А если я с тобой

      «Слушай, Лео. Обещай, — сказал он, криво усмехнувшись, — что въебешь мне по лицу, если я снова… буду с таким выражением, а?»       «Чего?..» — тяжело было после увиденного перестроиться и поддержать его попытку отшутиться. Только что он бился в натуральной истерике, швыряя по крохотной школьной сцене актового зала искусственную елку. Разъебал, глазом не моргнув, целую коробку запылившихся за каникулы и первую половину января казенных новогодних шаров.       Я никогда Ваню таким не видел. Неуправляемым, как гребаная буря, в центре которой стоишь и не можешь, как бы ни хотел, на нее повлиять. Разве что пропустить через себя, хватаясь за вывороченный наизнанку зонт, и молиться, чтобы все поскорее закончилось.       Мне же казалось минуту-другую назад, его нихуя в этой жизни не остановит.       Что нет таких слов, которые сделали бы ему тихо.       Заглянет ли в зал завуч, директор, да хоть сам мэр Залупы, Ване будет в равной степени фиолетово.       Я дышал-то ровно еле-еле, лишь бы не показать, как сильно меня ломала его боль, перед которой я чувствовал себя ничтожно беспомощным.       А потом мы сидели на краю сцены и слушали, как загнанно дышит он, жестко растирая ребром ладони красное колено в совсем не дизайнерской дырке потрепанных джинсов.       Я не хотел после всего этого неловко смеяться посторонней хуете и делать вид, что такие заскоки в порядке вещей. Но справился бы.       Я бы улыбнулся, думаю, если ему было бы надо.       Только он не шутил.       «Обещай, — серьезно проговорил Ваня, вдруг прижав мои пальцы к краю сцены и пристально посмотрев мне в глаза, — что въебешь. Не задумываясь. В это лицо».       «Хорошо, — я малодушно надеялся, что просто не увижу снова. Но это было навсегда. Наш разговор. Через года. Куда я заглянуть не мог и не хотел, наверное. Хотя почему-то проникся тем, насколько важно помнить свои слова, которые я твердо, действительно честно произнес: — Так и будет».       И вот обещанный удар остывает на его щеке.       А я стискиваю Ваню руками, неподвижного, пугающе спокойного после того, как его шатало по коридору, и боюсь отпустить.       Боюсь до усрачки, что отпущу, и он сделает что-то.       Не со мной.       С собой.       Хуже — тупо уйдет и на этот раз реально сыграет в «ничего не было, тебе показалось».       Но такое лицо показаться не может. Слишком отчетливо, в деталях, оно врезалось мне в память. Невидящий взгляд, устремленный не в потолок, как Ваня любит, а в упор перед собой и одновременно мимо, в пустоту. Болезненно бледные щеки и лоб. Напряженные, как вмятины в застывшем лице, углы губ. Ощущение такого натяжения неестественной маски, будто она лопнет, и из трещин польется густой черный яд откровенной злости.       Боже.       В прошлый раз Ваня психанул из-за деда.       Тогда старика с резким ухудшением положили в больницу. И Ваня каждый день затаскивал себя туда в приемные часы через силу, как на эшафот. Ему воняло оттуда смертью и безнадежностью, белые халаты наводили на него животный ужас родом из детства, когда эти мудрые взрослые с опытом не сумели спасти его отца. Так почему он должен был верить, что с дедом не промахнутся?       Мы недавно только, на зимних каникулах, пересеклись с Ваней в аптеке напротив рынка и внезапно разговорились. И я намного позже понял, что случайности в этом было куда больше, чем думал.       Не в нашей встрече у полки с сердечными препаратами, конечно.       Ведь я его выслеживал.       А в том, что Ваня вообще со мной заговорил.       Ему просто невыносимо много чего хотелось сказать — и было некому. Ни матери, которая не видела дальше своей бутылки. И, судя по всему, ни Баранникову, от подбадривающих лозунгов которого Ваня прятался в те дни, потому что тупо не верил в благополучный исход. Ни своей девушке, и причина до сих пор мне неизвестна.       Ваня пробормотал «Тебе все равно, конечно, но…» и вывалил на меня столько своих страхов, столько личного, без конца расправляя и снова комкая в кулаке рецепт от врача, что мне стало неловко, противно от себя и своих затей. Оттого, что он целый час отводил со мной душу, заебавшись от безразличия матери и слепой веры лучшего друга, которую боялся принять и обмануться. А я собирался подтереться его душой и наплевать в нее?       