Доппельгангер

Эдик остановил машину у нужного нам сквера. Двигатель затих, и в салоне повисла та особенная тишина, которая бывает только на рассвете — когда город ещё не проснулся, а всё пережитое за ночь уже кажется нереальным. — Как бы то ни было, угроза не устранена, — проговорил Эдик. В его голосе сквозила усталость — глубокая, выматывающая, та, что залегает не в мышцах, а где-то в самом нутре. — Возможно, после этой вечеринки она уйдёт из «Ледокола». — Я сама не знала, пытаюсь успокоить его или себя. — Пётр про неё прознал. — Сейчас ничего не известно. — Эрик оборвал мои попытки оптимизма привычным ледяным тоном. — Пока затишье. Если что-то у ваших будет, нужно ловить по горячим следам. Рано о чём-то думать, её тактика неизвестна. Эдик кивнул, и мы все вышли из машины. Втроём застыли на тротуаре, глядя друг на друга — два брата и я, случайная, но теперь навсегда вплетённая в их историю. Агент смотрел на брата. Я смотрела на Эрика. Его лицо было всё той же непроницаемой маской, но глаза… глаза сканировали Эдика с какой-то новой, незнакомой мне глубиной. — Чёрт, не по себе становится, когда ты так смотришь, — усмехнулся Эдик, пытаясь разрядить напряжение. — На это и расчёт, — холодно ухмыльнулся Эрик. — Мне нужно ехать. — Эдик выдохнул, и в этом выдохе было что-то похожее на сожаление. — Задание уже сегодня. Я кивнула ему на прощание. Он неспешно сел в машину, дверь хлопнула, и чёрный джип растворился в утренних сумерках. Эрик развернулся и пошёл к лавке. Я — за ним. Солнце уже поднялось, но светило тускло, сквозь серую дымку облаков. Холодный ветер пробирал до костей, продувал дурацкий костюм, в котором я всё ещё была. Но мне было плевать. Он сел на лавку. Я — рядом. Эрик откинулся на спинку и прикрыл глаза. Я уже видела его таким — расслабленным, отстранённым. Но это была не усталость. Совсем нет. Что-то другое. Его лицо в мягком утреннем свете казалось почти прозрачным, фарфоровым, но не мёртвым, как несколько часов назад. Живым. Настоящим. Медленно, почти невесомо, его рука накрыла мою. И он потянул меня за собой — в сторону дома. --- В его квартире было тихо. Знакомо. Безопасно. Я сунула руку в карман и нащупала холодный металл. Пирсинг. Тот самый, который сняла с его губы перед тем, как положить в саркофаг. Совсем забыла. — Забыла тебе отдать. — Я протянула ему украшение. — Оставь, — усмехнулся он и, даже не взглянув на мою ладонь, направился к ящику комода. Достал новую серьгу — такое же чёрное кольцо — и уже собрался надеть, но я мягко остановила его руку. — Я хочу попробовать сама. В его глазах вспыхнул тот самый аналитический интерес — холодный, изучающий. Он протянул мне украшение, и металл тут же охладил мои пальцы. Он наклонился ко мне — совсем близко, так что я слышала его дыхание. Я аккуратно, стараясь не дрожать, вдела кольцо в прокол. Точно так же, как снимала несколько часов назад. Точно так же, как делала это уже однажды, в кабинете Альберта, перед МРТ. Отпрянула. Он ухмыльнулся — той самой, едкой, но теперь в ней не было холода. Поправил пирсинг и точными, отточенными движениями начал снимать с себя костюм. Тот самый, чёрный, с бабочкой, который теперь навсегда будет напоминать мне об этой ночи. Рубашка упала на пол. И он замер перед зеркалом. Я тоже. Шрамы. Те самые, что покрывали его тело с детства — следы от побоев приёмного деда, от сигарет, от всего того ада, через который он прошёл. Их не было. Кожа — чистая, гладкая, словно заново рождённая. Ни единого следа. Я смотрела и не могла поверить. «Реверс» не просто вернул его к жизни. Он стёр всё. Буквально всё. Эрик только фыркнул. Не придал этому никакого значения. Молча развернулся и направился в душ, оставив меня стоять посреди комнаты с этой немой, шокирующей правдой. А я всё смотрела на пустую рубашку на полу, на отражение в зеркале, на свои руки, которые всё ещё помнили тепло его слёз. И думала: что ещё изменилось в нём? Что ещё воскресло вместе с телом? --- Я уже не помнила, как уснула. Просто провалилась куда-то в темноту, без снов, без мыслей, без сил. Открыла глаза — за окном было темно. Сколько я проспала? Час? Десять? В его квартире снова пахло кофе, табаком и бергамотом — этот запах въелся в стены, в шторы, в меня саму. Из-за двери лаборатории доносились привычные звуки: звон стекла, шипение горелки, тихий гул приборов. Он снова работал. Конечно. Я потянулась за телефоном. Экран вспыхнул, и первое, что я увидела, — чат «Ледокола». Там висело что-то вроде извинения от Петра. Официальное, выверенное, в его манере. Он признал, что в штабе завёлся крот, ведётся охота, а видео, которое крутили на экране, — фейк и постановка. Все сделали вид, что поверили. Куда деваться? Дверь