А если я с тобой

      Сижу и злюсь.       Кто бы, блядь, мог подумать, из-за носков.       Кошмар какой-то ебучий.       Дело не в том, что у меня других нет. Просто ненавижу, когда прямо из-под носа пропадает то, что я вроде бы отложил накануне. Я решил уже, что с ума сошел. Комнату вчера вечером вверх дном перерыл в поисках второй пары с надписями «левый» и «правый», которые ношу на физру. Чисто из принципа проверил в комнате вещей-потеряшек на первом этаже и заглянул в барабаны всех общих стиралок на пятом.       Но хуже всего, я сознательно и, как оказалось, напрасно нанес себе глубокую моральную травму, когда надел резиновые перчатки и покопался в корзине с трусами Мамушкина. Его «Не помню, хрен знает» могло что угодно означать.       А носки-то вот они.       Дымов перед парой стоял у крыльца учебного корпуса в компании Кашина и Бубенцова и курил вонючий арбузно-мятный вейп. Я бы не заметил свои носки под джинсами. Но как-то сложно было не уставиться на голые икры придурка, который выперся на улицу в плюс один в распахнутой куртке и в шортах по колено.       У меня глаз задергался не метафорически.       Не то от гусиной кожи на Дымовских мускулистых ногах. Не то от вида носков моих. Не то оттого, что «левый» он на правую ногу натянул, а «правый» на левую.       И главное, ну как? Они мне-то впритык, а его ступни шире и длиннее. Пальцы там не жало? Ему вообще ничего не жало?       Я не стал останавливаться и предъявлять.       Не при его корешах, учитывая, каким тяжелым взглядом меня проводил Кашин. Будто я у него последнюю рубашку отнял. Или последние носки.       Так мимо и прошел, делая вид, что страшно заинтересован объявлением на двери учебного корпуса, к которому втопил.       Позже уже, на паре, я запоздало сообразил, что Бубенцов и Кашин там, на улице, тоже в шортах были.       Вывалились покурить перед разминкой.       Из головы совершенно вылетело, что физрук накануне относил в деканат список участников на матч по баскетболу со сборной соседнего вуза.       Но препод по дискретке, освежая мою память, целых пять минут в начале пары посвятил тому, какие кары ждут на зачете тех, кто игры с мячиком ставит превыше святой математики.       Дымов и Кашин возвращаются к практическому по программированию.       Красные, в мыле, переодетые из формы в обычное, падают за компы в конце аудитории.       Бубенцов от них по дороге отвалился.       Или праздновать пошел, хрен забив на пары — судя по довольным мордам Дыма и Кашина, наши вузовские умудрились ушатать сборную противника.       Какое-то время код спокойно пишу, отвлекаться стараясь исключительно на Яшина, который беспомощно сигнализирует мне слева и молит проверять за ним каждый долбаный знак в редакторе.       Любой каприз за ваши деньги.       Но все равно не устаю анализировать, как мои носки у Дымова оказались.       Вчера физра была. Я с сумкой спортивной к нему заходил после пар. Складчиков умотал с ребятами из группы подготовки на закупку тканей и готовых костюмов, комната была свободна. Что потом…       Блядь.       Да, меня снова засосали.       Сумку я перед уходом почему-то нашел не на пороге, дальше которого меня, вроде, не уводили, а у кровати Складчикова. В открытом виде. Не застегнул нормально, просто забил и не думал, что меня затащат по пути к себе отвечать сразу за три сигареты, которые он насчитал в течение учебного дня, хотя клянусь, их было две! Наверное, из открытой секции сумки запасная пара и вывалилась.       А Дымов что.       Дымов ничего.       О, носки.       Сука!       Несмотря на контроль над Яшиным, со своим заданием я заканчиваю до конца пары. Завершаю запись экрана и прикрепляю все файлы в личном кабинете на сайте. Вспоминаю, как мне Дымов месяц назад в коде написал SuckMyDick.       Ха. В тот раз пронесло, что препод не отсматривал запись.       