А если я с тобой

      В рот я ебал репетиции до вечера.       Вылизали с Ромой вдоль и поперек монтажную ферму, протянули последние провода, настроили основные колонки и перестраховались с запасной. Протестили звук ко всем сценам. В промежутках между делами я успел свести один из двух треков, которые задолжал.       Выслушав жалобы девчонок с дизайнерского, заменили дорожку для танца в середине.       «Нам так плавно не надо, Ром. Жестче, жестче! Быстрее! А то мы в такт не попадаем».       «Любимая, да мы на репетиции опять… Концерта, чего же еще?» — Рома, который в этот момент говорил по телефону со своей девушкой, чуть не удавил их взглядом.       Откатали половину программы.       Закончилось одной разодранной коленкой, костюмом зайца, треснувшим на заднице лихо севшего на корты Вали с АТПП под душераздирающий всхлип Складчикова. Чуть не ебнувшейся на головы Лео и второго гитариста декорацией луны, несколькими забытыми строчками в сцене драки помощников Деда Мороза, которые машстроевцы творчески заменили матами. Сорванными нервами и голосом Горыныча. И вышедшим из-под контроля генератором дыма, из-за которого актеры двадцать минут искали друг друга на сцене на ощупь и снова, судя по орам, пострадала задница Вали.       Пиздец, одним словом, но Рома решительно покачал головой и сказал, что мой стакан наполовину пуст. И надо, типа, мыслить позитивнее.       «Скоро станет легче. Вижу свет в конце тоннеля. Еще немного, и выйдем на генеральную репу. Дальше они уже сами пусть потеют, а мы из “ямы” ни ногой. Сидим, переключаем музло, кайфуем».       К семи вечера ноги гудят хуже, чем после баскета.       Хочется энергоса, покурить — хоть бы даже обыкновенную сигарету, — и пожрать.       Планирую предложить Лео разделить два последних пункта.       Может, потрепаться между делом. Мне как будто не хватило.       Не сегодняшнего в коридоре.       А в целом.       Трепаться с ним.       Такая гиблая, заразная херня. Не знаю, как он это делает. Но я, типа, скучал по тому, как Лео умеет слушать. И как тянет говорить с ним вслух то, о чем хреново бывает думать одному.       Планами приходится подтереться.       Горыныч гонит всех из зала, а Лео предлагает задержаться.       «Ты хотел, — слышу усталое, но твердое, на остаточном запале от двух энергосов и нечеловеческой силы воли, заявление Горыныча. — Давай сейчас».       «Ага. Спасибо», — доносится от Лео, повернутого ко мне затылком.       Не крикнув ему в спину, позвать его будет не вариант.       Лео забирает чехол с гитарой, и оба уходят за кулисы.       Видимо, он Горынычу лично собрался сыграть, не при всех. Даже интересно, как уломает обойтись без генеральной репетиции? Одно контрольное выступление на большую аудиторию Лео вынесет, но с двух-трех его самого вынесут со сцены вперед ногами.       Он так привык. В его голове каким-то странным образом уживаются желание сыграть и получить оценку и непереносимость глазеющей на него толпы.       Лео, конечно, не раз доказывал, что умеет.       Собрать яйца в кулак, выйти и сделать хорошо с первого дубля. Но я это знаю, а Горыныч что? Неужели чисто на слово поверит? Вот так послушает за кулисами, разок прогонит отдельно от остальных сцену, в которой Лео играет, и даст добро?       Сколько ждать их возвращения, без понятия.       Семь вечера.       Я устал, как скотина.       Складчиков, упаковав новую порцию костюмов на ремонт и подгонку в свои баулы, просит помочь, так что приходится, оставив затею дождаться Пряника, тащиться с ним обратно в общагу.       Свежий наст похрустывает под ногами.       Снег под светом фонарей реально в серебро отливает, как в стишках из учебника по литре, которые я ненавидел учить наизусть. И все же учил ради пятерок в четверти.       Забавно. Никогда раньше не придавал значения, но ведь у нас в городе фонари светят рыжим, а здесь, вокруг учебных корпусов и общаги, ярко-белым.       И это все, что я про дом думаю на короткой дистанции.       Банально неохота.       Нарывает, но почесать не тянет. Да и смысл? Что я сейчас такого грандиозного придумаю, чтобы отвадить мать от чужого добра? Ментов на нее натравлю?       Голова тяжело варит, просто в другую сторону.       Лео будто опять морозится.       Я хуй знает, что от него ждать завтра.       Чего ждать от себя?       Пару-тройку недель назад я думал, как бы с ним потрахаться. В четверг сосал его член, а сегодня жалею, что мало поговорили. Что дальше?       