лаборатории открылась, и в комнату вошёл Эрик. Направился ко мне — бесшумно, плавно, как всегда. — Петра уведомил, что мы тоже отравились и отходим от яда, — произнёс он сухо, буднично. Я кивнула. Умно. Прикрыть наше отсутствие, списать на последствия атаки Снежаны. Он сел на край кровати. Пружины едва слышно скрипнули под его весом. Молчание длилось минуту. Другую. А потом его пальцы — холодные, но уже не те, ледяные и безжизненные, как в день воскрешения, а просто прохладные, живые, — легли на моё запястье. Чуть сжали. — Максим. Голос ровный. Без интонаций. Я подняла на него глаза. В полумраке комнаты его зелёные зрачки казались почти чёрными, но в них не было привычного расчёта. Там было что-то другое. Тяжёлое. Настоящее. — Я провёл анализ. — Он говорил так, будто зачитывал отчёт с результатами эксперимента. — Вероятность того, что в моей системе координат появится другая постоянная, стремится к нулю. Ты — инвариант. Единственная величина, которая не меняется при любых трансформациях среды. Я выдохнула. Непонимающе. Напряжённо. Он чуть наклонил голову, и в уголке его губ дрогнула та самая, едкая усмешка. Но сейчас в ней не было яда. Только усталая нежность, которую он даже не пытался скрыть. — В человеческом социуме это принято называть «предложением руки и сердца». — Пауза. Он давал мне время переварить информацию. — Я не собираюсь произносить банальности. Ты знаешь, что ты для меня значишь. Если тебе нужны формальности для повышения уровня доверия и легализации нашего… симбиоза, я готов их предоставить. И тогда я увидела. На подушке, рядом с моей рукой, лежало кольцо. Чёрное. Словно выточенное из камня. Матовое, холодное, необычное. Он не смотрел на него. Он смотрел на меня. И впервые за всё время я увидела в его глазах не холод, не расчёт, не аналитический интерес. А вопрос. Тихий, почти робкий. Боязнь отказа. — Эрик… — мой голос сорвался. — Ты можешь отказаться, — перебил он ровно. Но пальцы на моём запястье дрогнули. — Это ничего не изменит. Ты останешься инвариантом. Но… — Он запнулся. Эрик запнулся. Впервые. За всё время, что я его знала. — Мне было бы… спокойнее, если бы это стало официальным. Знаешь, для протокола. Я смотрела на него и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Предательские, горячие, солёные. И вдруг меня прорвало — я рассмеялась. Нервно, всхлипывая, сквозь эти слёзы. — Дурак, — выдохнула я, когда смогла отдышаться. — Какой же ты дурак, Крыса. Конечно, да. Он не улыбнулся. Но его ладонь накрыла мою руку, сжимающую кольцо, и он прижался губами к моему виску. Всего секунда — почти невесомое касание. А когда отстранился, на его лице снова была привычная маска. — Ты уверен, что лучше сейчас? — спросила я, пытаясь прийти в себя. Снежана. Угроза. Всё, что висело над нами дамокловым мечом. Не станет ли это его уязвимостью? Не отвлечёт ли? — Мне плевать. — Голос ледяной, твёрдый. — Внешние угрозы ничего не значат и не отменят моего решения. Пауза. И снова эта ухмылка — но теперь тёплая, почти живая. — Если хочешь, можем завтра купить тебе нормальное, — бросил он, вставая с кровати. — Это я делал сам. Из материалов в лаборатории. Сомневаюсь, что имеет какую-то ценность, но с размером, думаю, угадал. Он вышел из комнаты. На кухню. За своим чёртовым кофе. А я осталась сидеть, сжимая в пальцах холод камня. Кольцо лежало в ладони тяжёлой, увесистой льдинкой. Я поднесла его к свету, рассматривая неровные грани, матовую поверхность. Сделал сам. Для меня. И в этом было больше смысла, чем в любых бриллиантах. Этот момент разорвал телефонный звонок. Резкий, настойчивый, он ворвался в тишину квартиры, как сигнал тревоги. Я вздрогнула. Звонил телефон Эрика — тот самый, что лежал на столе в гостиной. Я поднялась с кровати, всё ещё сжимая в руке чёрное кольцо, и направилась к столу, чтобы взять гаджет. На экране горел контакт: «Альберт». У меня всё сжалось внутри. Лаборант никогда не звонил просто так. Тем более — поздно вечером. Тем более — после всего, что случилось. Я не успела сделать и трёх шагов, как в дверях комнаты появился Эрик. Видимо, что-то почувствовал — или просто услышал звонок из кухни. Он перехватил телефон у меня из рук, на автомате провёл по экрану и поднёс к уху. — Да... — Голос ровный, спокойный, без тени паники. — Все образцы? Пауза. Я смотрела на его лицо, пытаясь прочитать ответ по микроскопическим изменениям — но оно было непроницаемым. Только желваки на скулах чуть напряглись. Из динамика доносился встревоженный голос Альберта. Слова разобрать было невозможно, но интонация — испуганная, сбивчивая, почти паническая — говорила сама за себя. — Ты когда пришёл? — перебил его Эрик. — Ожидай. Он сбросил вызов и