Судя по тому, за что недавно он прикопался к Яблочкиной, чаще он выбирает на проверку самые длинные видео по палате. Все-таки парится, что кто-то не понял тему и долго тупил над заданием.       Преподам здесь вообще, как показала осень, не плевать на тех, кто реально заинтересован не в просиживании штанов. Хотя мать меня в августе уверяла, что онлайн-курсы и то полезнее учебы в большом вузе, где громадные потоки студентов, а знания все равно получаешь сам из учебников, интернета или стажировки.       «Нет там ни на кого времени. Никто не будет помогать и разжевывать. Надо оно тебе такое за тридевять земель?»       Типа, я сам через месяц взвою и попрошусь обратно.       В шарагу, где все друг друга знают и аж лично заинтересованы в моем образовании. Ага, сейчас.       Подняв руку, предупреждаю, что закончил, но хочу еще посидеть и покопаться в семестровом проекте с университетского компа. Препод кивает и разрешает достать телефон.       Не могу уйти, хотя со всем, что хотел доделать по проекту, закруглился заранее, чтобы освободить время под моих клиентов-должников.       Потому что один из них как раз сидит за соседним компом с несчастным видом, подперев щеку кулаком. Надо проверить будет, что Яшин настрочит, прежде чем он отправит свое творчество программисту на оценку.       От нечего делать открываю мессенджер.       Чем дальше в декабрь, тем больше приходит сообщений, и я не то что не успеваю на все ответить, иногда — не успеваю прочитать.       Только диалог с Кашиным уже неделю-другую висит в самом низу мертвым грузом. Напротив последнего моего сообщения стоят две синие галки. Прочитал, но никак не отозвался.       Впрочем, не уверен, что я бы на его месте придумал, как можно ответить на: «Ничего не выйдет, ок? Прости. И удачи».       Удачи.       Блядь.       Если повезет, Кашин забудет обо мне, как о странном, с тухлым окончанием, эпизоде. Типа как забыть о том, что вляпался в говно по дороге домой. Отмыл кроссовки, сжег и стер происшествие из памяти жесткой стороной ластика.       Может, он найдет кого-нибудь?       Боже, пожалуйста, пусть Кашин переключится на кого-нибудь.       Хотя бы с дизайнерского. Там, по виду, каждый третий готов есть сашими.       Неловко и… стыдно как будто, отматывая сообщения вниз к последнему непрочитанному, натыкаться на имя Кашина в списке.       Давно надо избавиться от этого диалога.       Даже думать не хочу, какой разговор меня ждет с Дымовым. Если он узнает, вернее убедится, куда я ходил тем вечером, когда он зажал меня в душевых.       Яшин с намеком покашливает в кулак.       Быстро, пока не передумал, удалив строчку из мессенджера, я кошусь в его экран и проверяю написанное. Подгадываю момент, когда препод отвернется к Авдееву, который задал вопрос, наклоняюсь к клавиатуре Яшина и поправляю дурацкую опечатку в одном месте, чтобы обратил внимание на остальные.       Какого хрена? Он же, по слухам, в школу с углубленным изучением английского ходил. Как можно было Count везде напечатать через «a»?       Яшин с тяжким вздохом принимается за исправление.       А я возвращаюсь к мессенджеру.       Дядя Гриша спрашивает, что хочу на день рождения. Одиннадцатое декабря меньше чем через неделю, дядя Гриша обещал заехать, но мне в голову ничего не лезет из бюджетного, поэтому я оставляю вопрос на потом. Нужно как следует подумать. В этом году это будет мой единственный подарок, глупо просить бесполезную хрень.       Горыныч присылает кучу фото подарков за призовые места в новогодней викторине и просит поработать над финальным туром. Пишу ему, что призы зачетные, и обещаю к вечеру закончить с конкурсными вопросами.       Мамушкин утром скинул очередной тест. «Какой ты кактус?»       По мнению составителя, я «Эхинокактус грузони», что бы это ни значило. А сейчас в диалоговом окне светится шквал свежих сообщений.       Илья: Лео!       Илья: Не учебная тревога! Люся свободна сегодня вечером)       Илья: Умоляю! Нужна пустая комната) С 7 до 9       Илья: С меня три дошика и мытье полов в субботу!))       