесть вдавливается в мои бёдра, как волосы скользят сквозь пальцы. Я смотрела на его лицо — такое красивое, такое спокойное, такое мёртвое. И понимала: если мы не успеем, если «Реверс» не сработает, если Эдика убьют на подступах к лаборатории… Я останусь одна. Но другой дороги не было. Этот путь — единственный, который мог подарить нам хоть призрачную надежду. Пусть даже ценой собственной жизни. Машина летела сквозь ночь, унося нас в самое сердце вражеской территории. --- Перед нами выросло огромное здание с логотипом «Ведомства» — холодное, безжалостное, как сама смерть. Эдик резко свернул к заднему входу, даже не сбросив скорость. Машина взвизгнула тормозами, и он, не теряя ни секунды, схватил ноутбук. Пальцы залетали по клавиатуре. Агрессивно, отчаянно, как в последний раз. Руки дрожали — я видела эту мелкую, предательскую дрожь, которую он не мог унять. — Блять! — прошипел он сквозь зубы, но не остановился. Он продолжал взламывать. Минуты тянулись бесконечно, каждая — как вечность. Под дробный стук клавиш я слышала только грохот собственного сердца. В одной руке я сжимала безжизненную ладонь Эрика — холодную, не отвечающую, мёртвую. Другой — машинально гладила его волосы, словно это могло его разбудить. Я молилась. Впервые в жизни я по-настоящему молилась — неизвестно кому, лишь бы это сработало. Эдик резко выдернул телефон из разъёма ноутбука, сунул его в карман, достал из-под сиденья автомат и выскочил наружу. Открыл мою дверь, протянул оружие — тяжёлое, холодное, пахнущее смазкой. Я взяла. Вышла. Эдик взвалил безжизненное тело брата на плечо, и мы двинулись ко входу. Он сунул мне в руку свой телефон с открытой схемой здания. — Там схема, — выдохнул он, глядя мне прямо в глаза. В его взгляде за стёклами очков горело безумие пополам с решимостью. — Я всё взломал. Буду называть секцию — ты нажимаешь на нужный участок и прикрываешь меня. У нас один шанс. Я кивнула. Говорить не могла — горло сдавило спазмом. Он приложил пропуск к считывателю. Дверь пискнула и открылась. Мы шагнули в длинный, стерильно белый коридор. Эдик рванул вперёд, почти бегом. Я бежала следом, в одной руке автомат, в другой — телефон с пульсирующей схемой, на которой горели значки секций. Буквы, цифры, аббревиатуры — я ничего в них не понимала, но слушала команды. — Секция 2-B! Нажимай! Я ткнула в нужную точку на экране. Впереди бесшумно разъехались автоматические двери. — Закрывай! Я нажала снова. Сзади щёлкнули затворы, отсекая путь назад. Мы неслись по этому бесконечному лабиринту, как призраки. Коридоры, повороты, пролёты, снова двери. Я открывала и закрывала их на ходу, Эдик диктовал, я реагировала, не думая, просто выполняя. Вдалеке послышались голоса. Эдик взметнул свободную руку, приказывая замереть. Я затаила дыхание, вжавшись в стену, ствол автомата нацелен туда, откуда доносились шаги. Голоса приближались… И вдруг стихли, свернув в другой коридор. Мы снова рванули. Лифт. Эдик вдавил кнопку, и кабина понесла нас в неизвестность. В полированных дверях отражались мы: Эдик с телом брата на плече, я в дурацком костюме, с автоматом наперевес, с безумными глазами. На секунду я увидела себя со стороны и не узнала. Двери открылись. Огромный вестибюль раскинулся перед нами — пустой, холодный, освещённый мертвенным светом. Эдик замер, выхватил у меня телефон, лихорадочно провёл пальцем по экрану. Глаза бегали по цифрам, по картинкам с камер. Выдохнул. Вернул телефон. — Я увёл охрану оттуда и зациклил камеру. — Голос дрожал. — У нас… сорок минут. Я сглотнула. Сорок минут. Целая вечность и ничтожная секунда одновременно. Мы метнулись в приоткрытую дверь. Снова коридор, снова автоматика, снова команды Эдика, снова мои пальцы на экране. Было