на секунду замер, глядя в одну точку перед собой. Потом перевёл взгляд на меня. Я уже знала. Ещё до того, как он открыл рот, я уже чувствовала это нутром. Что-то случилось. Что-то плохое. — Все запасы и образцы «Крысиного яда» кто-то выкрал, — произнёс он ровно, буднично, словно сообщал о том, что на улице идёт дождь. У меня внутри всё оборвалось. Я не спрашивала «кто». Я знала. Мы оба знали. Снежана. Она не просто исчезла после приёма. Она не просто затаилась. Она нанесла удар — тихий, точный, парализующий. Украла то, что было нашим главным оружием. То, что создавалось годами. То, что могло убивать и воскрешать. — Вот и первый удар, — в голосе Эрика зазвучала та самая, едкая, холодная усмешка. Он не выглядел испуганным. Не выглядел растерянным. Он выглядел... почти довольным. Словно игра, наконец, началась по-настоящему. А я стояла посреди комнаты, сжимая в одной руке чёрное кольцо, выточенное его руками, а в другой — пустоту. И тишина, которая ещё минуту назад была наполнена теплом, снова стала холодной и вязкой. Впереди была война. --- Вечер в штабе выдался необычайно тихим. Слишком тихим после всего, что случилось. Мы двигались на автомате — лифт, знакомые коридоры, лабораторный отсек. Эрик шёл впереди, его шаги отдавались эхом от стен, я едва поспевала за ним. Он остановился у массивной серой двери в конце коридора. Приложил пропуск — замок щёлкнул, и перед нами открылось огромное помещение, похожее на склад. Ряды стеллажей, химические реактивы, бочки с маркировкой — и пустота. Зияющая, кричащая пустота там, где должны были стоять ящики с образцами. Внутри уже были Альберт и Майлз. Оба обернулись на наш вход. — Пусто, — с ходу начал Майлз. В его голосе клокотала ярость, которую он с трудом сдерживал. — Ни распылителей, ни самих образцов. Всё вычистили под ноль. Я стала осматриваться. Бочки с химикатами, какие-то приборы, защитные костюмы на вешалках — всё на месте. Но главное — та секция, где хранился «Крысиный яд», его модификации и наработки, — зияла пустотой. В голове не укладывалось, как можно было вынести такое количество материала. Сколько человек для этого потребовалось? Какой масштаб? — Когда заметили исчезновение? — Эрик уже методично обходил помещение, заглядывая в каждый угол, каждую щель. Голос — ледяное спокойствие, но я знала: внутри у него сейчас всё кипит. — Сейчас и заметили, — выдохнул Альберт. Он выглядел испуганным, растерянным. Под линзами очков глаза бегали, руки мелко дрожали. — Охрана убита, камеры взломаны. Сработала только автоматическая система оповещения, когда уровень запасов упал до нуля. — Явно не один человек это сделал, — вырвалось у меня. Я представила, сколько нужно времени и сил, чтобы вывезти всё это. — Но под руководством того, кто знал, где что находится, — поправил меня Эрик. Он остановился у пустого стеллажа, провёл пальцем по пыльной полке. — Кто-то очень хорошо изучил нашу систему хранения. — «Ведомство» решило использовать наши методы против нас, — процедил Майлз сквозь зубы. Он резко развернулся и направился к выходу. — Я доложу Петру. У нас критическое положение. Дверь за ним захлопнулась с тяжёлым лязгом, и мы остались втроём — я, Эрик и перепуганный лаборант. Альберт переводил взгляд с меня на Эрика и обратно. Он явно что-то подозревал, но боялся спросить напрямую. — Вы же знаете, кто? — наконец решился он. В его голосе звучала не столько надежда, сколько обречённая уверенность. — Знаем, — выдохнула я. — Именно с этим и разбираемся. Эрик резко обернулся к Альберту. В его глазах — тот самый холодный, приказной блеск, который не терпел возражений. — Спрячь лабораторные образцы. Это была не просьба. Это был приказ. — Уже сделал, — быстро кивнул лаборант. — Как только заметил пропажу, перенёс всё, что осталось, в тайник. — Поставь на поток образец «Navi-03». — Эрик говорил отрывисто, чеканя каждое слово. Альберт замер. Под линзами очков — искреннее недоумение. — Но мы же его не ставим на поток… Он слишком агрессивный, мы не тестировали его на людях в таких масштабах… — Нужно ставить. — Эрик даже не повысил голос, но от этого его тон звучал ещё жёстче. — Пока десяти килограмм достаточно. Он самый агрессивный, да. Его и выдавай киллерам. Но не новичкам. Только опытным. Мы не должны быть без оружия. Альберт сглотнул, но спорить не посмел. — Будет сделано. Он уже собрался уходить, когда Эрик остановил его движением руки. — И ещё… Хакер замер на секунду, глядя на свою правую руку. Ту самую, где когда-то были следы от ожогов — теперь чистая, гладкая кожа. Он смотрел на неё с каким-то странным, отстранённым интересом, словно видел впервые. — Проведи мне МРТ. Альберт обомлел. Я видела, как его лицо вытянулось, как