А если я с тобой

      Не хватает воздуха, хотя он не делает ровным счетом ничего, что мешало бы мне вдохнуть.       Только смотрит, подняв голову, из-под упавших на лицо волос.       И мне достаточно его потемневших глаз.       Пиздец, как он смотрит.       От долгого Ваниного взгляда и тяжести его тела, которую не ощущаю даже, но зачем-то думаю о ней, сохнет в горле и так горячо тянет в паху, как будто… как будто мне уже надо снова, хотя я делал это всего-то позавчера.       «Если ты разрешишь».       Нет.       Я абсолютно уверен, что мне не надо так часто.       Но какого-то хрена медлю, когда Ваня, опустив руку, с нажимом проводит большим пальцем по молнии на моих джинсах.       Меня потряхивает.       И я тут же понимаю, чему он улыбается.       Ведь, затаив дыхание, как самый наивный дурак на свете, я поднимаю бедра вслед за его рукой, продлевая касание вскользь до самого низа ширинки.       Под каким там номером я в Ванином списке?       Не в первой тройке так точно.       В такой же вот позе, быть может, при тех же удачно сошедшихся в пустой комнате обстоятельствах.       Еще надеюсь сделать что-то, что его остановит. Хотя бы «Нет» сказать и проверить его обещание на прочность.       Пытаюсь даже разозлиться.       Но проблема в том, что в его списке я первый парень.       И меня по вискам его наглость огревает. Завораживает до чертиков, что, потрогав меня сквозь джинсы и прочувствовав этот нюанс, он не тормозит.       Не думает. Не сомневается.       Наоборот.       — Чем дольше ты молчишь… — Ваня не продолжает мысль, произнесенную с тихой, но почему-то вбивающейся в уши с силой отбойного молотка хрипотцой.       Все без слов понятно.       Нетерпеливо, без колебаний он тянет замок вниз по молнии.       Ну и что я делаю?       Снова ничего.       Мысли путаются.       Кашин с его наездом утром, разболтавший мне все нервы. Общага. Новая гитара от дяди Гриши, приехавшая курьерской доставкой заранее, хотя мой день рождения в понедельник. Я играл что-то?.. Точно пробовал звук до того, как Ваня пришел с распечатками. Мамушкин может вернуться в любую минуту и спалить нас за разговором, принявшим неожиданный оборот.       Матрасная пружина прогибается под Ваниным весом, когда он опускается ниже, опираясь на локоть. Его волосы щекотно проходятся по моему подбородку, и я цепенею.       В секунду не думаю ни о чем уже больше.       Кроме того, что он прижимается ко мне сбоку на узкой одноместной кровати.       Кроме его ладони, которая забирается под мою ширинку.       Ваня…       Какой же пиздец. И дело не в том, из-за чего все это не вовремя и не к месту при не закрытой на ключ двери.       Он ведь просто не догадывается.       Насколько бесполезны его старания.       Это ничем не кончится в том самом смысле.       Я не умею не один, в чьем-то присутствии. Тем более не смогу при нем. Как бы у меня ни стоял сейчас, как бы ни вскипал я в плотной толстовке, пропахшей им и моими сигаретами, и гребаных джинсах с расстегнутой ширинкой, я не смогу кончить.       Какой смысл?       — Вань… — жалкая попытка подать голос глохнет на имени.       Потому что от горячего прикосновения его губ к шее, которое подстегивает возбуждение крепче всего остального вместе взятого, у меня мурашки бегут даже по плечам.       — Ваня…       Я собираюсь толкнуть его, но вместо этого сжимаю капюшон его толстовки в кулаке и жмурюсь до цветных пятен на обратной стороне век.       Дышу через рот, пытаясь успокоиться.       Переждать экстремум пульса.       Пока его блядские губы не опускаются по моему горлу, прижимаясь подолгу к коже и оставляя один влажный поцелуй за другим.       Так колотит, что плотно стиснуть между ног его ладонь и вжаться в него всем телом кажется лучше. Чем дикая слабость воли от поцелуев в шею и виться под ним как бешеный, обтираясь о его рот кадыком.       Крыша едет.       Не хватает духа разжаться и дать ему пошевелить рукой.       — Я так не смогу, — предупреждает Ваня тихо и медленно, будто слов не узнает и с трудом формулирует мысль, и меня взъебывает неожиданно четкое впечатление, что я до сих пор не на лопатках и не со спущенными до коленей трусами вовсе не потому, что крепко держу его. Что охуительно держится он, и эта пауза не для меня, а для нас обоих, — продолжить.       — Я не говорил, — выдавливаю еле-еле на выдохе. Все мысли там. Думать могу только о его ладони на своем члене. О том, что он чувствует, как у меня стоит, и все, что я говорю, сука, никакого значения не имеет, пока я сам себе не верю до конца, — что… разрешил…       Ваня поднимает голову, взгляд его серых глаз из-под светлой растрепанной челки буравит меня насквозь.       Пустить бы его поглубже, чтобы он прочитал сам, как я бездарно вру. У меня нет смелости на откровенные, честные слова. И я ненавижу сейчас, в эту самую секунду, себя не меньше, чем возбужден.       Пульс бьется даже в пальцах, которыми сжимаю его капюшон.       Не хочу проверять его на прочность.       Не хочу, чтобы он мне верил.       Не хочу, чтобы он был хорошим мальчиком.       Не могу отпустить его, но не могу же сказать об этом вслух.       — Ладно. Просто… — говорит наконец Ваня, и сердце пропускает удар. Я оказываюсь под ним, и ему ничего не стоит, рывком сдернув мои джинсы до коленей, развести мои ноги. Мускул на лице Вани дергается, когда он опускает взгляд и договаривает глухо: — Просто не отказывай…       Облегчение накрывает горячей прибойной волной, притупляя сомнения.       Потом. Все будет потом.       Не сейчас.       Мне ни капли не интересно, почему я должен быть против.       Сколько шума издают матрасные пружины и слышно ли нас в коридоре.       Что плохого в том, что ладонь Вани жестче, чем я себе, но приятнее, наглаживает меня поверх трусов и сжимает тяжелые яйца.       Мокро, глубоко и с языком он целует меня, забирая часть выдоха взахлеб.       Меня ведет, как в алкогольном дурмане, притупляющем позывные сигналы беспокойного мозга, гася страх палева и внушая, что я переживу даже Мамушкина на пороге, только бы это продлилось подольше.       Я уже позволил этому произойти.       Не разрешил, но не дал красного света.       И когда мне кажется, что лучше уже не будет.       Что он уже делает со мной все, что мог здесь и сейчас, Ваня вдруг длинно выдыхает мне в губы и спускает резинку моих трусов.       От прикосновения шершавых пальцев к головке кровь колотится в ушах.       Жалобный, кошмарно беспомощный звук, который издаю, почти целиком тонет в поцелуе.       Как утопающий, я барахтаюсь под Ваней и держу его лицо в ладонях, боясь, что он услышит больше, если я оторвусь от него.       Хуже и громче.       — Тихо… — бормочет Ваня скомканно.       Его потряхивает тоже.       Он выворачивает голову из хватки. Затыкает мой рот ладонью, настойчиво опрокидывает затылком на покрывало и повторяет:       — Тише, Лео…       Я смотрю в потолок. Дурацкая общажная люстра двоится в глазах.       Не понимаю, что он делает.       Зачем опускается ниже.       — Бл-мх-х… — тяну в его пальцы, крепче зажимающие мне рот.       Свободной рукой Ваня обхватывает мой член у основания.       На глазах выступают слезы, я невольно выгибаюсь навстречу и чуть не задыхаюсь от смущения. Накопив слюну, Ваня вбирает мою головку в рот и облизывает ее небрежным быстрым движением.       Это длится не дольше секунды.       Он отстраняется и, сплюнув излишек на пальцы, растирает слюну по твердому члену, терзая его в скользком кулаке.       Быстро, почти как не было, но я все еще чувствую его теплый шершавый язык, когда Ваня возвращается выше и удобнее поворачивает запястье, продолжая дрочить мой член.       Все еще ощущаю, как сжались плотным кольцом его губы, когда он облизал меня.       Смотрю на них как чокнутый и не могу оторвать удивленного взгляда. Ваня осторожно мажет кончиком языка по нижней, словно он тоже.       Там же мысленно, где побывал несколько мгновений назад.       Оценивает под тяжелые, неспокойные выдохи, как ему.       Черт.       