А если я с тобой

      Помню прекрасно, как он умеет пиздеть.       Дружбу и не только предлагать, скрестив пальцы за спиной.       Проходили уже.       Выводы сделаны.       Нельзя ему верить примерно ни в чем, где нет его выгоды.       И вот вопрос.       В чем выгода теперь?       Дать мне то, что хочу, чтобы я отвалил, — самый логичный ответ.       Понимаю, что вывернет все по-своему. Понимаю, но какого-то хуя продолжаю закрывать на это глаза.       В море полно рыбы.       А я как в любимой книге отца из коробки с его старыми вещами.       Ебанутый Ахав в погоне за Моби Диком.       Мне надо с Пряником.       Хочу только его.       От своей мании не хожу налево, будто в этом есть какой-то сакральный смысл.       Будто так приятнее.       Будто я с удовольствием, блядь, обманулся бы.       Да обо что угодно.       — Дым! Алё! — орет Бубенцов.       Охуенный выбираю момент, чтобы подумать.       Поздно слишком реагирую.       Рудин уводит мяч по краю площадки.       И лучше бы я уже на месте стоял, но на автомате, на команду «Фас» от Бубы, дергаюсь наперерез.       Жестко втыкаюсь в Рудина, и мы вместе с ним и мячом вылетаем за пределы площадки под долгий противный свист.       Все останавливаются. Проветриваются, подергивая за полы пропотевших цветных маек, и упираются руками в колени.       Рудин пятится от меня задом и трет ушибленное плечо. Бубенцов всплескивает руками, без слов интересуясь, хули это было.       — И? — придирчиво спрашивает физрук у Пряника, когда тот опускает свисток.       Я до сих пор не знаю, ржать, глаза закатывать или все и сразу.       Пряник мало того, что выбил себе право судить вместо бега по площадке в общей куче, так еще и прогнул физрука, чтобы ему выделили новый, непользованный свисток.       Он в непонятках топчется за пределами площадки.       Последние две недели Игорь Николаевич нас покидал ради посиделок с молоденькой лаборанткой на кафедре математического анализа. Как мы выиграли матч с одной нормальной тренировкой по всем правилам, в душе не ебу. Может, нашим противникам вообще мяча накануне не выдавали.       Но судейская работа Пряника обычно состоит в том, что он просто дует в свисток, если на площадке происходит непонятный движ.       Дальше Шишкин и Кашин уже сами. Усираются до кровавой пены у рта, чья команда права.       Если намечается драка, с охами прибегают девчонки и вбрасывают нам мяч с центральной линии. Все.       Сегодня же физрук Пряника пасет и требует какого-то дельного комментария.       А Пряник на него смотрит в ответ с незамутненным удивлением, хлопая глазищами.       «Что, надо, да?»       — Ну, — неуверенно произносит Пряник, — он его толкнул. Так… э-э-э… нельзя.       — Фол, штрафной бросок! — взбешенно гаркает подсказку Шишкин.       — Протестую! — роняет забрало Кашин.       Пряник хмурится и дует на обоих в свисток со всей мочи так, что закладывает уши.       Шишкину и Кашину уже по барабану.       Сцепляются, пихаясь, посреди площадки.       Физрук с тяжким вздохом проводит ладонью по лицу.       — Кнутов… Кнутов, успокойся! — просит он, повышая голос с каждым словом. — Да хватит, говорю. Все, все, прекратили… Кашин… Шишкин! Прекратили! Закончим пораньше!       У нас еще минут сорок в запасе.       Но кто бы спорил.       До тех пор, пока физрук не добавляет убежденно:       — Со следующей недели выходим на лыжах. Снега уже достаточно.       По залу проносится дружный вой.       Громче всех на этот раз надрываются девчонки.       Как будто если кто-то увидит Яблочкину в шапке, наступит конец света.       Направление у нас такое, что девушки в критическом меньшинстве. Вон Авдеев и Рудин умудряются заглядываться даже на Дарью Матановну.       Яблочкиной вообще не о чем волноваться.       В шапке, в рейтузах, да хоть в бабкиных панталонах.       Я оглядываюсь на Пряника, с кислым лицом переваривающего информацию о лыжах. Прикидывает, небось, какую дозу успокоительного ему понадобится принять, чтобы добровольно засунуть ноги в лыжные ботинки из универских запасов.       