застыли глаза за стёклами очков. Он переводил взгляд с руки Эрика на его лицо и обратно, пытаясь осмыслить услышанное. — Сейчас? — голос лаборанта дрогнул. — Сейчас, — отрезал Эрик. Он развернулся и, не оглядываясь, направился к выходу. Я — за ним. В голове крутилась только одна мысль: зачем ему МРТ? Что он хочет увидеть? Что изменилось в нём после «Реверса»? Или он просто проверяет, насколько далеко зашёл процесс восстановления? --- Кабинет МРТ встретил нас привычной стерильной белизной и тихим гулом аппаратуры. Эрик, не тратя времени на лишние слова, методично избавился от всего металлического — часы, ремень, пирсинг из губы — и лёг в туннель аппарата. Спокойно, будто это была не диагностика, а очередной рутинный эксперимент. Альберт сидел за монитором, запуская сканирование. Я встала у него за спиной, вцепившись взглядом в экран, на котором постепенно проступало изображение. Несколько минут тянулись бесконечно. А потом на экране появился снимок. Полная картина его мозга. Альберт поправил очки — жест, который я уже выучила наизусть. Он делал так всегда, когда не верил своим глазам. И я поняла всё сразу, ещё до того, как он заговорил. Это был обычный снимок. Здоровый. Без той «выжженной земли», которая так отчётливо отпечаталась в моей памяти после первого МРТ. — Ты тоже это видишь? — прошептал лаборант, не оборачиваясь. — Вижу, — подтвердила я, и голос дрогнул. — Это невозможно. — Он сглотнул, пальцы задрожали над клавиатурой. — Все зоны, которые были уничтожены… Они живы. Активность нейронов зашкаливает. Все пути, все мосты восстановлены. — Он сделал паузу, резко обернулся ко мне. В его глазах за толстыми стёклами плескалось что-то среднее между научным восторгом и ужасом. — Что с ним было? — «Реверс», — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать. Альберт вздрогнул так, будто я ударила его током. Брови взлетели вверх, очки едва не слетели с носа. — Не может быть… — прошептал он. — «Реверс» только возвращает к жизни. Он не восстанавливает исходное состояние организма. Иначе у всех агентов «Ведомства» слетела бы прошивка… — Сначала был образец «JG-01». — Я выдохнула, проваливаясь в воспоминания прошлой ночи. Те самые, которые хотелось бы забыть навсегда. — Он его убил. А потом «Реверс»… поднял. Альберт покачал головой, не в силах осмыслить услышанное. Для него это было одновременно научным прорывом и неразрешимой загадкой. Он нажал кнопку на панели, остановил сканирование и склонился к микрофону: — Можешь вставать. В туннеле зажёгся свет. Эрик поднялся не торопясь, плавно, как всегда. Подошёл к нам, даже не взглянув на мониторы, но я знала — он уже всё понял по нашим лицам. Он остановился перед экраном и уставился на собственный снимок. Деловито, словно изучал образец под микроскопом. Рассматривал своё воскресшее нутро с тем же холодным аналитическим интересом, с каким рассматривал пробирки в лаборатории. Альберт смотрел на него, не понимая. — Открой мой прошлый снимок, — потребовал Эрик. Лаборант дрожащей рукой нашёл нужную папку. На экране появилось изображение — та самая «выжженная земля», мёртвые зоны, которые мы видели в прошлый раз. Эрик едко усмехнулся. Коротко, почти беззвучно. — Чем же для меня был так опасен образец «JG-01»? — спросил он ровно, без интонации. Просто уточнение. Как будто речь шла о погоде. Альберт переводил растерянный взгляд с меня на каменное лицо Эрика и обратно. Я видела, как ему страшно, как он не понимает, что происходит. — Можешь говорить. — Эрик выдержал паузу. — Перед тобой Эрик Граймс. Сухо. Формально. Словно это была лишь необходимая процедура, а не признание, переворачивающее всё с ног на голову. Альберт сглотнул, собираясь с мыслями. Его голос дрожал, когда он начал: — ДНК Граймса в том образце… — Он запнулся, поправил очки. — Она начала восстанавливать твоё тело. Твой повреждённый мозг. А твой собственный иммунитет атаковал новые нейронные связи как чужеродные. Ты чуть не умер… — Я умер, — констатировал Эрик. Так же ровно, буднично. — «Реверс» «Ведомства» меня поднял. Он же так не работает, верно? — Да… — тихо согласился Альберт. — «Реверс» словно помог безопасно открыть нужный «файл». Грубо говоря, пока образец «JG-01» работал в купе с этой технологией, ты оставался жив. Она дала ему работать как нужно. Эрик выслушал, не меняясь в лице. Потом медленно, методично начал одеваться — часы на запястье, ремень, пирсинг в губу. Каждое движение отточено до автоматизма. — Удали все снимки, — отрезал он, застёгивая пряжку. — Никто не должен об этом узнать. Закончив, он окинул меня коротким взглядом и кивнул на выход. Я молча попрощалась с Альбертом — тот всё ещё стоял, глядя на погасший экран, словно пытался