пусто, тихо, жутко. Словно само здание затаило дыхание вместе с нами. Широкий коридор упирался в массивную дверь. Эдик закричал, почти срывая голос: — Открывай секцию RW-999-RW! Я нашла на схеме красную метку, ткнула в неё. Громкий писк — и двери разъехались. Мы ворвались в огромный зал. Фиолетовый свет ударил по глазам, на секунду ослепив. В центре, подсвеченный изумрудными лампами, стоял огромный металлический саркофаг. Он пульсировал тусклым свечением, похожий на гигантский гроб из другого мира. Эдик осторожно опустил тело Эрика на пол и бросился к панели управления. Экран вспыхнул, пальцы забегали по сенсорам — быстро, нервно, но с той уверенностью, которая приходит только когда знаешь, что делаешь. — Снимай с него метал! — крикнул он, не оборачиваясь. Я опустилась на колени рядом с Эриком. Руки действовали на автомате, повторяя то, что я делала уже однажды, в кабинете Альберта. Пряжка ремня — щёлк, часы с запястья — холодный металл скользнул в карман, пирсинг из губы — осторожно, чтобы не поранить. Стянула с плеч плащ. Саркофаг открылся с шипением, изнутри хлынуло изумрудное свечение — густое, почти жидкое, обволакивающее. Эдик оторвался от панели, подхватил тело брата на руки — бережно, как ребёнка, — и шагнул к капсуле. На секунду он замер, глядя на лицо того, кого нёс на руках десять лет назад из кабинета Соколова. А потом осторожно, почти нежно, уложил Эрика внутрь металлического гроба. Крышка закрылась с глухим лязгом. Эдик нажал кнопку на панели. Звук, раздавшийся в зале, невозможно было описать. Тихий — и одновременно оглушающий. Он проникал в каждую клетку, вибрировал в костях, разрывал изнутри. У меня заложило уши, а потом я почувствовала, как по щеке потекла тёплая жидкость. — У меня кажется кровь из ушей… — мой голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. Эдик вытер рукавом собственную щёку — на ткани остался бурый след. — Мы с тобой без защиты. — Он говорил спокойно, но в голосе слышалась усталость, граничащая с опустошением. — Так работает система. Побочный эффект для тех, кто снаружи. Я вытерла кровь, не чувствуя боли. Только страх — липкий, холодный, сосущий под ложечкой. Саркофаг гудел, переливался изумрудным светом, и внутри него умирал и воскресал тот, кого я любила больше жизни. Один шанс. Только один. Казалось, время остановилось навсегда. Я смотрела на часы Эрика, которые держала в руке, и отсчитывала минуты. Одна. Пять. Десять. Пятнадцать. С каждой секундой надежда таяла, оставляя вместо себя липкий, холодный ужас. Двадцать минут. Звук стих. Резко, будто его отрезали ножом. Мои уши наконец отпустило, я смогла вздохнуть полной грудью. Фиолетовое свечение в зале погасло, уступая место холодным белым прожекторам, залившим всё вокруг безжалостным светом. Крышка саркофага открылась с тихим шипением. Мы с Эдиком рванули к нему, чуть не столкнувшись лбами. Эрик лежал неподвижно. Глаза закрыты. Я уже потеряла всякую надежду — внутри меня всё оборвалось, провалилось в чёрную пустоту. Но… его лицо. Губы. Они снова стали розовыми, живыми. Краска жизни возвращалась к нему на глазах. Он дёрнулся. Резко, судорожно. И распахнул глаза. Я смотрела на это и не верила. Это было невозможно. Это противоречило всему, что я знала о жизни и смерти. Но он смотрел на меня — живой, настоящий. Затем, медленно поднялся, чтобы сесть. Его зрачки метались, ещё не сфокусировавшись, скользили по моему лицу, по фигуре Эдика. Пустые, стеклянные, непонимающие. А потом его взгляд остановился на брате. — Violence begets violence… — прошептал он. На идеальном английском, без акцента, чисто, как носитель языка. — Так говорил наш отец… брат… Губа Эдика дрогнула. Он судорожно сглотнул, но не двинулся с места, не