Вот он вроде парится из-за внешнего вида. Волосы прилизывает, вещи где-то гладит. А вкус у него, конечно, все равно атас.       Но поебать, если честно.       Когда на него смотрю, думаю я вовсе не о шмотках. Вспоминаю слишком отчетливо под расползающийся по коже жар, что под ними.       И если речь зашла, сегодня ему велики не только штаны?       — Это что, — спрашиваю тихо у Пряника над ухом, когда мы оказываемся в хвосте очереди на выход из зала, — моя толстовка?       Не настолько обнаглел, чтобы стащить синюю.       Может, потому что ее пришлось бы снимать с меня.       Но когда умудрился нарыть в шкафу серую?       — Да?.. — у Пряника хуево выходит прятать ухмылку в голосе. — Не заметил.       Он быстро протискивается мимо Рудина и еще какого-то чувака с фамилией на «О» и вылетает в коридор. Накидывает капюшон серой толстовки на голову и теряется из вида.       Подтягиваюсь к раздевалкам самым последним.       Дверь только-только захлопывается за Авдеевым, хотя хрен что перебьет недовольный бубнеж Шишкина по ту сторону и шипение аэрозолей.       А эти двое торчат в коридоре.       Вижу их из-за поворота.       Ощущение, что оба меня дожидаются.       Только по отдельности друг от друга.       В воздухе пахнет палеными нервами Пряника. Он беспокойно дергает за шнурок толстовки, натягивая капюшон, и ходит туда-сюда мелкими шагами от стенда с информацией про технику безопасности к двери раздевалки. Думает, куда будет прятать труп Кашина, если тот застукает нас вдвоем?       Кашин вообще вид делает, что Пряника не существует.       Стоит на похере, привалившись плечом к стене, все еще в фиолетовой майке для баскетбола поверх черной футболки для физры.       Не вижу выражения его лица против света.       До тех пор, пока Пряник не решает, что ждать бесполезно, и решительно не направляется к двери.       — Доволен?.. — вот теперь, когда вдруг левее от света дергается, вижу. Частящую жилку на виске Кашина. Его сощуренные глаза. Жесткую хватку, которой впивается в локоть Пряника, не позволяя проскользнуть мимо.       Пряника крупно перетряхивает от внезапного вторжения в его личное пространство. Неожиданность маневра пугает его настолько, что ему не до игры лицом.       Там весь ужас отпечатывается за доли секунды.       А у меня что-то неприятно ворочается в животе под солнечным сплетением.       «Не подходи» Пряника слишком явное.       Настоящее, с острыми колючками, которые Кашин заламывает пальцами.       Я ускоряю шаг.       — Чего? — спрашивает Пряник хрипло, на пробу брыкнув локтем.       Кашин раздраженно дергает его в ответ.       — Теперь никакого баскета, — цедит он сквозь зубы и повторяет ядовито: — Переться на лыжах в ссаный парк с утра пораньше два раза в неделю. Доволен?       — А я здесь главное говно? — Пряник приходит в себя достаточно, чтобы огрызнуться. — Все были хороши!       У Кашина вообще автомат по физре после нашей победы на матче.       Может не ходить хоть весь декабрь.       Но что-то подсказывает, дело вовсе не в лыжах.       — Отстань, — требует Пряник. Тон ледяной, но там даже Шишкину за дверью слышно, наверное, как у него голос дрожит. Не знает, чего ждать. И неизвестность ему перекручивает все нервы разом. — Сейчас же. Я тебе все сказал. Больше нечего.       Кашин медлит недолго.       Мне до них шагов пять.       Увидев меня поверх плеча Пряника, он отдергивает руку и брезгливо вытирает ладонь о шорты.       «Гнида», — бросает тихо опешившему Прянику в лицо.       Ко мне, когда подхожу вплотную, обращается уже громче с кривой натянутой ухмылкой:       — Идем курить? Времени вагон.       Пряник, оказавшись на свободе, пулей несется в противоположный конец коридора, сверкая пятками кроссовок.       Молча, ни разу не обернувшись до самой лестницы.       — Что это было? — спрашиваю резче, чем планировал, проводив его взглядом.       В ушах шумит.       Бесит невозмутимое ебало Кашина.       Типа я слепой или глухой.       