переварить случившееся — и вышла следом за Эриком. В коридоре было тихо. Только наши шаги отдавались эхом от стен. Я шла и думала о том, что только что увидела. Его мозг — живой. Целый. Восстановленный. Он помнит всё. Он назвал себя Эриком Граймсом — впервые вслух, при свидетеле. И от этого знания у меня внутри разрасталось что-то тёплое и одновременно пугающее. Мы выехали со штаба, и машина нырнула в ночную темноту. Новая угроза снова висела над нами, отбрасывая тень на всё, что было достигнуто. Тишина в салоне давила, и я уже привыкла к тому, что Эрик нарушает её только тогда, когда считает нужным. — Если бы ты мне сказала всё, что знала… — его голос зазвучал монотонно, словно он рассуждал о гипотетической ситуации, не имеющей отношения к реальности. — Я бы не поверил. Я повернула голову и посмотрела на него. Лицо, освещённое тусклым светом приборной панели, было идеальной маской безразличия. Ни единой эмоции, ни намёка на то, что происходит у него внутри. — Я спрашивал тебя тогда, — продолжил он, не отрывая взгляда от дороги. — Скрываешь ли ты что-то от меня. Пауза. Короткая, но ёмкая. А потом на его губах появилась та самая холодная ухмылка, которую я выучила наизусть. В ней не было злости, не было упрёка. Было что-то другое. — И ты солгала. — Он сделал ещё одну паузу, словно смакуя этот факт. — Но, пожалуй, это была вынужденная ложь. Ты хорошо врёшь. — Он чуть повернул голову, и я встретилась с его глазами — зелёными, холодными, но в этот момент в них мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Это меня и привлекает. Я выдохнула. Не знала, что ответить. Всё, что я скрывала, — правда о его прошлом, о брате, о Граймсе, — теперь перестало быть тайной. Но он не злился. Он… одобрял? — Что ты почувствовал тогда, когда пришёл в себя? — спросила я. Вопрос вырвался сам собой, тот, о котором я, казалось, не думала до этой минуты, но который сидел где-то глубоко внутри. Эрик задумался на секунду. Для него это было редкостью — он обычно отвечал мгновенно, будто считывал данные с жёсткого диска. — Словно пустота была заполнена, — проговорил он наконец. Голос ровный, отстранённый, словно он описывал результаты эксперимента, а не собственные ощущения. — Я сразу понял, что что-то не так, когда в голову ворвались имена и образы. — Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на тень. — Это не должно попасть куда-то. Я кивнула, хотя он не смотрел на меня. Вновь повисла тишина — тягучая, вязкая, данная словно для раздумий. Он был прав. Если информация о его воскрешении, о восстановленном мозге, о том, что он теперь помнит всё, попадёт к Соколову или кому-то ещё из «Ведомства», нам не поздоровится. Соколов уже однажды обогатился на работах Джоша Граймса. Дать ему шанс сделать это снова — самоубийство. — Destroying is easy. Reassembling is almost impossible, — произнёс Эрик вдруг. Голос абсолютно без интонации, будто он цитировал учебник. Но я знала, откуда эти слова. Их говорил его отец. Теперь Эрик произносил их сам — осознанно, впервые понимая их истинный смысл. — Зачем Снежане могли понадобиться эти образцы? — вырвалось у меня. Вопрос, на который никто не знал ответа, но который мучил меня всё это время. — Зачем ей всё? — Возможно, она предоставила кому-то услугу, — пожал плечами Эрик. — Либо решила поиграть на нервах. Он говорил об этом как о чём-то почти очевидном. Для него мотивы врагов всегда раскладывались на простые составляющие: выгода, месть, психологическое давление. — Может, она связана с этим Соколовым, — предположила я, хотя сама понимала, как глупо это звучит. — Он тоже был там, в том здании. Губа Эрика дёрнулась. Пирсинг коротко звякнул о зуб, когда я произнесла эту фамилию. Единственная реакция — но я её заметила. — Тогда я его уничтожу, — сказал он ровно, буднично. Так, словно речь шла о вырывании зуба или о простой хирургической операции. — Всё просто. Я смотрела на него и верила. Знала: если Соколов окажется на его пути, от него не останется даже воспоминаний. Эрик не прощал тех, кто ломал жизни. Особенно теперь, когда помнил, чью именно жизнь сломали. Я уже не помнила, как оказалась в его постели. Тело ныло от напряжения последних дней, мысли путались, но сон не приходил. Я ворочалась, пытаясь найти положение, в котором перестану думать о Снежане, о краденых образцах, о том, что ждёт нас завтра. Бесполезно. — Максим. Шёпот раздался в темноте так неожиданно, что я вздрогнула. Тихий, ровный, без интонации — но я сразу поняла, что он тоже не спит. — Что? — отозвалась я, глядя в потолок, за которым ничего не было видно. Пауза. Я слышала его дыхание — спокойное, размеренное, но с какой-то едва уловимой нотой напряжения. — Давай сделаем