бросился обнимать. Стоял как вкопанный, боясь поверить. — Ты… ты вспомнил… — Голос его сорвался. Лицо Эрика было привычной маской — непроницаемой, каменной. Но сквозь эту маску, предательски, по щеке прокатилась слеза. Я шагнула к нему. Прикоснулась к лицу — невесомо, боясь, что он исчезнет, растворится, как мираж. Под пальцами снова было тепло. Живое тепло его тела. Он позволил. На несколько секунд его взгляд изменился — в нём не осталось ни льда, ни расчёта. Появилось что-то другое. Надломленное. Настоящее. Он моргнул, и вторая слеза скатилась по его безупречному, каменному лицу. Я осторожно стёрла эти мокрые дорожки. Так же, как он делал каждый раз, когда успокаивал меня. Он сглотнул. Я отпрянула. Отвёл плечи назад, выпрямился — и маска снова встала на место. В уголке его рта заиграла та самая, едкая, ледяная усмешка. — Больше не будет от меня милых слов, — произнёс он с холодной иронией. — Разовая акция. Эдик выдохнул — и вдруг усмехнулся в ответ. — Гадкая, вонючая Крыса. — Я так понимаю, нам нужно убираться отсюда, — констатировал Эрик, сползая с саркофага. Он нашёл взглядом свой плащ, накинул на плечи — привычным, отточенным движением. Будто и не было этих сорока минут клинической смерти. — Охрана скоро вернётся, — голос Эдика вновь обрёл твёрдость. Он подхватил телефон с пола, и мы двинулись к выходу. В коридор. Наружу. Прочь из этого места, где смерть отступает перед наукой, а братья находят друг друга на краю вечности. Я шла за ними и всё ещё чувствовала на пальцах тепло его слёз. Мы бежали по коридору, когда Эрик вдруг на ходу ловко выхватил мой пистолет из-за пояса. — У меня нет оружия, — бросил он, даже не взглянув на меня, глаза сканировали пространство впереди. Мы двигались за Эдиком. Тот петлял по этим бесконечным коридорам как у себя дома. Вдруг он резко замер и вскинул руку — знак «стой». Мы прижались к стене у поворота. Шаги. Тяжёлые, ритмичные, приближались прямо к нам. Сердце заколотилось где-то в горле. Я затаила дыхание. Эрик рядом — каменный, непроницаемый. Только пальцы на пистолете побелели. Из-за угла вышел охранник. Массивный, в бронежилете, с автоматом наперевес. Он даже рта не успел открыть — выстрел прозвучал сухо и точно. Одна пуля — в голову. Тело рухнуло как мешок. На лице Эрика не дрогнул ни один мускул. Эдик тут же подскочил к трупу, стянул с него фирменную куртку «Ведомства», натянул на лицо чёрную балаклаву. Мы снова рванули вперёд, бесшумно, как тени. Эдик вёл нас какими-то обходными путями, игнорируя лифты, тащил на лестницу. Ступени мелькали под ногами, когда на очередном пролёте снова послышались голоса и топот. Двое. Выскочили неожиданно, но успели нас увидеть. — Приём! Здесь Крыса с сооб… Договорить не дал мой выстрел. Один упал замертво. Второй потянулся к оружию, но Эдик уже сбил его с ног, перехватил висящий на ремне бластер. Нажал на курок — раздался противный, вибрирующий звук, и я увидела, как кожа и мышцы на лице охранника буквально сползли, обнажая кости черепа. Меня передёрнуло. — Что это? — Голос Эрика прозвучал ровно, но я уловила в нём профессиональный интерес. — Звуковое оружие, — бросил Эдик на бегу. — Низкие частоты разрушают мягкие ткани. Странно, что таким тупицам начали его выдавать. Мы снова неслись вниз по лестнице. Казалось, этому не будет конца. Ноги гудели, лёгкие горели, но адреналин гнал вперёд, как наркотик. — Сколько ещё? — выдохнула я. — Немного. — Эдик дышал так же тяжело, но не сбавлял темпа. — Внизу выход. Я заблокировал двери, они не сунутся на пролёт. Мы перепрыгивали через ступеньки, почти летели. Где-то наверху уже завыла сирена, но мы были всё ближе. Три. Два. Один. Эдик ткнул в экран телефона, массивная дверь с лязгом поддалась, и