А если я с тобой

      — Кнутов! — орет физрук, задолбавшись слушать трехэтажный мат моих сокомандников, и машет рукой. — Пошел вон! Рудин, вместо него! Живо!       Наконец-то.       Каких-то ненормальных усилий стоит уйти с площадки шагом, а не броситься бегом. Желательно сразу в двери спортивного зала.       Команда с Шишкиным во главе молча провожает меня лютыми взглядами, и их ведь даже винить не в чем. Я половину пасов пропустил. А ту половину мячей, которые поймал, тут же без боя отдал, швыряя либо куда попало, либо сразу в руки Дымову, который немедленно оказывался на пути.       Команду типа перепутал, и пофиг, что моя в рыжих майках, а его — в фиолетовых.       Очко сжимается с Дымом за мяч бороться.       И колотит так при мысли, что он на меня попрется, толкнет, прижимая к краю площадки, или навалится с высоты своего роста всем телом, что мяч сам из рук выскакивает.       «Кнутов, глаза разуй! Кнутов, блядь!» — Шишкин может сколько угодно с пеной у рта надрываться.       Лучше он, чем взмыленный, бешеный Дым.       Игра свеч не стоит.       Сажусь на скамейку у стены и поскорее через голову стягиваю с мокрой футболки воняющую химозой рыжую синтетику с номером. Их хотя бы стирают? Хотя бы раз в неделю?       Я насквозь мокрый, хотя ничего не делал и терся в середине, молясь, чтобы пытка скорее закончилась.       Умноженные эхом крики и свистки физрука, скрип кроссовок и тяжелый грохот мяча и ног об пол противно проезжаются по ушам.       Ищу на площадке Дымова.       Ссусь потерять угрозу из вида, как будто легче станет от визуальной дистанции. Вместо этого вдруг ловлю на себе пристальный взгляд Кашина, который краем фиолетовой майки вытирает пот с подбородка, и быстро отворачиваюсь.       То ли усталость вместо бодрости от прерывистого ночного сна, длившегося от силы два часа перед будильником, мне нервы мотает, то ли накручиваю. Но меня просто адская паника кроет. Ванечка, если заметит переглядки с Кашиным, снимет с меня шкуру от пяток до скальпа.       Как? В честь чего я переместился ровно в центр этой мишени?       Что я сделал-то?       Конкретно вчера.       Вспоминаю, и в дрожь бросает на ровном месте.       Поцелуи, от которых не мог увернуться. Горячие, как радиатор, у которого я стоял, прежде чем он меня дернул вверх по стене, руки Дымова и пальцы, впившиеся в бедра до синяков. Мутный взгляд с откровенной ебанцой.       Ему резьбу сорвало.       В какой-то момент мне стало пиздецки не по себе.       От потери контроля над ситуацией. От неожиданно четкого понимания, что я реально не смогу вырваться и сбежать, если все зайдет слишком далеко. Что я не знаю, не представляю и примерно, остановится он или нет.       Ожидать можно было чего угодно, но… но не этого же, блядь.       Казалось, все работает ровно наоборот. У меня никогда, никогда раньше не вставал, когда страшно. Не вставал, когда я не один. Когда кто-то видит.       Дымов видел.       Он руку туда положил и…       Пиздец, как это забыть?       Я наклоняюсь, чтобы распутать шнурки и заново их затянуть, а заодно опустить лицо. Шею и щеки припекает. Он даже не гладил. Лапал грубо. Как в темноте щупают что-то смутно знакомое, пытаясь понять, какой оно формы и какого размера. Но самое кошмарное, кажется, что еще бы пару раз он вот так меня сжал, пока я стоял, как идиот, и не мог пошевелиться, и я бы все.       В душевой кабинке мне смелости не хватило передернуть, когда он свалил.       Я дрочу без конкретных мыслей в башке. Потому что приятно и надо для здоровья. А вчера, после случившегося, в метре от того самого места, где захлебывался с его языком во рту, я бы тупо не справился абстрактно, как всегда. Я будто бы спокойно согласился с тем, что это тоже было приятно?       А оно не было.       Ни разу.       Весна прошла давно. И лето — тоже.       Август и пресловутое сообщение, которое, видимо, он получил только сейчас, когда симку старую включил, из-за которого приперся и Мамушкина встретил на пороге, — все осталось позади.       Дымов тогда не дал мне шанса.       Что-то прояснить.       Если не оправдаться, то хотя бы… сказать, что я думал.       И вчера тем, что сделал, тем, как сделал, Ваня в очередной раз показал, что по-прежнему не собирается давать мне никаких шансов.       Это для него. Для мести или удовольствия, без понятия, но только для него.       По его правилам.       Когда припрет.       В августе я бы… Да неважно уже.       Но по-другому. Не так.       Не без надежды.       — Сделал задание для программиста?       Девчонки, брошенные без присмотра физрука и отказавшиеся от баскетбола, на противоположной стороне зала перекидывают друг другу мяч через волейбольную сетку. Но Юдина, целенаправленно прочесав через весь зал, садится возле меня, игнорируя пустые скамейки поближе.       — Угу, — стараюсь в этот короткий звук вложить максимум недружелюбия.       Как будто я не понимаю, что она специально здесь оставила здоровую стеклянную бутылку с водой, чтобы была возможность «совершенно случайно» присесть рядом и мне на уши.       — Сложно было? — интересуется Юдина, откручивая крышку.       — Нет.       — Слушай, — не придумав других тем для беседы, переходит Юдина к мякотке, сделав глоток воды, — а ведь Дымов с Лукиной все еще не…       — Они расстались, — выпаливаю быстро. В пизду, блин. Достала. Юдина выглядит как объевшаяся сметаны кошка, и я не удерживаюсь от соблазна, спасибо, что сдерживаюсь от злорадной ухмылки: — Говорят, Дымов кого-то другого нашел.       Улыбка медленно стекает с лица Юдиной, сменяясь кислой гримасой.       — Кто говорит? — спрашивает она недовольно, почти с претензией, как будто я несу личную ответственность за похождения Ванечки Дымова. — Я не слышала.       — Все говорят, — бросаю, вскакивая со скамейки. — На шею его посмотри.       Я его так расцарапал, что даже подбородок задел.       Останется надолго.       На моих глазах Кашин обходит Рудина и под дружный свист своей команды забивает двухочковый. Знаю, в поисках кого он выворачивает шею, когда Бубенцов с улюлюканьем налетает на него со спины и треплет по волосам.       Действуя на опережение, вскидываю руку и зову громко:       — Игорь Николаевич!..       — Да, иди, Кнутов, — не глядя отмахивается физрук.       И я с чистой совестью, бросая мрачную Юдину на скамейке, иду на выход из зала.       В пустом прохладном коридоре останавливаюсь и прислушиваюсь напряженно, не прется ли кто следом.       Но Дымов не настолько преисполнился, к счастью, чтобы отпрашиваться в самый разгар игры, когда его команда ебет эго Шишкина без смазки.       Поторчав у дверей минуту-другую, я дохожу до раздевалки за пачкой сигарет и курткой, чтобы на двадцать блаженных минут потеряться на улице.       Жду подвоха какого-то.       Весь день учебный провожу как на измене.       В качестве подушки безопасности, чтобы не оставаться в одиночестве и не давать никому лишнего повода меня зажать в укромном углу, таскаю за собой Яшина. Я все равно ему обещал за дополнительную плату помочь с самостоялкой по матану, так что у нас крайне выгодный симбиоз. Кашин при нем не решается меня даже в коридоре тормознуть, только буравит взглядом в затылок.       Дымов вообще вид делает после физры, будто до смерти увлечен учебой и даже, посмотрите на него, что-то записывает с загруженным видом на каждой паре.       Как будто мне вчерашнее привиделось в кошмаре за полчаса до будильника.       Если бы не его расцарапанная шея над воротом толстовки и ссадина на подбородке, я бы, может, даже поверил в эту спасительную ложь.       Но спокойствие не длится вечно.       Яшин, сдав написанный мной вариант Дарье Матановне, счастливый валит домой.       А я не могу уйти к себе в общагу.       У меня очередная репетиция.       И не только у меня одного.       — Куда Евгений делся? — рвет на себе волосы Горыныч, топая по сцене. — Первак. Он у нас костюмы делает для первых двух сценок!       — Он еще болеет, — отвечает Дымов, нависнув над столом с пультами и что-то показывая на экране Роме с АТПП. — В четверг будет, наверное.       Горыныч усиленно трет лицо руками и активнее топает от края к краю сцены, мешаясь под ногами у девчонок с дизайна, которые разминаются перед прогоном танца. Кажется, готового лишь на одну треть.       У нас по всем опорным точкам сценария еще конь не валялся. Половина сценок и номеров не то что ни разу не отрепетирована, не продумана до конца. Не готовы ни костюмы, ни декорации, ни реплики ведущих. Тот же свет не нашли на кого повесить и к радости обоих, выраженной русским матерным, на прошлой неделе свалили на Дымова и Рому с АТПП.       Горыныча можно понять.       На следующей неделе уже декабрь, и если не довести до ума костяк программы сейчас, потом, ближе к сессии, ни у кого времени и сил не будет этим заниматься.       Мы сейчас на той стадии, где все должно быть готово ко вчера.       У меня, как ни странно, тоже.       