Типа объясняться за херню, которую я только что увидел, нет резона.       — Выебывается много, — роняет Кашин безразлично и еще раз показательно вытирает ладонь.       — И че? — совсем недавно он Прянику щенячьи глазки строил и не рыпался, когда тот выеживался. Спасибо, что не умилялся и слюни не пускал.       — Да чего ты прикопался. Это же Кнутов просто. — Кашин морщится. — Идешь или нет?       Нехотя пожимаю плечами.       Мне не нравится эта хуйня.       Вступаться за Пряника? Чем, сука, я это объясню? И все же...       Остаток учебного дня Кашин проводит в пассивно-агрессивном настроении.       Я честно сдерживаюсь и стараюсь его не гасить. Пусть пробомбится как следует и вернет адекватного Витька.       Но когда Кашин умудряется доебаться до Складчикова за ошибку в матрице по матану и чуть не доводит того до мокрых глаз, приходится открыть рот и его осадить. В таких выражениях и с напоминанием, кто жопу Кашина прикрывал на самостоялках, что с последней пары он, сделав недовольную рожу, сбегает по-английски.       Я, походу, теперь тоже гнида.       Какая муха его укусила?       А Пряника?       На занятия после физры он не приходит.       Пропускает даже консультацию от программиста, на которой мы разбираем ошибки в черновиках семестровых проектов.       — Можно мне? — спрашиваю в конце пары, подловив препода за сборами. Киваю на распечатку с фамилией «Кнутов» на краю стола, пока она не отправилась в папку. — Я ему передам.       — Друзья? — интересуется препод. Смотрит на меня поверх очков, как будто я его наебываю и собираюсь распечатку Пряника использовать вместо туалетки.       — Живем на одном этаже. В общаге, — избегаю громких слов.       «Друзья».       Рядом трутся Бубенцов и Складчиков, и все снова упирается в объяснения, которые ни мне, ни им не нужны.       Прикиньте, блин, я пидор. Члены нравятся. Можно распечатку взять для моего бывшего?       — Чего же он сам не пришел? — допытывается препод.       — Заболел, наверное, — я как будто у него косарь занимаю до понедельника. Бубенцов недовольно смотрит на часы и машет мне с порога, и я настаиваю с нажимом: — Так я возьму?       — Ну бери, — препод наконец выключает следака и убирает руку с распечатки. — Передавай, чтобы выздоравливал.       — Обязательно.       — А чего для Витька не взял?.. — спрашивает Бубенцов уже в коридоре.       К счастью, тут даже придумывать ничего не надо.       — А он сдавал что-то? — фыркаю, засовывая распечатку в сумку.       Бубенцов жмет плечами и голову не забивает: быстро переключается на тему про пожрать. Только Складчиков мне зачем-то несмело улыбается за широкой спиной Бубы. Ну и хер ли я смешного сделал?       После обеда возвращаюсь в общагу.       Закидываю куртку к себе, достаю распечатку и иду в конец коридора к знакомой двери.       Изнутри приглушенно доносятся позывные гитары.       Они не прекращаются, когда я стучусь. Наоборот, струны звенят быстрее и напряженнее. Мелодия незнакомая и не похожа на то, что Прянику нужно репетировать к концерту.       За дверью раздаются шаги.       Открывает Илья, его сосед.       Как же меняет лицо человека отсутствие растительности. Без бороды и чахлых усиков он выглядит как пупс-переросток. Я его узнаю только по придирчивому взгляду, которым окидывает меня от раздолбанных кроссовок до головы.       — Привет.       — Здорово, — говорит он и берется за протянутую ладонь.       Крепко, как тисками, сжимает и впечатляюще встряхивает.       Не остаюсь в долгу и жму его руку с той же силой.       Не тешу надежд, что Илья забудет, как выпирал меня из их комнаты, когда Пряник от меня шарахался. И пару раз пытался, уже когда буря миновала, задвигать Пряника себе за спину и не пускать курить.       Сейчас у нас с Ильей ровно.       Мы друг друга на дух не переносим, но молча.       — Можно? — Я смотрю в комнату поверх его плеча. Вижу только вытянутые в проходе длинные ноги Пряника, продолжающего как ни в чем не бывало бренчать струнами.       — Никита Рязанский… — поет он резко и раздраженно, хотя даже острые интонации не портят исполнения, — строил город, и ему не хватило гвоздя…       Илья прищуривается и лениво бросает через плечо:       — Эй, Лео! Твой этот приперся.       Улыбаюсь широко, аж челюсть ломит.       Хороший у Прянечки сторожевой песик.       Илья ясно дал понять. Сделаю что-то не то, его зубы перестанут клацать у моего носа и тут же сомкнутся на шее.       Главное, чтобы наш друг не перегибал палку. Я пока не ревную. Но если начну, ничем хорошим для обоих, чую, это не кончится.       — Да, Лео, — кричу погромче вглубь комнаты, чтобы он услышал сквозь гитару, — скажи своему соседу, что я принес тебе правки от программиста.       — Никита Рязанский… — Пряник сбивается, выплевывает ругательство под нос и накрывает ладонью дрожащие струны.       Его ноги убираются из прохода.       Пряник откладывает гитару на кровать и просит ядовито:       — Вы можете мериться членами где-нибудь в другом месте?       — Я серьезно, — говорю, пока Илья, закатив глаза, с видом оскорбленного достоинства убирается к себе за шкаф. Делаю шаг на освобожденный порог и показываю бумажки. — Программист просил тебе передать.       Пряник тяжело вздыхает.       Я надеюсь, мне удастся вытащить его покурить и разболтать.       Но он вдруг просит у Ильи, не успевшего даже руки за голову заложить:       — Можешь, пожалуйста, нас оставить минут на десять?       Илья удивленно открывает и закрывает рот.       Не вижу лица Пряника из-за угла, но зато наблюдаю, как Илья недолго, но очень выразительно спорит с ним возмущенным взглядом. А после, сдаваясь, встает с кровати и недовольно сообщает:       — Окей. Пойду к своим… — шаркая мимо меня в шлепанцах на босу ногу, Илья останавливается и уточняет у Пряника: — Будешь его приглашать?       — Я никого, — с нажимом отвечает Пряник, и судя по насмешливому и чуть усталому тону, этот спор между ними длится не один день, — не буду приглашать туда, куда не пойду сам.       — Давай не бреши, будет тухло, если не придешь, — возражает Илья.       — Да, я же звезда любой вечеринки, — саркастически тянет Пряник.       — Не придешь, устрою все прямо здесь, — парирует невозмутимо Илья, снимает с крючка у двери и натягивает кофту на молнии.       — Только через мой труп, — хмыкает Пряник. — Он-то точно не откажет.       — Вот и договорились! — гогочет Илья и выскакивает за дверь прежде, чем Пряник успевает ему возразить.       Снимаю кроссы на коврике у порога и прохожу в комнату.       Приходится переложить гитару в раскрытый чехол на столе и сесть рядом с Пряником на заправленную кровать. Сам он, уставившись в противоположную стену, не спешит с приглашениями.       — О чем это он? — спрашиваю, прервав затянувшуюся паузу.       Пряник переводит на меня недоуменный взгляд в легком расфокусе. И я снова думаю о том, как он, мать его, испугался, когда Кашин схватил его за локоть в коридоре.       А меня?       Меня тогда, в душевых, он боялся так же?       Положа руку на сердце… я бы смог сказать наверняка, что заметил бы через муть, которая творилась в башке? Распознал бы?       — Забей, — наконец роняет Пряник, поморщившись. Глубже забирается на кровать, чтобы привалиться спиной и затылком под сползающим капюшоном к стене.       Он все еще в моей толстовке и в одних из своих мешковатых темных джинсов.       Куревом от него несет адски. Тянет на половину пачки, но я ни слова об этом не говорю. Кажется, что не время.       — Вписка просто, — добавляет Пряник, прикрыв глаза.       — Я не пью, — напоминаю на всякий случай.       — Вот именно, — напоминать ему, впрочем, не надо.       И разговор глохнет.       Так и сидим, напрасно теряя десять минут отсутствия Ильи, которые могут затянуться на час, а могут и нет.       А вопрос, который крутился в голове целый день, все еще не отпускает. Чтобы тупо оставить распечатки на столе и оставить Пряника одного. Дать ему окуклиться в этом странном анабиозе.       Сидит абсолютно неподвижно, скрестив руки на груди.       — Кашин снова к тебе цепляется? — признаю, заход мог быть и мягче.       Лицо Пряника кривится, как будто я двинул ему в живот.       — Видимо, — выговаривают напряженные губы.       — За что?       Пряник открывает глаза. Смотрит прямо перед собой и шумно сглатывает.       — Неваж…       — За что? — перебиваю с нажимом. Раз уж начал, поздно глотать его «Неважно», принимая за чистую монету.       Какой только херни от Пряника я не слышал. Он меня не удивит.       — Я, — произносит Пряник отрывисто, — его отшил.       Все-таки умудряется.       — Он?.. — и смешно, и нихуя.       У меня язык не поворачивается сказать об этом вслух. Какой-то замок застревает посреди горла. Думать могу. Про себя, про Кашина, про Пряника. Озвучить — типа перебор.       Хотя Пряник понимает меня без слов, бесцветно роняя:       — Ага.       — Когда? — не думал, что Витьку хватит смелости подкатить яйца к Лео. Что меня так напряжет, что я не единственный, по-настоящему, а не как в случае с Ильей, кому Лео нужен.       — Недели две назад.       Ого. Долго же у Кашина копилось, прежде чем рвануть.       Я стараюсь, честно стараюсь не давать ходу мерзотному торжеству по тому поводу, что кто-то, а не я, остался за бортом. Сложно сказать, что чувствую. Я и рад, хотя повод, откровенно говоря, дерьмовый, и вместе с тем меня неспокойно дергает мысль, что я в глазах Лео всего лишь… меньшее из зол.       Должно меня это ебать?       После того, как он сам обошелся с моими чувствами. Когда вскрылось, что ему не я нужен был. А время, которое я убивал с ним, а не за учебой.       Не должно.       Но все равно ебет.       Я ничего не могу поделать с жуткой, зудящей на подкорке тревогой, что ему хуево рядом со мной так же, как с Кашиным в коридоре. До пропуска пар. До выражения чистого ужаса на лице.       — Больно? — вопрос вырывается сам собой.       Пряник недоуменно склоняет голову.       Не понимает, о чем я, пока я не касаюсь его локтя под складкой толстовки.       Он тотчас, ощетинившись, отдергивает руку, и морщит нос.       — Какая разница? — столько досады в голосе. — Хочешь добавить?       Что за больная логика?       За что? За то, что отшил Кашина?       Или просто потому, что Пряник не считает, что заслуживает большего?       Не заслуживает ведь.       Но у меня своя больная логика.       Состоящая, видимо, в ее отсутствии.       — Нет, — говорю тихо, не думая. Как это звучит и что означает в моменте. — Хочу пожалеть.       Пряник не находится с ответом. Таращится на меня, приоткрыв губы.       И это тоже какой-то перебор. Для нас. Для него, сбитого с мыслей этим заявлением, растерянного, откровенно не знающего, какую реакцию выдать. Да я бы тоже не знал, по правде говоря.       Даже будь это шуткой.       Ощущение, что продолжить в том же духе нам обоим не хватит нервов. Надо куда-то туда свернуть, в знакомую плоскость.       — Гитара, — говорю, кивая не глядя, — похожа на новую.       — Она и есть, — Пряник, помедлив, принимает условия игры. Расслабляется, переставая жать руки на груди в плотном замке. — Дядя подарил. У меня… — Он поправляется, явно увиливая: — Я выпросил.       Щедрый у него дядя.       Зато теперь Прянику не придется клянчить общаковую гитару у Горыныча.       — Толстовка, — не удержавшись, улыбаюсь широко, — тоже новая?       — Как и две пары носков, — язвительно откликается Лео, молниеносно выписывая ответку, но уголок его губ тоже дергается. — Кстати, где они?       — Списаны как штраф, — придумываю на ходу, — за провонявшую куревом толстовку.       Пряник улыбается невинно. «Кто? Я? Ни одной сигареты не побывало в этом рту сегодня».       Сглатываю ком, вставший в горле.       Прямо сейчас я могу все испортить, только-только вернув на привычные рельсы. Но мне надо убедиться.       Что не увижу того же выражения на его лице.       Я наклоняюсь к Лео, уперевшись ладонью в покрывало. Останавливаюсь очень близко.       Его ехидная улыбка медленно гаснет в тени, которой я его накрываю.       