это завтра, — произнёс он монотонно, буднично, словно предлагал перенести деловую встречу. — Что именно? — я нахмурилась в темноте. Не понимала. Эмоций не чувствовала — в темноте его лица было не разглядеть, а голос не выдавал ничего. Пауза стала длиннее. Я уже решила, что он не ответит, когда он заговорил снова — тише, чем обычно, почти неуверенно: — То, что я тебе… предложил. Его предложение. Сердце пропустило удар. Он хочет пожениться. Завтра. Несмотря на Снежану, несмотря на опасность, несмотря на всё, что висит над нами дамокловым мечом. — Давай… — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать. И в этот момент я поняла: к чёрту Снежану. К чёрту всех, кто встанет на пути. Я хочу быть с ним. Навсегда. — Я не хочу ничего откладывать, — прошептал Эрик, и я почувствовала, как он подвинулся ко мне. Его рука обхватила меня, притягивая к себе. Властно. Собственнически. Так, как он умел — словно заявлял права на каждую клетку моего тела. Я прижалась к нему, чувствуя, как его дыхание сбивается. Частое, громкое — он даже не пытался это скрыть. Его пальцы снова подцепили край моей одежды. Он проводил по моему телу незамысловатые, но такие знакомые линии — как в тот раз, в лаборатории. Только сейчас иначе. Настойчиво. Жадно. Из моей груди вырвался сдавленный стон — я попыталась его сдержать, но он услышал. Это стало сигналом. Я почувствовала, как он навалился сверху, буквально стаскивая с меня одежду. Его губы накрыли мои — впились, жадно углубили поцелуй. Я ответила тем же, вплетая пальцы в его волосы, притягивая ближе. Он оторвался первым. — Оставить следы? — в темноте прозвучала его едкая усмешка. Та самая, которую я выучила наизусть. — Да… — выдохнула я, уже предвкушая его действия. Зная, что сейчас последует. Но ничего не случилось. — Нет, — протянул он с той же издевательской интонацией. — Потерпи до завтра. На церемонии следы были бы не кстати… Я хотела возразить, но не успела. Он соприкоснулся со мной — и резко вошёл, начиная движения. Я сжала его руку, стараясь скрыть мурашки, которые предательски побежали по коже. В темноте все ощущения умножались в несколько раз. Я чувствовала каждое его движение, каждое дыхание, каждый звук. Он склонился к моей шее. — Не устала так долго обманывать меня, Максим? — прошептал он, и я почувствовала, как его язык проводит по моей коже. — Устала… — выдавила я из себя, сбиваясь. — И ты меня… достал со своими теориями вероятности… В темноте раздался тихий смешок. Он усмехнулся — довольно, удовлетворённо. И продолжал покрывать моё тело поцелуями, снова присваивая себе, помечая, готовя к завтрашнему дню, когда наш союз будет скреплён официально. Я позволила себе просто быть. Быть с ним. Быть в этом моменте. Потому что завтра наступит новый день — с новой угрозой, новой охотой, новой войной. Но этой ночью он был мой. А я — его. Я открыла глаза и поняла: что-то не так. Тело ломило так, будто по мне проехался грузовик. Всё плыло перед глазами — цвета смешались в одно мутное пятно, я не могла сфокусироваться ни на чём. Голос Эрика доносился словно из-под толщи воды — глухой, далёкий, неразборчивый. Когда зрение начало возвращаться, первое, что я осознала: я не в постели. Я на полу. На кухне. Холодный кафель под спиной, резь в затылке — видимо, упала. Эрик сидел на корточках прямо передо мной. Лицо — привычная непроницаемая маска, но в глазах… В глазах вспыхнуло что-то, чего я никогда раньше не видела. Похожее на страх. На нём был только лабораторный халат, накинутый на голое тело — словно он не успел одеться, схватил первое, что попалось под руку. — Что со мной? — спросила я. Голос прозвучал хрипло, чужим. Говорить было больно. — Я ввёл антидот, — ответил он ровно, будто отчитывался. Но я заметила. Его голос дрогнул. Совсем чуть-чуть, на долю секунды. Другой бы не уловил, но не я. Я чувствовала каждую его эмоцию, даже те, что он так тщательно прятал за семью замками. Желудок сжался спазмом, и меня вырвало. Прямо на пол, перед ним. Чёрная слизь — густая, вязкая, отвратительная — полилась изо рта, стекая по подбородку. Эрик протянул руку, помогая подняться. Я шаталась. Страшно. Ноги не держали, мир ходил ходуном. — Всё нормально, вирус выходит из тебя, — произнёс он монотонно. Медицинским тоном. Словно давал инструкции. Вирус. Чёрная слизь. Крысиный яд. Я попыталась вспомнить. Мы легли спать после того, как он сделал предложение. После всего. Я помню темноту, его руки, его шёпот… А потом — провал. Чёрная дыра. Ничего. — Что случилось, Эрик? — выдавила я сквозь боль в горле. Он не ответил сразу. Только помог дойти до спальни, уложил на кровать. Осторожно, почти невесомо — так, как умел только он. Потом выпрямился и коротко