Добровольно наступлю на те же грабли во второй раз?       Ради чего?       На радостях типа, что мне по лицу въебали и спросили, как дома дела.       Где, блядь, гарантия, что оно того стоит?       Смешно.       И стремно, что думать я все равно продолжаю.       — Сам допрешь? — спрашиваю у Складчикова на подходе к общаге. Дожидаюсь, когда он поймает раскрытым ртом еще пару снежинок, таращась в темное небо, опустит голову и дочапает до меня по тропинке. Баулы, которые несем в обратную сторону, не такие тяжелые. Можно дать Женьку побыть мужиком на лестнице до нашего этажа. — Я за шавухой сгоняю. Есть хочу.       — Я с тобой! — вызывается Складчиков быстро. Ощущение, что даже не особо вдумываясь, куда.       — А сумки?       — Мне не тяжело! — Он браво вздергивает вверх кулак, в котором сжимает ручки баула.       — Уверен?       — Ага.       Поразительный энтузиазм.       Складчиков улыбается, будто не за шаурмой собирается, а за золотом гномов из «Хоббита». Эх, Женечка, видела бы твоя бабушка, что ты в рот тащишь. А как же кашка домашняя? Картошка из подвала?       — Окей, — пожимаю плечами безразлично. — Как скажешь.       После ларька возвращаемся в общагу.       Складчиков к своей шаурме даже не притрагивается. Тут же начинает окучивать Тимошку, пристраивая на нем костюм зайца.       Съев свою шаурму, сижу на кровати и жду для приличия ровно пятнадцать минут, поглядывая на стол.       Там в фольге и целлофановом пакете скоро будет любимая Женина каша.       — Слушай, я сожру, раз ты не будешь? — спрашиваю, не выдержав.       — Ага…       Ну и хули он ходил со мной до ларька?       Складчиков находится в таком тесном контакте с Тимошкой, что я, наверное, услышал бы «Ага» даже на просьбу пожрать его кактусы.       Вырубает после двойной порции как пыльным мешком по башке.       Успеваю подремать сидя, прислонившись спиной к стене. Когда просыпаюсь от конского топота в комнате сверху, часы у Складчикова на столе показывают половину десятого.       Спина затекла, в рот будто кошки нассали.       Складчиков до сих пор возится в свете настольной лампы, повернутой вбок от моей кровати, с нарядным Тимошкой.       Когда из туалета возвращаюсь, почистив зубы, чтобы избавиться от кислого привкуса, думаю, что надо будет Складчикова притормозить.       Прошвырнусь только покурить.       От тех, кто на морозе, я вряд ли милости дождусь: телефон ни одного сообщения не показывает в уведах.       Наверняка заныкается в актовом зале, пока охранник не пойдет закрывать.       Но пацан из комнаты напротив стрельнет мне уж, наверное, одну сигарету.       — Я пройдусь, — предупреждаю Складчикова, влезая в кроссовки.       — Я с тобой! — выдает чудо в перьях, торопливо роняя моток ниток и подушечку с иголками.       Слишком я заебался, чтобы искать скрытый смысл в действиях невинной простоты вроде Складчикова. Но после репы он окучивает меня так, что это сначала пробило на веселье, а теперь начинает напрягать.       — Ты гонишь? Я курить, — объясняю со смешком.       — Ну я… — Складчиков беспомощно смотрит на меня из-под густой челки.       — Тоже куришь? — комедия, мля.       — Да я просто посмотрю! — Складчиков становится цвета лечо, которое притаранил от бабки на прошлой неделе. Ему физически, кажется, тяжело пиздеть. Мне его даже жалко становится. Складчиков проговаривает, заикаясь: — М-мне всегда было ин-нтересно!       — Жень, ты там это, — у меня спину затекшую ломит от попыток сдержать смех. Куртку накидываю поверх толстовки, не застегивая, — чай себе, что ли, ромашковый завари. Обнимись с Тимошкой. Пока меня нет.       — Вань, ну правда… — Складчиков беспокойно пялится то на меня, то на дверь. Будто ждет, что я только шаг за порог сделаю, и меня сию же секунду слопают аллигаторы.       Че ему надо-то вдруг?       И тут до меня доходить начинает.       Ну так, издалека.       — Тебя кто-то попросил? — уточняю у него вкрадчиво.       Звучало бы как бред.       Если бы Складчиков с его патологической честностью слишком резво не замотал головой и страдальчески не отвел глаза.       — И кто? — допытываюсь.       — Никто, — врет Складчиков в стенку. — Я… сам.       — Никто?       В дверь раздается стук.       В висках постукивает тоже.       — И этот «никто» сейчас за дверью, да?       Складчиков жмет плечами и прикусывает губу.       Я открываю дверь, но вместо ебанутого торжества, которое слегка меня придушило, получаю ушат говна за шиворот.       