И хотя я не вижу того, что увидеть боюсь, в здоровых серых глазах, в груди у меня крепко жмет, мешает вдохнуть ровно. В ожидании.       Он понимает, что я собираюсь делать.       И я даю ему ровно столько времени, сколько надо, чтобы он подал мне хоть какой-то знак.       — Пять минут, — говорит наконец Лео тихо, покосившись мимо меня на захлопнутую дверь комнаты.       Не сразу догоняю, о чем он.       Пять минут.       Из десяти, на которые он договорился с Ильей.       Он не говорит «Да». Но звучит круче.       Осторожно касаюсь его затылка, стягивая капюшон, и уже увереннее зарываюсь пальцами в теплых каштановых волосах.       Наши губы встречаются быстрее, чем если бы тянулся навстречу только я.       Лео покорно пускает мой язык себе в рот, и я, блядь, вне себя от того, как расслабленно он целуется.       Это сразу обо всем.       Об облегчении, которое топит грудь, по факту того, что в наступивший момент его страх никаким боком не касается ни меня, ни того, что он мне позволяет. О том, что я ебейше соскучился по его губам. О том, как возбуждает и срывает с цепи крохотная, сладкая инициатива, с которой он тянется ближе, плотно окутывая меня запахом курева, и удобнее склоняет голову.       «Можешь целовать меня. Да».       Дыхание перехватывает там, где он касается кончиками пальцев моего горла. Он застывает на секунду и отстраняет руку, но его отпечатки продолжают гореть на коже.       Блядь.       Я в курсе, что трогать мне разрешено только волосы. Но это невыносимо.       — Вань… — шепчет Лео, неуловимо напрягаясь, когда я выпускаю его губы и прижимаюсь к подбородку и ниже, переходя на шею.       Несильно тяну его за волосы, задирая голову.       Прижимаюсь к мягкой коже, слизывая горечь его духов и курева.       Ему лучше остановить меня.       Сейчас, пока я еще могу.       Пока вылизываю его шею сантиметр за сантиметром, лаская языком, и все еще помню, что переступаю обозначенную черту. У него слишком чувствительная шея, чтобы он разрешал ее целовать.       — Ваня… — от его голоса, сорванного, с придыханием, которое не контролирует, мурашки бегут по плечам и кровь бешено устремляется вниз.       — Скажи мне «Нет», — хриплю, проклиная себя за царапающий по глотке приступ благородства, — и я остановлюсь… Правда.       Лео неуверенно скребет пальцами по моему плечу и встречает меня поплывшим взглядом, когда поднимаюсь выше, чтобы снова попробовать его губы.       Я обещал.       Не делать ничего, что он не захочет сам.       Я неплохо решаю задачи по матану, если соберусь с мыслями. Но как, сука, решить, что делать с его твердым членом, который чувствую, неосторожно сунув ладонь между ног Лео, чтобы подтянуть его ближе и уложить на спину?       Он беспомощно выдыхает.       Отстраняется, ерзая задницей по покрывалу, и проговаривает, отводя глаза:       — Просто… случайно…       Меня трясет, когда я понимаю, что мне не мерещится, что у него стоит. С чем связана краска, пятнами залившая его лицо.       Что я бы даже не заметил на дистанции, когда целую его, не распуская руки. В его-то мешковатых джинсах.       — Ваня!       Лео не брыкается.       Либо боится попасть мне ногой в подбородок, когда рывком укладываю его, либо… черт, да все бы стало куда легче, говори он словами.       Можно или нельзя.       Не долгим нечитаемым взглядом, пронзающим насквозь и зудом отдающимся в затылке.       Не глотком воздуха, которым давится, когда я нависаю над ним, поставив ладони по обе стороны от его головы, и целую, сбиваясь со счета.       Не прижимаюсь теснее.       Отстраняюсь, упираясь в матрас коленями и руками, хотя дается мне это с откровенным трудом. Хотя член требует прикосновения, и я бы с удовольствием расстегнул ширинку.       Вот только не свою.       Веду приоткрытыми губами по теплой шее, представляя, как Лео жмурится.       — Ты… — цедит он сквозь зубы, поставив ладонь мне на грудь, — об… обещал…       Поднимаюсь выше и говорю ему на ухо, всю волю собирая в кулак:       — Мы не будем трахаться. Но если разрешишь, я тебе подрочу.