Ну, перспектива потеряться на два часа меня не сильно пугает, учитывая, что на репетициях по вторникам мы и так засиживаемся допоздна. И песню я предпочитаю репетировать, когда все расходятся и не греют уши, как у меня голос из раза в раз срывается на припеве.       Вы: И в туалете тоже)       Илья: Спасибо!       На мгновение ехидная мысль посещает, что надо заскринить сообщения Мамушкина и прислать Дымову. С вопросом «А ты бы чем занимался оставшиеся час и пятьдесят восемь минут?»       Но, сука, мои губы будут расплачиваться за это.       Не хочу давать ему слишком легких поводов.       Чуть проматываю вниз, и вижу, что он в сети. В честь чего это вдруг?       Оборачиваться, разумеется, ссусь.       Не хватало наткнуться взглядом на Кашина и возбудить в нем нездоровые подозрения, что я жалею. Что свернул наше общение, так его и не начав.       Вы: Задание закончил?       Фотография, которую Дымов прислал мне целую вечность назад, улетела далеко вверх под нашу переписку.       Не попадается мне на глаза, и я не отматываю туда специально.       Странно это.       Хотеть посмотреть на фотку, на которой другой совсем Лео был почти… счастливым?       Опасаюсь задуматься не о том.       Вернее, не в том ключе.       Будто смысла в играх, которые Дымов упорно ведет, больше, чем в желании мне отомстить. Будто я не жду начала следующего года. Не жду, полагаясь только на честное слово Дымова, что он наиграется, отступит и бросит свои попытки.       Ведь на это я подписался? В этом весь смысл происходящего, правильно?       Мы наконец поставим точку в истории, которая не имеет права на продолжение.       И я перестану смотреть на календарь.       Избавлюсь от пугающего поскребывания в груди, подозрительно напоминающего старую, болезненную надежду на чудо.       Ванечка: Только что       Ванечка: А что?       Вы: Носки мои вернуть не хочешь?..       Ванечка: А, это твои. Я думаю, хули маленькие такие.       Не такие уж и маленькие!       Ванечка: Ты хотел добавить «сука»?)       Знаю, к чему он клонит. Не на того напал.       Вы: Нет, хотел добавить «пожалуйста») и «поздравляю с первым местом»)       Ванечка: Хах       И все.       Что за ебучее «Хах»?       Это не ответ!       Вы: Что делаешь?       Ванечка: Скучаю)       Вы: Покурить хочешь?       Дымов валит сразу же. А я с пары ухожу через десять минут, когда Яшин наконец добивает все свои опечатки, и проверка кода показывает один мелкий недочет, который пригодится ему для достоверности картины.       Встречаемся на верхней площадке самой дальней лестницы мы еще через пять минут.       Зябко.       Сквозняк гуляет из-за приоткрытой форточки.       И внутрь периодически задувает порывами ветра хлопья снега с края оконной рамы.       Дымов встает со ступенек и смотрит на карман моей кофты, из которого вроде как должны появиться пачка и «зиппо».       Но вместо того, чтобы закурить, я подхожу к Дымову вплотную.       Безумная мысль в голове проскакивает.       Он же сам.       Всем своим видом нарывается.       На бледном лбу под растрепанными светлыми волосами буквально написано «Подразни меня. Ну подразни».       Я не думаю зачем, просто кладу руки ему на плечи и, стиснув мягкий флис в моментально задубевших пальцах, тяну, подсказывая, что нужно наклониться: мне-то не завезли лишних десяти сантиметров.       Дымов не сопротивляется, наклоняя голову.       Я поднимаюсь к нему на цыпочках, и его зрачки немного расширяются, топя под собой прозрачную радужку. Так увлекает и возмущает его бессовестное, наглое ожидание халявного поцелуя, вообще без единой задней мысли, что у меня воздух шалит где-то в горле. И немного не по плану я задыхаюсь, дуя в его губы не самым уверенным на свете шепотом:       — Носки… мои… верни.       Отскакиваю от него на шаг, переступая на пятки, и до боли закусываю губу. Дико тянет усмехнуться в его удивленное лицо, но… но пиздец страшно.       