бросил: — Она была здесь. И мне всё стало ясно. Она. Снежана. Пока мы спали, она пробралась в квартиру и отравила меня. А Эрик… Эрик успел ввести антидот. И теперь я жива. Я смотрела на него, стоящего в дверях спальни в этом дурацком халате, с каменным лицом и глазами, в которых всё ещё тлел страх, и понимала: эта женщина не остановится. Никогда. Пока не уничтожит нас обоих. — Почему мне так… так плохо? — с трудом выдавила я, чувствуя, как каждое слово царапает горло. — Ты же ввёл антидот… Ответить я не успела. Мерзкий ком снова подкатил к горлу, я свесилась с кровати, и очередной поток чёрной, маслянистой слизи вырвался наружу. Густая, как бензин, она стекала на пол, и от одного её вида меня мутило ещё сильнее. — Это «Navi-03», — голос Эрика звучал ровно, буднично, словно он зачитывал технические характеристики нового компьютера. — Он агрессивнее обычного штамма. Настоящее оружие. Обращение наступает через сорок секунд. Окно для введения антидота — полчаса. Он сделал паузу, и я физически ощутила, как он взвешивает каждое следующее слово. — И чем дольше ты под обращением, тем тяжелее восстановление после антидота. Ты была под обращением двадцать минут. Двадцать минут. Цифра ударила в голову, как молот. Ещё десять — и я превратилась бы в ту самую биомассу, которую он показывал на презентациях. В чёрное, бесформенное нечто без лица, без ДНК, без права на существование. Он успел. Почти в последний момент. Я опустила взгляд на свои руки и застыла. Чёрные вены — тонкие, ветвистые, как корни деревьев — расползались по коже. Они покрывали запястья, поднимались выше, были по всему телу. Я провела дрожащими пальцами по предплечью — под кожей чувствовалась чужеродная, пульсирующая гадость. Руки тряслись. Всё тело тряслось. Я вышла из строя. В тот самый момент, когда нужно было быть наготове. И это была её цель. Снежана хотела либо убить меня, либо оставить беспомощной, обузой, вычеркнуть из уравнения. — Когда это прекратится? — спросила я, пытаясь придать голосу твёрдость. Но он дрожал. Я ничего не могла с этим поделать. — Сутки, — отрезал Эрик. Он уже накидывал на плечи рубашку, застёгивал пуговицы с той самой хирургической точностью, которая не оставляла места сомнениям. — Я буду подкалывать антидот. Постельный режим и обильное питьё. Как при простуде. Вирус выйдет. — Чёрт, — выдохнула я. Бессильно. Зло. — Как она попала сюда? — Через окно, — ответил он и, закончив с рубашкой, потянулся к трубке. Привычные, отточенные движения — достать кисет, набить табаком, примять, щёлкнуть зажигалкой. Но на секунду — всего на одну короткую секунду — я заметила. Его пальцы дрогнули. Мелкая, едва уловимая дрожь, которую он тут же подавил усилием воли. — Вероятно, использовала гаджеты «Ведомства». Раз уж через дверь пробраться теперь никак. Я откинулась на подушку, чувствуя, как чёрные вены пульсируют под кожей в такт сердцебиению. Она была здесь. Пока мы спали. Пока я была в его постели, в его квартире, в его руках — она вошла через окно, как тень, как кошмар, и едва не убила меня. А Эрик успел. Он сидел в кресле, выпуская ровные кольца дыма в утренний полумрак, и я знала: за этой каменной маской сейчас кипит такая ярость, какой я ещё не видела. Он включил компьютер. Экран засветился, и на нём возникла мозаика из камер. Тех самых, скрытых, что до сих пор торчали по углам его квартиры, как глаза невидимого наблюдателя. Я не хотела смотреть. Всё внутри сопротивлялось, кричало: «Не надо, ты не выдержишь». Но я заставила себя. С усилием, через боль, через тошноту, я уставилась на экран. Окно кухни. Открыто на форточку. Тёмный силуэт за стеклом, лёгкое движение — и ограничитель снят. Створка распахивается настежь. Фигура перелезает через подоконник, крадётся, почти не касаясь пола. Я узнала эти светлые волосы, эту плавную, хищную грацию. Снежана. Следующая камера — спальня. Мы на кровати. Два тела, спящих в темноте. Я смотрела на себя со стороны и не узнавала. Такая беззащитная, такая... уязвимая. Снежана подходит почти на цыпочках, замирает надо мной. В руке — шприц. Короткое движение, и игла входит мне в руку. Я даже не пошевелилась во сне. Потом она так же быстро, без единого звука, покидает квартиру. Я затаила дыхание, но запись продолжалась. И тогда я увидела то, от чего кровь застыла в жилах. Я встаю с кровати. Медленно, странными, роботизированными движениями. Тело двигается, но это не я. Это кукла, марионетка. В свете инфракрасной камеры моя кожа кажется чёрной, как уголь. Я выхожу из спальни, бреду на кухню... Эрик выключил запись. Я услышала тихий звук — металл пирсинга стукнулся о зуб. Он сжал челюсть, и это было единственное, что выдало его состояние. Потом он закрыл все