По сюжету одной из сцен под грустную лирическую песню герой весь день проводит в мечтах о своей любви. Пока друзья пытаются позвать его на тусовку, дела наваливаются одно за другим, родственники зовут помочь, теряется кошелек, а на дороге возникают пробки, отодвигая долгожданную встречу, он страдает и отчаянно рвется домой. И в конце, когда после долгой череды перипетий он открывает дверь квартиры и счастливо несется навстречу любви, оказывается, что речь идет о компе с незаконченным проектом для программиста.       Препод даже согласился поучаствовать.       И по идее при должном комизме отыгрыша, надрыве и выдержанности интриги это должно быть смешно.       Пока получается чистый испанский стыд.       Горыныч настаивал на гитаре и живом исполнении для сценки. Рассмотрев варианты, мы сошлись на You're Beautiful Джеймса Бланта. Единственное достаточно трагично-слезливое, что я могу и сыграть, и спеть. Поправили последнюю строчку на «я всегда буду с тобой» вместо «мы никогда не будем с тобой» — и я начал готовиться.       Две мелодии, которые мы исполняем для других сценок с напарником по гитаре, у меня ступора не вызывают.       Может, потому что мы не поем.       Или они театральности такой не требуют. Просто фоновое бренчание.       Но Джеймс Блант оказался задачкой повышенной сложности.       «Давай играй как про любовь, — наехал на меня Горыныч в прошлый раз, когда пытались отрепетировать. Без декораций и половины массовки, с зевающим со сцены третьекурсником, назначенным на главную роль, что тоже настроя не добавляло. — Пока повеситься хочется, если честно. А нужно прямо… ну как будто сейчас полетишь, так любишь! Ну! Соберись!»       Не соберусь, полечу нахуй из концертной программы.       Если не смогу в ближайшее время убедить Горыныча, что сыграю как надо, все, что мне останется — пощипать струнки в паре коротких сцен откуда-то из-за кулис.       Надо играть серьезно и с полной отдачей, но в то же время с легкой, скрытой до поры до времени иронией, чтобы в итоге вышло забавно.       Хочу вытянуть этот номер.       Сложно, потому и хочу.       — Можно, — спрашиваю у Горыныча, когда он слезает со сцены и садится с девушкой из студсовета в первых рядах, чтобы посмотреть прогон танца, — я пока пойду порепетирую в гримерке?       — Давай.       Кашин, который рядом сидит с еще одним сценаристом и все слышит, снова провожает меня безнадежно убитым взглядом из-под темной челки.       Ни одного сообщения не прислал со вчерашнего пожелания спокойной ночи.       Он будто боится, что, если напишет, я его тут же солью.       Не без оснований, если честно.       Я все закончу сразу, как только заикнется.       Даже если бы Кашин был готов по-серьезному, без группы поддержки в виде друзей и игры в «Давай ты мне намекни, чтобы я понял, что это то, о чем я думаю», в уравнении есть одна лишняя переменная.       Та самая.       Которая заходит за мной в гримерку, не успеваю я, сев на стол перед зеркалом, отыграть первый куплет и войти в припев, поймав нужную тональность.       You're Beautiful застревает поперек горла, и пальцы срываются со струн под протяжный дрожащий звук.       Дымов закрывает дверь и задвигает щеколду, а я вцепляюсь в гитару, прижимая корпус к груди, и думаю… о том, что будет, если я сейчас заору во все горло?       Меня услышит кто-нибудь сквозь длинный коридор и дверь, ведущую за кулисы? Мне теперь вообще нельзя никуда одному ходить во избежание?       Сердце стучит в учащенном ритме.       Сглатываю, когда Дымов делает шаг навстречу.       Смотрю в упор в его прозрачно-серые глаза и пополам с отголосками вчерашнего страха, от которого тугой комок сжимается в груди, ловлю и проблеск облегчения.       Ваня вроде трезво в ответ смотрит.       Обычно. Осмысленно.       Без намеков на то, что повторит в том же темпе.       — Уебешь гитарой? — спрашивает он с невыразительным смешком, кинув короткий взгляд на мои пальцы, сжавшиеся вокруг грифа.       — Нет. Не хочу ее разбить, — говорю, глаз с него не спуская, и медленно ослабляю хватку. Сука. Только попробуй, и сразу вспомнишь, что мне на слово лучше не верить. — Она не моя.       Ваня ближе подходит.       Оттягивает воротник толстовки ниже, и я вижу в свете лампочек гримерного зеркала, спиной к которому сижу, что там не только шея в моих царапинах. Не помню, как его драл.       Но под толстовку рукой, похоже, тоже залез.       Бля.       — Ты мне не скажешь нормально, — спрашиваю хрипло, еле ворочая сухим языком во рту, когда останавливается напротив и рассматривает мое лицо, — зачем все это, блядь, делаешь?       — Хочется просто очень, — Ваня улыбается мне, как своим, сука, девчонкам.       Как будто уже этого хватит с головой, чтобы я сказал «Окей, погнали».       — У тебя очередь из кандидаток, — напоминаю сквозь зубы, дернув головой в сторону, будто они там, за дверью. Достаточно выйти и спросить, кому надо, чтобы оказаться в гирлянде из Юдиных и Лукиных.       — Ну, Прянь, — тянет Ваня, и у меня дыхание перехватывает до спазма в горле, невозможности глотнуть немного воздуха, — ты же не тупой. Я ясно же вроде выразился, что с тобой надо. В первый раз, что ли?       Не в первый.       Он уходит ко мне от девушки.       Но тогда… тогда было по-другому.       Без горького душка моих поступков. Без хуйни.       Без тяжести в его «надо», от которого он сам будто не в восторге.       Я не могу отделаться от навязчивого воспоминания о его сытом выдохе у душевой кабинки. Мне кажется, я до сих пор его слышу. Чувствую, как он вздрогнул крупно и как лениво, расслабившись, опустил меня на ноги.       Как потрогал и… принял на свой счет или нет, роли не играет.       Для него ведь не имеет значения.       Нас отделяет только гитара и расстояние в крохотный шаг.       И мы оба знаем, что он сделает.       На что у меня не спросят разрешения.       Глупая отсрочка неизбежного.       — А если мне нет? — и что я надеюсь услышать?       — Твои проблемы, — в голосе ни капли сомнения, как и в прохладной улыбке, с которой он кладет руку на мои пальцы и заново прижимает к грифу гитары. — Лучше, чем никак, Прянь.       — Сука, только попро…       — Тихо.       Он подается вперед и затыкает меня коротким, сухим и требующим не зарываться, примерно как щелчок по подбородку или подзатыльник, прикосновением губ к губам.       Лицо немеет.       Таращусь в его серые глаза, когда плавно открывает их, и не могу.       Ни закричать, ни двинуть.       Меня парализует его голос.       То, как просто ему удается выбить меня из равновесия, и как тяжело, блядь, сохранять спокойствие, когда он напоминает со смешком, жгущим по губам:       — Помнишь, ты сделал как хотел? Нормально так выкинул. Моя очередь.       Карта, которую нечем крыть.       Удар без милосердия под дых.       — Я же не… — запинаюсь, пробую по-другому: — Тебе не противно?       И хули я пытаюсь доказать своим беспомощным блеянием?       Что он не хочет на самом деле?       Что ему станет противно, если хорошенько в памяти покопается и банально вспомнит, кого прямо сейчас, корпусом гитары прижав, толкает спиной к зеркалу.       Чью голову задирает уверенным резким движением, зарывшись пальцами в волосы на затылке, чтобы внимательно посмотреть в глаза.       — Ну я же не пиздеть с тобой собрался и детей крестить, — роняет он уже без улыбки, наклоняясь к моему рту и крепче сжимая волосы в кулаке, когда пытаюсь взбрыкнуть, — переживу.       Ваня целует, будто свое забирает.       У него получается так естественно, обыденно мои губы раздвигать, что я просто, сука, не понимаю, как вытолкнуть его язык так, чтобы это не превратилось в жесткий, неоправданно бурный ответ.       Вцепляюсь в его капюшон и толкаю гитарой в грудь, но он все равно не доводит до вчерашнего, глотая мое глухое мычание и тут же отстраняясь.       Смотрит, как задыхаюсь, как липну к зеркалу.       Чувствую себя, будто меня поимели этим поцелуем.       Да впрочем, так оно и есть.       Дымов поправляет задравшийся капюшон.       — Это проще, чем кажется, — сообщает он как бы между прочим, достает из кармана зиппо и кладет рядом со мной на стол. — Вчера ты вроде понял.       Вчера.       Да я кому угодно душу продам, чтобы не понимать.       Что это может нравиться.       — У тебя впервые, что ли, встал? — уточняет он, насмотревшись на мое лицо, к которому, кажется, вся кровь прилила, которая успела.       И что нравиться это может лишь потому, что я еще помню август. И май. И весну.       Как ни пытаюсь наврать себе и забить.       Помню тупую надежду.       — Вали, — говорю, себя не помня от ярости. Дрожу как припадочный и выгляжу, наверное, не лучше. Если не уйдет, я прибью его гитарой прямо в этой гримерке, он не догоняет, что ли? — Свали отсюда!       Дымов закатывает глаза и выдвигает щеколду.       — Не парься, — советует он на пороге. — Реально проще.       Когда он уходит, дверь за собой захлопнув, я закрываю глаза, затылком прислонившись к зеркалу, и слушаю частые удары сердца и загнанное дыхание, которое никак не утихнет.       Просто гребаный пиздец.       И я создал его собственными руками.