Дымов смотрит с немым вопросом в глазах.       Это ненадолго.       Сейчас другое выражение накатит.       Вот спустя секунду. С чувством, яркое «Ебать, Пряник!», которое я считать могу в том, как он скалится непроизвольно, дернув верхней губой.       Пульс частит на адреналине.       Я пячусь к стенке, заранее подыскивая место поудобнее для лопаток. Но Дымов, вместо того, чтобы тут же впечатать меня в стенку, вдруг наклоняется, задирает джинсы на левой ноге и хватается за шнурок кроссовки.       — Нет! — эхо моего вскрика по лестнице прокатывается. Пиздец, он серьезно? Куда я их положу? В кармашек? Сумку бросил в аудитории, где у нас будет практическое по матану. Он меня потом этими вот руками, которыми потные носки снимет, будет трогать?.. Ага. Через мой труп только. Хотя мой труп тоже не надо, спасибо. — Ну не сейчас же прямо!       — А почему нет? — Дымов задирает голову и смотрит на меня снизу вверх с невинной улыбкой. — Салфетку мне влажную дашь.       — У меня кончились, — отзываюсь беспомощно, похлопав по карманам.       — Ну и пофиг. — Дымов дергает за шнурок, не переставая мне улыбаться из своей согбенной позы. — Волосы трогать не буду.       Нихрена себе ты подлый!       — Нет, — повторяю категорично.       — Почему?       — Потому что… — неудобно, блядь, потому что, когда он не держит, а просто мной стенку протирает! Типа он не в курсе. Типа мы не сосемся так часто и много, что я мог бы методичку написать, как лучше. — Ну ты... — Я стараюсь вложить в эти слова и взгляд как можно больше осуждения, но фиолетово, все равно же сдаюсь позорно: — Просто сюда иди.       Переиграл, доволен?       Дымов смеется хрипло, резко разгибается, бросая шнурки, и вот теперь реально в два шага припирает к стене, подложив ладонь между ней и моим затылком.       Губы и лицо у Дымова теплые.       А на лестничной клетке такой дубак из-за сквозняка, что я даже не пытаюсь кусаться и напоминать, куда он может свое самодовольство засунуть. Греюсь, пальцы подсунув под нагретый капюшон его толстовки, об этот поцелуй. О его ладонь, которая ложится мне на шею и пытается как будто разгладить холодные мурашки.       — Курить будешь? — спрашивает Дымов тихо мне в губы.       — М.       — Это «Нет»?       — Нет.       — Вали тогда, холодно.       Чувствую толчок в грудь и, не ожидав, отстраняюсь, покачнувшись назад.       Я обычно… заканчиваю первый.       — Лео… — Ваня вздыхает, но молча соглашается, с места не сдвигаясь. С тем, что я снова тянусь к его губам и немного его целую. — Что-то вообще, — задается он тихим, не требующим ответа вопросом, когда я забираю обратно свое право прекратить первым и быстро подныриваю под его рукой, — в этом мире может не быть по-твоему?       В аудиторию мы приходим с разницей в пятнадцать минут.       Дымов опаздывает, смиренно и молча получает хуев в панамку от Дарьи Матановны и ныкается на своей галерке.       А я не могу думать перестать.       О тяжело-усталом тоне и его словах.       Почему меня вообще это задевает?       Да, я люблю, когда все по-моему.       Мне так спокойнее. Ощущение, что только так я не выйду за рамки, покидать которые себе дороже.       Я ничего ему не обещал.       Я обещал себе только.       Глупостей не наделать.       Выдержать до Нового года. Не забить на то, что шито белыми нитками. Я же вижу, что ему надо на самом деле. Чтобы я попросил его. Сдался и сказал «Да». Хуже. Чтобы я в это «Да» поверил.       Чтобы я почувствовал то же, что чувствовал он тогда.       Я знаю, что Ваня откажет мне.       Знаю, что хочет сделать мне больно.       Но какого-то хрена я думаю все чаще о том, что… мог бы ему это позволить?       