окна с камерами, поднялся и вышел из комнаты. Просто вышел. Оставил меня одну. Я осталась лежать, вдавливаясь в подушку, и смотрела в потолок. Мысли кипели, смешиваясь с тошнотой и слабостью. Я была монстром. Тварью. Она превратила меня в подобие зомби, в марионетку, которой дёргают за ниточки. И он это видел. Видел, как я, чёрная, безвольная, брожу по его квартире. Унижение захлестнуло с головой, горячей волной ударило в виски. Ярость — вот что я чувствовала. Бессильная, слепая ярость, которой некуда было выплеснуться, потому что тело не слушалось, было слабым, как никогда. Руки дрожали, но не от гнева — от истощения. Я даже сжать кулаки толком не могла. Дверь открылась. Эрик вернулся. В руках он нёс две чашки. Одну — свою, с тем самым мерзким кофе, который я узнала бы за километр. Вторую протянул мне. От неё пахло ягодами. Сладко, тепло, почти уютно. Я сделала глоток. Ягодный напиток обжёг горло, но это была приятная, живая боль. — Я думала, ты умеешь готовить только этот свой кофе, — усмехнулась я сквозь всё ещё саднящую боль в связках. Эрик уже направлялся в лабораторию, но на полпути обернулся. На его губах заиграла привычная холодная ирония: — А тебе он так нравится? — Да упаси от этой дряни, — выдохнула я и не сдержала короткого, болезненного смешка. Он вернулся из лаборатории с прозрачным пакетом — раствор для капельницы, трубки, катетер. Всё необходимое. Собрал систему быстро, привычными движениями, словно ставил капельницу коту, а не человеку. — Руку. Я послушно протянула руку. Он воткнул катетер в вену — точно, выверенно, словно делал это сотни раз. Ни единого лишнего движения. Прокрутил колёсико, регулируя скорость, и капельница закапала, отсчитывая секунды моего выздоровления. Потом он оставил меня. Снова сел за компьютер, уставился в экран, где, наверное, уже искал следы, просчитывал варианты, планировал следующую атаку. А я лежала, слушая мерный стук капель, и смотрела на его прямую спину. Он был рядом. И этого было достаточно, чтобы не сойти с ума. Эрик снова поднялся из-за компьютера и направился в прихожую. Вернулся оттуда с набором отвёрток в руках — и начал методично, с пугающей педантичностью, снимать ручки с окон. Сначала в комнате, потом на кухне. Я слышала, как щёлкают снимаемые механизмы, как он проверяет каждый замок, каждую задвижку. Квартира превращалась в базу. В защищённый периметр, где каждая щель, каждая потенциальная точка входа была заблокирована. Он делал то, что умел лучше всего — контролировал среду, исключал переменные, убирал уязвимости. Закончив, он вернулся в комнату. Я думала, сейчас сядет за компьютер, продолжит искать следы Снежаны, просчитывать её ходы. Но он направился к кровати. Лёг рядом. Обхватил меня руками, прижал к себе и уткнулся лицом в мои волосы. Я замерла. Спиной к нему, я не видела его лица, но слышала дыхание у самого уха. Сбивчивое. Не похожее на него. Рваное, тяжёлое, с какими-то странными, прерывистыми нотами. Он совсем чуть-чуть дёрнулся — всего на секунду, мелкая судорога, которую я скорее почувствовала, чем услышала. Я хотела повернуться. Посмотреть, что с ним. Но его голос остановил меня, как удар хлыста: — Не поворачивайся. Сухо. Холодно. Это была не просьба — приказ. Я застыла. Он не отпускал меня из объятий, и я отчётливо слышала, как его дыхание на несколько секунд переросло в подобие всхлипов. Тихих, сдавленных, почти беззвучных — но я слышала. Я чувствовала, как его грудная клетка вздрагивает у моей спины. Всё внутри меня кричало — повернись, обними, посмотри в глаза, скажи что-нибудь. Но я не стала. Не стала этого делать. Он не хотел, чтобы я видела. И я дала ему это право — остаться сильным, даже когда внутри всё разрывалось. Несколько минут прошло в тишине. Только наше дыхание — его всё ещё сбивчивое, моё — замершее в ожидании. А потом дыхание выровнялось. Стало таким, каким было всегда — ровным, спокойным, контролируемым. Он поднялся с кровати. Я наконец позволила себе повернуть голову и посмотреть на него. Лицо — привычная холодная маска. Ни следа эмоций, ни намёка на то, что только что произошло. Только идеальный, непроницаемый фасад. Он взял телефон со стола. — Нужно в лабораторию, — проговорил монотонно. — Я скоро. Потом протянул руку, взял трубку — ту самую, с гравировкой, — и направился в прихожую. Я осталась лежать, слушая, как за ним закрывается дверь. В ушах всё ещё звучали его сдавленные всхлипы, которые он так отчаянно пытался скрыть. Он плакал. Эрик Граймс плакал, уткнувшись в мои волосы, и запретил мне оборачиваться. Потому что не мог позволить никому — даже мне — увидеть себя таким. И я не обернулась. Потому что любила его слишком сильно, чтобы нарушить этот запрет.