Он убирает ладонь с моего рта.       — Ты же не буд… — начинаю хрипло, подбитый резким скачком паники, но Ваня грубо, схватив меня за подбородок, затыкает идиотский вопрос поцелуем.       Пиздец.       Я же собственный вкус пробую.       И это так грязно, неправильно и так, сука, странно, что я совершенно не в порядке с тем, как на это реагирую. Потому что мы оба чувствуем, что он не только уже по слюне гоняет мой член в кулаке.       — Бля… — тяну, когда Ваня позволяет отдохнуть от его губ, и умираю, рухнув затылком на покрывало, от шквала обрушившегося на меня адского возбуждения, стыда и непонимания, что делать дальше. — Бля, Вань…       Его глаза совсем темные, или мне кажется, потому что собственные на мокром месте.       Ваня шумно тянет воздух ртом и держит в себе, подолгу не отпуская на выдохах.       Размашисто трется натянутой ширинкой о мой живот под задравшейся толстовкой. Тесно, горячо сжимает меня во влажном кулаке, а я впитываю его крупную дрожь и боюсь посмотреть.       Куда плавно устремляется его пристальный взгляд.       Куда опять, вообще, похоже, не задумываясь над словом «Хватит», опускается он сам.       Никогда не думал, что позыв закричать может быть таким настойчивым, что придется зубы сжимать на рукаве.       Мягкие Ванины волосы касаются живота под задравшейся толстовкой. Кровь пульсирует прямо ему в пальцы, которые проскальзывают выше и встречаются на моем члене с его губами.       Нереально.       Он касается всего одной части тела, но я и думаю, сука, только ей. Чувствую себя только там.       Стискиваю зубы на рукаве, сглатываю зреющий стон, от которого саднит раздраженное горло. Давлюсь остротой кайфа, прячу его от нас обоих, как что-то ворованное, что мне не по карману.       Ваня не сосет даже. Облизывает головку с одной стороны, неспешно, пытая, трет кончиком языка то из стороны в сторону, то вдоль, и я не знаю, понимает ли он, правильно ли делает это.       Но да.       Блядь, да, я не знаю тоже, но в его теплом рту охуительно.       Бессилие на грани помешательства.       Вздрагиваю под ним, обтираясь о его пальцы и губы, и вскрикиваю глухо в сбившийся в гармошку рукав, не ожидав, что от одного неосторожного движения по коже рассыпятся обжигающие искры.       Сердце стучит быстрее и быстрее.       В голове оглушительно пусто, но когда я поднимаю голову и встречаю Ванин взгляд исподлобья и вижу его губы на своем члене…       Эта яркая, неприличная картина намертво приковывает внимание.       Я почти не дышу, когда Ваня у меня на глазах длинно проводит языком по головке и трет щелку.       Последняя капля.       Пальцы на ногах поджимаются, внизу живота гулко, напряженно пульсирует, и я рвусь из-под него, задыхаясь, барахтаюсь как ненормальный на скомканном покрывале, когда он разжимает кулак. Успеваю накрыть себя дрожащей рукой и под мучительный, позорный всхлип чувствую, как горячо и много брызгает на пальцы.       От интенсивности разрядки мутнеет в башке.       Я еле сдвигаюсь, путаясь в скатавшихся до щиколоток трусах и джинсах, к изголовью, онемевшими пальцами оттягивая ниже толстовку. Все еще прикрываю член рукой. Хотя какой в этом смысл? Стесняться показывать ему то, что он только что жадно вылизывал.       Пялюсь на то, как Ваня тыльной стороной ладони вытирает губы и садится на противоположном краю кровати. А потом эту же руку опускает на ширинку и несильно сжимает.       Мускул на его лице дергается. Я слишком часто смотрю на него, подмечая моменты, когда Ваня сдерживается.       Бля.       Мне придется менять постельное.       Я не в себе. Думать о капсулах стирального порошка не получается, потому что в голову лезет безумная, смахивающая на откровенный бред идея уточнить, нужна ли ему… моя помощь?       — Ваня… — произношу хриплым, убитым насилу сдержанными стонами голосом.       Он поднимает голову. В серых глазах немного проясняется, и Ваня коротко усмехается мне губами, на которые я, кажется, не смогу больше смотреть по-прежнему, не представляя тут же, как они мягко обхватывают член.       — Я бы… — и что? Что я скажу? — Я бы…       Я могу потрогать тебя?       Ваня кивает.       Но понимает меня неправильно, потому что спускает ноги с кровати и поднимается.       Что он делает?..       Мне взвыть хочется одновременно оттого, что он сейчас не в состоянии прочесть мои мысли и догадаться, и оттого, как глупо на это злиться.       За Ваней хлопает дверь туалета.       Слышу, как включается вода.       Ебать.       Конечно, он подумал, что я хотел бы остаться один, плевав на то, что там ему надо.       Ваня сам собой занимается за закрытой дверью под шум воды о раковину. Я и так потный, но от невольно встающего перед глазами кадра, как он в паре метров от меня дергает замок вниз по молнии уже своей ширинки, становится жарче.       Судорожно вытираю испачканную руку о покрывало, проводя уголком ткани между каждым пальцем и по пластинам ногтей.       Подрываюсь с кровати, хотя по телу гуляет страшная слабость, требующая рухнуть на спину. Желательно отключиться на несколько часов и проснуться со стертой памятью.       Стряхиваю джинсы с трусами, сдираю покрывало с кровати и заталкиваю, скомкав в кулек, в корзину для белья.       Переодеваюсь в свои физкультурные треники.       Зависаю перед шкафом, не понимая, зачем туда лезу. Только на второй минуте залипания и разрастающейся в мыслях паники относительно того, что Ваня увидел, как я кончаю, отмираю, достаю с полки запасное клетчатое покрывало и застилаю кровать.       Тщательно расправляю складки пальцами, подтыкаю края под матрас.       Мне хочется куда-то спрятаться.       Хоть бы даже залезть под кровать.       Ниже пояса ощущаю себя голым. Как будто на меня достаточно взглянуть вскользь, чтобы понять, чем я занимался. Будто я с новой колючей биркой «Ему понравилось, он правда хотел», которую не могу нащупать под резинкой треников и ее сдернуть.       Вода в туалете выключается.       Щелкает задвижка.       Ваня выходит, а я застываю, присев на край стола рядом с раскрытым гитарным чехлом, и не двигаюсь под его лениво поднявшимся взглядом.       От него пахнет сытостью.       И я опять во всей полноте ощущаю тяжесть своей.       Ваня смотрит молча и в упор прямо в глаза, игнорируя застеленную кровать и мои шмотки. Да, захуя? Куда интереснее кончивший Пряник, у которого все, сука, щемит и мелко потряхивает от его изучающего взгляда. А на мне его толстовка, и рукой, которой упираюсь в стол, ища опоры, я щупаю холодный и мокрый от слюны край рукава, которым затыкал себе рот.       Щеки и лоб покалывает.       Я боюсь что-то сказать.       Хоть звук лишний издать, нарушив это солидарное молчание и игру в гляделки.       О чем он думает?       Когда смотрит на мои губы и улыбается вдруг, заставляя меня пережить очередной скачок пульса без всякой на то причины.       — Распечатки посмотри, — напоминает Ваня.       Чего, блядь?       Клянусь, я не могу понять смысл слова «распечатка», пока он не указывает взглядом на край стола.       — Не парься, — добавляет, делая шаткий шаг назад и засовывая большие пальцы в шлевки джинсов. Я не собираюсь его останавливать. Не в этой жизни. Мы же не будем после всего валяться в кровати и… позорище, откуда я вообще взял эту мысль? Я катастрофически не в курсе, сколько прошло времени. Как скоро вернется Мамушкин. Я забыл про то, что есть что-то и кто-то за дверью. Я какой-то раздражающе тугой сейчас и фантастически глупый, как после сеанса лоботомии. Не помнил секунду назад и про того, о ком Ваня зачем-то говорит вслух: — Из-за Кашина. Не будет этого больше.       Чего?       О чем он вообще говорит? Помедленнее и для особо одаренных можно повторить?       Ваня надевает кроссовки на пороге комнаты.       Нажимает на ручку, напоминая моим расшатанным нервам, что все это время мы не были заперты даже на один поворот замка.       Он выходит, и я тут же дергаюсь на кровать, камнем падая на спину под скрип матрасных пружин.       Сука, Ваня.       Ты бы знал, насколько мне плевать на Кашина.