нас окатило утренней прохладой. Свежий воздух ударил в лицо, смешиваясь с запахом бензина и сырого асфальта. — Машина там! — махнул агент. Мы рванули через двор, влетели в салон, захлопнули двери и несколько секунд просто сидели, хватая ртом воздух, пытаясь отдышаться. И только тогда до меня дошло. Полностью. Осознание накрыло как волна. Мы везли сюда бездыханное тело. Мёртвое. Холодное. А вернулись — с живым. С тем, кто помнит всё. Эдик скинул балаклаву, схватил ноутбук и застучал по клавишам, на ходу делая какие-то манипуляции. Эрик сидел рядом и наблюдал за братом. Лицо — привычная каменная маска. Но в этот момент я видела иначе. Он всё помнил. Смотрел на этого человека, который только что поставил на кон всё — свою жизнь, свою карьеру, свой долг — не как на врага, не как на агента или инструмент. Как на брата. По-своему, так, как он умел. — Ты оставишь свой след. Свои логи, — голос Эрика разрезал тишину салона, ледяной, спокойный. — Дай мне сюда. Я сам зачищу. Оставлю им небольшой сюрприз. Эдик взглянул на него, не сказал ни слова — просто протянул ноутбук назад, через сиденья. Пальцы Эрика запорхали над клавиатурой. Он стирал наши следы, заметал пути, которыми мы шли, пока спешили его спасти. Я заглянула в экран и увидела, как на месте удалённых логов одна за другой появляются короткие подписи: Rat. Rat. Rat. На его губах заиграла та самая, едкая, холодная ухмылка. Довольная. Хищная. Живая. Эрик протянул ноутбук обратно Эдику. — Уезжаем отсюда, — голос агента наконец обрёл твёрдость, хотя в нём всё ещё слышались отголоски пережитого ужаса. Машина резко вырулила с парковки, и мы понеслись прочь от этого места. Здание «Ведомства» таяло в зеркалах заднего вида, но я ещё долго чувствовала его тяжесть — где-то под ложечкой, холодным комком. — Я так понимаю, мы её не взяли, — констатировал Эрик. Ровно, буднично, словно не он только что воскрес из мёртвых. — Нефиг было себе колоть что попало, — проворчал Эдик. В его голосе звучала наигранная злость, которой он пытался прикрыть всё то, что случилось в последние часы. — Второй раз тебя тащу по лабораториям. Только сейчас стыдно — ты уже не маленький мальчик. — Ты прощён, — отозвался хакер. Монотонно, сухо. — Должок за тот раз у крематория отдан. — Чую, ты другое хотел сказать, — Эдик покосился в зеркало заднего вида, ловя взгляд брата. — И совсем не про крематорий. — Раз чуял, то мог бы и не озвучивать, — холодно усмехнулся Эрик. Он полез в карман, достал трубку. Но не принялся набивать её сразу, как делал всегда. Вместо этого замер, вглядываясь в выгравированные буквы на колечке у мундштука. Провёл по ним пальцем — медленно, словно изучал новый, невиданный ранее образец. Я смотрела на это движение и не могла отвести взгляд. Он будто впервые видел эту вещь. Или впервые понимал, что она значит. Потом, не спеша, принялся набивать табаком. Щелчок зажигалки — и первая струйка дыма поползла к потолку. — Я чуть тогда не сказал тебе, — Эдик снова заговорил, не оборачиваясь, но я видела в зеркале его глаза. — Куришь прямо как он. С его же трубки. Эрик только фыркнул. Лицо оставалось непроницаемой маской, но я сидела рядом. Я чувствовала, как напряглись его плечи — всего на секунду. — Куда вас завезти? — спросил агент, возвращаясь к деловому тону. Эрик назвал сквер. Тот самый, что в нескольких шагах от нашей квартиры. Эдик пожал плечами и свернул в нужном направлении. Я смотрела на двоих братьев в полумраке салона и думала о том, сколько всего осталось за кадром. О том мальчике, который нёс брата на руках из камеры пыток. О том, кто сейчас сидел рядом со мной, живой, помнящий, но всё такой же закрытый. Они молчали, и в этом молчании было больше, чем в любых словах.