Чисто картинка перед глазами не срастается с тем, что я успел представить.       За дверью стоит Катька Лукина.       Завитая в мелкие кудри, накрашенная, в длинном вечернем платье и осенней косухе. От нее и на самом деле декабрьским холодом тянет, и смотреть на нее холодно. Надеюсь, она вернулась на машине, а не общественным транспортом, куда бы ни таскалась в таком прикиде.       На улице минус шесть.       Катя улыбается.       — Да? — мог менее резко, признаю.       — Идешь куда-то?.. — Катя смотрит на мои кроссы, потом на куртку и телефон, который стискиваю в руке. Второй держусь за край двери. Хотя захлопнуть ее у Кати перед носом будет еще поганей, чем мой тон, от которого она тухнет немного и улыбается натянуто, плотно сжатыми губами.       — Ну да.       — Поговорить можем?       — Окей.       Катя делает несколько шагов назад, а я выхожу с ней в коридор и закрываю дверь.       — Не холодно? — спрашиваю, окинув ее еще раз взглядом.       — Холодно. — Катя трет ладонью о ладонь. Стоит, задумавшись, и будто мысленно вообще не здесь. Как, собственно, и я. — Но я на машине.       — Батя? — думаю о сигарете и поскорее стараюсь выбить, зачем пришла.       Нечестно с Катей базарить грубо, как с надоедливой мухой.       Потому что бесит меня не она.       Пряник мог сам подойти и спросить, как я. Вместо этого Складчикова, походу, приставил пасти меня, как собаку, и дергать за поводок.       Самому западло?       Бешенства боится? Блох?       — Нет, — Катя смотрит мне в глаза. Ее распирает от радости. Улыбка снова становится шире и непринужденнее. Удивительно, насколько хорошее настроение может быть у человека, что его не гасит полностью даже говно, которое кипит в собеседнике. — Коля.       — Коля? — переспрашиваю эхом.       — Николай, — припоминает мне Катя, хотя я сразу почему-то понял, про какого именно идет речь. — Сын папиного друга… Я ему дала второй шанс. Он действительно ничего. — Катя трет и трет покрасневшие от холода костяшки, продолжая пытливо рассматривать мое лицо. — Ты был прав.       — А? — в чем именно?       — Ну… ты сказал, что не стоит говорить «Нет», не попробовав, — объясняет Катя неловко, очаровательно краснея.       Представляю, что сказал бы Баранников.       Стою и слушаю, как Лукина, горящая ярче новогодней гирлянды, хвастается своим Колясиком. Не жалею даже ради приличия и из пацанской гордости, что шанс просрал.       О том только поржать нервно тянет, что долбоеб.       Мог же быть нормальным.       Ревновать красивую девушку, с которой легко было трахаться.       — В тот раз, — продолжает Катя, не обращая внимания на мое молчание, — я шла на свидание с установкой, что отошью его сразу. Папе назло. — Катя корчит сложное лицо. Которое в ее исполнении означает ироничное «Вот я дура, а?». — Но подумала, а зачем? Зачем назло?.. Решила попробовать… не настраиваться против Коли. Выводы сделать, подходим друг другу или нет. По-настоящему. И похоже… — завидую ее тону. Тому, как у нее глаза блестят и под каким она кайфом, — похоже, подходим?       Катя смотрит на меня, ожидая реакции.       — Круто, — отдаю комментарий хрипло.       — Спасибо, — говорит вдруг Катя. — Спасибо за советы. И поддержку. Ты хороший. — Она делает робкий шаг навстречу. — Можно… я тебя обниму?       Позволяю Катьке, руки закинув мне на шею, прижаться и холод по мне размазать с верхней одежды.       Хороший.       Хуй его знает.       Мне насрано на глубину френдзоны и общие фразы, которыми откупаются от бывших, когда их жалеют.       Не унизительно, не странно.       Никак.       С Катей и не было, наверное, по-другому. Поэтому меня не трогают и не царапают ни объятия на посошок, ни ее благодарность, может, реально искренняя. Она теперь среди забот другого чувака.       Облегчение, наверное, ощущаю.       Она как будто полностью сейчас снимает с меня ответственность за себя. За рев за стенкой, ее метания, как угодить отцу, ее сомнения. Вот, за что я обнимаю Катю в ответ и могу вернуть ей «Спасибо».       Слышу, как открывается дверь в другом конце коридора.       Хотелось бы думать, что мне по-прежнему никак.       С удовольствием напиздел бы себе, что не прислушиваюсь к приближающимся шагам.       Смотрю в ту сторону поверх завитых Катиных локонов, прижатых под щекой, не потому, что мне нужно увидеть, кто там.       Растрепанный, непривычно помятый, Лео идет по коридору мимо.       