Я хотел уйти из аптеки и из его жизни навсегда после того злополучного разговора.       Бросить долбанутое сталкерство, одержимость Ванечкой Дымовым и мыслями о его учебе.       Я и так много дров наломал, оттягивая его назад в гонке за золотую медаль, мешая ему получать отличные оценки, роняя его образ в глазах учителей. Не хватало еще тереться с ним по-настоящему рядом, зная, что из-за меня информатичка больше не пускает его в компьютерный класс по вечерам. Из-за меня математик не готовит его к профильному экзамену. Что его поймали с моей шпаргалкой на четвертной контрольной по русскому.       Это было не по-человечески.       Узнать из первых рук, какое жизненное дерьмо на него свалилось, и разрешить ему доверить свои переживания кому-то вроде меня.       Но я остался.       Ему нужно было выговориться и чтобы в ответ помолчали. Не оттолкнули, но и не уверяли, что все наладится по воле случая или ебаному волшебству.       Я обещал себе малодушно сначала, что просто побуду рядом, пока Ванин дед не оклемается.       Но когда ему стало только хуже, я уже не смог пойти на попятную и бросить Ваню в таком состоянии.       С его истериками.       С тем, как тяжело после школы он затаскивал себя в автобус и ехал до соседнего крупного города в больницу, куда перевели его деда. С леденящим кровь смирением, которое сходило на Ваню медленно изо дня в день и все равно не приготовило к встрече с могильной плитой.       Я не мог повернуть обратно.       Не мог и не хотел.       Со мной Ване становилось лучше, я это видел. Чувствовал, что нужен был ему, чтобы вернуть землю под ногами. Заново научиться смеяться.       Я погряз в Ване и так глубоко, блядь, пустил в него корни, что меня не испугало даже то, во что мы оба позволили вылиться нашей дружбе.       Меня бы не выдрал из него уже никто, кроме него самого.       Как, собственно, и случилось, когда Баранников узнал про математика, раскопал остальное и помог Ване открыть глаза. Ведь тому, кто поступал подобным образом, нельзя верить уже ни в чем, да?       Но сейчас речь не об этом.       В прошлый раз…       Ваню мутило так из-за деда.       Что случилось сегодня?       Он дышит ровнее, чем пять минут назад.       Стоит столбом, но будто не замечает, что кто-то мешает ему пошевелиться и уйти прочь.       Еще минута проходит на натянутых нервах в молчании и тишине коридора, которую изредка прерывают далекие голоса за дверью.       А потом Ваня произносит ровно у меня над ухом:       — Отпусти.       Я сильнее обхватываю его руками и чувствую в волосах не то Ванин недовольный выдох, не то сухой смешок.       В прошлый раз мне не хотелось, а теперь кажется, любая глупая хуйня встряхнет его эффективнее серьезности.       — Я, — говорю ему в шею быстро, — хожу в обувной со своей лопаткой.       Ваня молчит.       Долго, не сбиваясь с ровного темпа дыхания, по-прежнему вытянув руки по швам и не пытаясь вырваться.       — И? — наконец уточняет он тем же тоном без намека на удивление.       — Можешь, — предлагаю неловко и слегка раздраженно, — меня обстебать. Это твое любимое.       — А, ага, прости, — вообще не могу понять по голосу, что с ним. Пока Ваня не хмыкает снова, и я не различаю с горячим приливом облегчения, что его все-таки эта хуйня рассмешила. — Я тут задумался, когда в последний раз был в обувном и зачем там, блядь, лопатка.       — В смысле? — цепляюсь за нить самого тупого на свете разговора, пока за нее цепляется он и постепенно выкарабкивается из своего оцепенения. — В смысле не помнишь?       — Ну… не помню. — Ваня глубоко задумывается, вздыхая куда-то выше прежнего. А значит, смотрит в потолок. А значит, ему нормальнее, чем было пять минут назад, и все остальное не имеет значения. — Мне вроде Глеб кроссы подогнал и зимние ботинки. В начале одиннадцатого.       — Свои?       Ваня не может не почувствовать, как меня передергивает. Он смеется хрипло и тянет:       — Бля, Лео…       Вот теперь только Ваня отмирает, сбрасывает мои руки и медленно делает шаг назад.       Мне удается как следует рассмотреть его лицо в ярком свете коридорной лампы. Не считая розоватого следа от удара на щеке, он выглядит не хуже, чем перед тем, как полез на стремянку чистить прожекторы на высоте. Я надеюсь, он делает все, что ни поручит Горыныч, не за банальное «Спасибо»?       