Под конец репетиции в актовом зале остаются только парочка ребят из студсовета, Рома с АТПП, Дымов и Горыныч. Последний клюет носом над столом, перепроверяя финальный вариант сценария и желтым маркером подчеркивая сцены, которые сегодня отрепетировали. Выглядит он вусмерть затраханным. Не представляю, как он умудряется все и сразу на себе тащить. Работу в студсовете, подготовку концерта, собственную учебу в преддверии сессии, в конце концов.       Он такой, идейный. Из тех, кому в кайф внутри движа, даже если движ этот не спешит заканчиваться после девяти вечера.       — О! Ты все? — Горыныч расправляет плечи, когда поднимаюсь к нему на сцену и отдаю распечатку с заключительным туром викторины. — Молодчина, Лео!       Пожимаю плечами.       Обещал же.       — Я уже завтра посмотрю, ты не против? — уточняет Горыныч.       — Да, конечно.       — Домой собираешься? — Горыныч смотрит на часы. — Е… понский городовой, — произносит он с чувством. — Половина десятого.       — Скоро пойду, — обещаю и добавляю, кинув взгляд на две пустые банки энергоса на краю стола: — И ты бы пошел.       — Куда подальше, — смеется, соглашаясь, Горыныч, и решительно встает со стула. — Так, все. И правда. Утро вечера мудренее.       Он собирает сумку и о чем-то перетирает с девчонками из студсовета, которых, судя по жестам и услышанным обрывкам разговора, заботит состояние кулис.       Я бы песню прогнал еще разок.       Надо что-то делать с припевом в срочном порядке.       Но оглядываюсь зачем-то на «яму» за сценой, где Дымов в мониторных наушниках и свете экрана, падающем на напряженное лицо, не спешит отрывать жопу от стула.       И прусь вдруг туда.       Как будто важнее гитары.       Еще один идейный, срать хотевший на то, что утром отпахал матч, потом — все пары, а теперь еще и допоздна сводит звук для концерта.       — Да?       Дымов устает делать вид, что не замечает, как я стою у него над душой уже битых три минуты, и раздраженно сдвигает один амбушюр с левого уха.       Заинтересованное ебало вряд ли у меня убедительным выходит. Я не понимаю, что это за зигзаги и полоски на мониторе. Звуковые дорожки?       — Я потом, окей? — бормочет Дымов, не отвлекаясь и не поворачивая головы. Бесит. Наверное, думает, что я зову покурить перед сном. — Не закончил еще.       — Тебе помочь… — набрав воздуха в легкие, задаю вопрос, не понимая, кто меня за язык дергает. Вот конкретно сейчас, — что-нибудь убрать?.. Отнести? Принести?       Я наконец удостаиваюсь его взгляда.       Долгого, пытающегося что-то прочесть.       Бесполезно, Вань.       Я сам не в курсе.       — Кофе? — спрашивает Дымов.       Аж улыбнуться тянет.       Мог бы фантазию проявить.       Опыт подсказывает, иногда он просто прелесть какой сообразительный и гадкий по этой части.       — Окей.       — Правда? — спрашивает Дымов, когда я разворачиваюсь и иду в коридор. Автоматы еще должны работать, надеюсь.       — Да нет конечно, — фыркаю через плечо. — По приколу спросил.       Дымов откидывается на спинку стула и неуверенно забирает стаканчик с американо из автомата, когда я возвращаюсь.       Судя по реакции, он реально… думал, что я спать пошел.       В актовом зале остались только девчонки из студсовета, все колдующие над тканью кулис.       — Сколько я должен? — спрашивает он с подозрением.       — Две пары новых носков, — не удержавшись, сообщаю с ангельской улыбкой, и Дымов закатывает глаза, прикладываясь к стаканчику с кофе.       Он слишком устал, чтобы поддерживать градус яда.       Но думаю я вовсе не об этом, садясь на край сцены возле «ямы».       Я честно думаю о том, чтобы не наделать глупостей.       Честно думаю о том, что это не приведет ни к чему хорошему.       Что у этой надежды нет оснований.       Но она скребется и просит бестолково.       Просто остаться здесь сейчас. Разок.       Посмотреть, как он погружается в работу с такой увлеченностью, что не замечает ничего вокруг. На губы, которые я так часто чувствую на своих, сжатые в плотную задумчивую линию.       Разрешить себе просто вспомнить.       Как с ним бывает спокойно.