Без гитары, которую закинул, походу, в комнату. Комкает по пути пакет, плотно наматывая ручки на содержимое, и быстро пихает получившийся прямоугольник во внутренний карман распахнутой куртки.       Идет, избегая смотреть в мою сторону.       Но видит.       Прижимается же к противоположной стене. То пытается с ней слиться и прошмыгнуть, шустро ногами перебирая, то подтормаживает.       Дерганый, рваный шаг.       Хмурит брови.       Психует. Взгляд упертых в пол глаз мечется челночным бегом туда-сюда от его кроссовок к Катькиным сапогам и выше не поднимается.       Ноздри жжет принесенная им ебанутая заведенность.       Я на все сто уверен, что пройдет молча мимо.       Что бы там в башке ни вертелось.       Позволит себя догнать, быть может.       При самом удачном раскладе это все, на что мне стоит рассчитывать.       Только не сегодня.       Сегодня — не побегу.       Однажды уже объебался с тем, что поверил в большее, чем мог получить.       Сегодня я слишком разболтан, чтобы закрыться, не дать ходу сопливой тяге распахнуть все внутри пошире.       Слабый до тошноты.       А он вдруг останавливается за три шага до нас с Катей.       Резко поднимает глаза и смотрит в упор в мои.       Нет там ни претензии, ни колючего предупреждения не лезть.       Взгляд у Лео какой-то бешеный, мутный.       Блуждает медленно по моему лицу и не касается Кати, даже когда она, почувствовав его за спиной или услышав, что встал как вкопанный, отстраняется от меня и опускается с носков на пятки.       Катя оборачивается на Лео с немым вопросом.       Он не замечает ее легкого раздраженного выдоха.       Вообще ничего, кроме меня, будто мы в коридоре одни, а Катя плод моего больного воображения.       — Ты идешь? — голос Лео дрожит.       Не от волнения.       Конечно, он прекрасно Катю видит.       Просто игнорирует.       Чуть не давится звуками от злости, и я загораюсь вслед за ним на раз-два. Какого черта он делает? Где наша полная достоинства манера пройти мимо, воняя презрением к человечеству?       — Куда? — от усмешки все лицо сводит к херам.       — Куда нам надо. — И повторяет со странным надрывом: — Идешь?       Царапает слух.       Не понимаю, что это.       Пока не предлагаю, хотя меня с потрохами жрет любопытство на грани с желанием поддаться:       — Давай потом?       А он не просит быстро, и все же в достаточном количестве слов, чтобы я наконец уловил, что с его тоном:       — Пожалуйста, давай сейчас?       Отчаяние.       Душащее его голос почти до шепота.       Настолько рвущее его забитую неведомыми мыслями башку, что он говорит мне гребаное «пожалуйста», не отводя взгляда.       Прямо этими сухими губами.       Оно все решает.       Короткое слово, дергающее за нитки моей слабости.       — Мне пора, — говорю Кате. — Увидимся.       Та неуверенно пожимает плечами.       Хули, да я сам не в курсе, что думать.       Иду за Лео к лестнице, затылком чувствуя провожающий Катькин взгляд.       Кровь в венах все еще подкипает.       Меня мотыляет, накрывая гулким эхом его злости вперемешку с неуверенностью. Он сам хоть в курсе, что ему надо?       Лео ведет меня вверх по лестнице до места, где обычно курит.       Сквозняк на предпоследнем пролете немного отрезвляет.       Куда я прусь?       За ним.       Наверное, чтобы услышать, когда останавливается и вдруг круто поворачивается ко мне с недовольным лицом:       — Вы же расстались?       — Ага, — я в ахуе.       Он реально вытащил меня на лестницу, попросил словами, чтобы базарить, какие дела у меня с Лукиной?       — Что она хотела? — спрашивает Лео. Тень от растрепанной челки падает ему на лицо, но его дикие глаза я хорошо вижу даже в черноте лестничной площадки.       — Без понятия, — пизжу, потому что он меня бесит сейчас — и я хочу это вернуть и усугубить. — А тебе-то чего? — сухо уточняю, отступая на ступень ниже: — Тоже без понятия?       — Да. Сука… — свистяще выдыхает он сквозь зубы, психуя, и мотает головой. — Нет. Если надо. Если ты не передумал.       — Насчет чего? — пытаться догнать течение его мыслей бесполезно. Там злоебучий шторм и в щепки разбитые корабли.       — Насчет «до Нового года» и «согласен».       — Чего?       — Ты слышал.       — Леонард… — я его придушить хочу, честно. Почти так же сильно, как вникнуть в суть его слов.       Он быстро спускается по разделяющим нас ступеням.       Останавливается на одну выше, хватает меня за отвороты куртки.       Дергает на себя.       И вталкивает суть горячим шершавым языком мне в рот.