Он спокоен.       И дышать мне куда легче при виде его расслабленного лица.       Но уж точно не легче тянуть из него причины.       Надо сейчас, пока я вроде как имею моральное право задавать неудобные, но нужные вопросы. Еще могу подставить ногу и не дать этой двери захлопнуться.       — Что произошло?       Чувствуется, как прилипший бинт отдирать от кровящей раны.       Ваня морщится и пытается пройти мимо, а я тут же зеркалю его шаг, вставая на пути. Очень грозно, ага, я в курсе.       Он может толкнуть, нарычать и свалить.       Но не думаю, что ему хочется уйти без объяснений.       Иначе бы он не остановился.       Побуравив меня взглядом, Ваня роняет:       — Мать.       — Что она?       — Лео…       — Что? — повторяю настойчивее.       «Ты уже позволил себя ударить, сдержав обещание. Прости, но это не обойдется тебе бесплатно».       — Сейчас, — предупреждает Ваня разочарованно после крохотной паузы не то для меня, не то себя самого, — это уже кажется хуйней.       — Ну так скажи хуйню, — предлагаю, махнув рукой. Да что угодно.       В такие моменты в нем охуительно много слов.       Я знаю.       Слов, которые ему тошно держать внутри.       — Позвонила. Оскорбила деда… — проговаривает Ваня сквозь зубы. Мученически поднимает взгляд выше, что-то добавляя не шепотом даже, а шевелением сухих губ, и продолжает, сдавшись: — Еще дом этот, я знал, что она однажды очухается и начнет думать, как поиметь с него денег…       Ваню прорывает буквально.       Рассказывает, привалившись плечом к стене, к которой и я прижимаюсь вслед за ним лопатками, зябко себя обнимая, про дом, предложение матери поселить там жильцов и брать арендную плату. Понятно, бля, для чего. Про Баранникова. Что не в первый раз приходится напрягать его просьбами, за которые Ваня не представляет, как заплатить.       — Он же сам сказал, — возвращаю Ване его же слова осторожно, — что ему не в напряг.       Ваня кидает на меня угрюмый взгляд.       — Ладно. Понимаю, — тяну мрачно, без слов понимая, что сморозил и кому. — Что тяжело принимать… такие щедрые подарки.       Даже от лучшего друга.       — Вот именно.       — И что думаешь? — спрашиваю спустя несколько секунд обоюдного загруженного молчания.       — Да ничего. — Ваня дергает плечом. Он кажется усталым после случившейся встряски. Выпотрошенным. Меня ни разу не удивляет банальное нежелание думать вообще, не то что о проблемах, назревших за сотни километров отсюда. — Не знаю. Что-то придумаю после Нового года, когда сгоняю домой.       — Ясно.       И сказать-то больше нечего.       Хочется ему предложить бросить все нахуй, включая протирание прожекторных ламп, и пойти проспаться.       На мгновение в голове проскакивает шальная, не имеющая ничего общего со здравым смыслом затея его проводить. Ну вот и зачем?       Стыдно и липко от жара, в который меня бросает.       Дойти с ним до общаги, по лестнице подняться на наш этаж. Войти в его комнату. И что дальше? Лечь с ним на заправленную кровать прямо в одежде и обнять?       Опасный, тонкий лед дурацких мыслей.       Что-то такое навевает сквозняк из открывшегося коридора от настоящего момента к прошлому. Этот разговор. То, что Ваня отвечает на мои вопросы и не пытается, быть может, потому что сильно устал, искать за моими словами двойное дно. Воспринимает их как-то всерьез.       Ваня поднимает руку и трет щеку.       Наверное, побаливает.       Моя ладонь, по крайней мере, все еще зудит от встречи с его лицом. Он просил, конечно, сам, пусть и давно, но… но бля, я перестарался.       Ваня вдруг усмехается.       — Чего? — уточняю нервно, когда он опять переводит на меня взгляд и держит под прицелом долгих пять секунд, не стирая усмешки с губ.       — А ты не забыл, — роняет он задумчиво, и меня снова накрывает густым, вязким жаром, — что вмазать обещал.       Ну кто его просил говорить это вслух?       Только сейчас доперло? Что я не просто решил на нем в пустом коридоре отточить удар?       — Проехали, — выдавливаю, отстраняясь от стены.       — Неа. — Ваня хватает меня за руку.       — Да! — Я ее вырываю и пячусь назад, к двери.       Сука, пусть даже не начинает.       Я сейчас точно не вывезу обсуждений того, что мы помним, а что нет. Чему придаем значение, а что навсегда останется в пыльном вонючем актовом зале школы. Во дворах нашего родного города.       В туалете перед зеркалом, где мне хватило глупости согласиться на нашу единственную совместную фотку. Я ведь переписку к ней отмотать стремаюсь.       Нам просто не стоит путать все еще больше.       Вот, чего я боюсь на самом деле.       Что нам вдруг станет… нормально и так.       Что он решит забыть если не все, то многое.       Но забывать-то ему нельзя.       Ни за что.       Как будто Ваня не признался буквально только что, как тяжело ему самому принимать щедрые подарки, которые ему не по карману. А я, типа, вынесу, а?       — Вань… — начинаю раздраженно, пока он идет за мной шаг в шаг.       Понять нереально, что у него на уме, по его поблескивающим в свете ламп прозрачно-серым глазам, глядящим в упор.       Я не упираюсь спиной в дверь, наверное, только потому, что она резко распахивается за мгновение до столкновения.       Спасибо, что не об меня.       Ваня останавливается и сует руки в карманы джинсов. В его взгляде проскакивает неприкрытое недовольство, когда он смотрит мне за спину.       — Рома, — произносит Женя Складчиков извиняющимся тоном, — просил тебя вытащить.       Ах, да.       С этой миссией, вернее, сказав так Роме с АТПП, я и сам в коридор ломанулся… сколько минут назад? Удивительно, что Рома не поперся лично выяснять, куда запропастился его напарник по несчастью.       — Уже иду, — Ваня говорит с намеком, который не почует только дебил, а Складчиков, насколько мне известно, парень крайне сообразительный.       Не хочу, чтобы Женя бросал нас наедине.       Хватит на сегодня откровенных разговоров.       — Да, мы уже идем, — выпаливаю быстрее, чем Складчиков успеет Ване покорнейшим образом уступить. В том, что он не откажет, даже если Ваня попросит его выйти из-за кулис гусиным шагом, чтобы не попасться Роме или Горынычу на глаза, я ни капли не сомневаюсь.       Повернувшись, чуть ли не выталкиваю Складчикова за кулисы из коридора и протискиваюсь мимо него.       Уши горят.       Я затылком, в котором покалывает, чувствую, что мне пизда.       Ваня так просто, очнувшись от момента слабости, с меня не слезет.       Он и так мне выделил широким жестом целые сутки, чтобы… Нет, думать еще и о том, что случилось в четверг в моей кровати, выше моих сил.       — Загрузи, — говорю, подловив Горыныча где-то между двумя кусками декораций, откуда он выдирает строительную пленку, — меня работой! Пожалуйста. Что еще нужно сделать?       Горыныч поднимает на меня глаза, издает смешок и тянет кровожадно:       — Все, Лео, все…       Следующий час я хожу по сцене и залу, не отлипая от Горыныча, добровольно подписавшись на должность его личного ассистента.       Ваню окучивает Рома, и оба практически не выходят из «ямы». Кажется, что и там достаточно срочных дел.       Судя по темпу прогона основных сценок, мы не дойдем сегодня до моего гитарного соло, но оно, пожалуй, и к лучшему. Я всегда в целом не в том настроении, чтобы играть прилюдно. Каждый ебаный раз мне надо как следует свыкнуться с предстоящим испытанием, и потому и сегодня я трусливо радуюсь внеплановой отсрочке.       — Что такое? — спрашивает Женя Складчиков, вынув английские булавки изо рта.       Надо бы самому рот открыть и объясниться, я же его за плечо потрогал, привлекая внимание. Подгадал специально момент, когда поблизости не будет лишних ушей.       Знаю, что собираюсь сказать.       Порепетировал мысленно, но все равно мне чудовищно неловко.       Да, я ссусь давать Ване слово сейчас.       Но хочу убедиться, что у него не произойдет отката.       — Последи, пожалуйста, за Дымовым вечером, — говорю максимально небрежным тоном, но пытливый взгляд Складчикова из-под русой челки и где-то там, под ней же, удивленно поднявшиеся брови мешают мне уговорить себя, что просьба ни о чем. — Ну… мало ли. Так просто. Все ли… окей, понимаешь?       — Нет, — отзывается Складчиков, зависнув. — Не очень.       — Просто побудь внимательнее к тому… — я осекаюсь и тут же открещиваюсь от затеи. Да как, бля, это словами объяснить? — Забей. Сам зайду.       — Кнутов! — окликает меня Складчиков, когда я иду обратно к Горынычу. Ловит мой взгляд и говорит с робкой улыбкой: — Я послежу. Не беспокойся.