А если я с тобой

      Я не собирался все путать.       И в какой же момент решил, что лучший из планов — накинуть пару мертвых петель на этот клубок?       Пока смотрел издалека на его угрюмое отстраненное лицо в свете экрана остаток репетиции, гадая, что у него на уме? Или играл Горынычу свою партию, сбиваясь, и не чувствовал струны под пальцами, потому что ладонь фантомно покалывало от пощечины?       Думаю о нем снова и снова весь вечер.       Похоже, я окончательно выжил из ума.       Ведь какого-то хуя я больше не хочу, чтобы было по-моему. Продумывать, планировать и просчитывать то, что все равно, как ни пытаюсь, выходит из-под контроля. Добавлять головной боли обоим.       Если ему хорошо, когда так, и абсолютно насрано на нормальность, то не слишком ли много я беру на себя, решая, что ему надо, а что запрещено?..       Минут пять назад я просто собирался проверить, как он.       Нес ему слойку с сыром, потому что он не уходил на обед с репетиции, когда Горыныч предлагал желающим сгонять до столовой.       А тут распрекрасная Лукина, повисшая у него на шее в коридоре.       Ванин острый взгляд поверх ее плеча, подсказавший, что он бы разрешил мне съебаться, трусливо спрятав гребаную слойку с сыром во внутреннем кармане куртки. Сделав вид, что тащусь по своим делам.       Но пройти мимо я не смог.       Он, блядь, мое дело.       Других нет.       Вопросы, которые Ванечка Дымов поселил мне в голову, вытеснили оттуда за несколько часов все остальное. И пусть Лукина валит куда подальше, пока я не показал ей прямую дорогу.       Согласен ли он? Нужно ли ему по-прежнему?..       Чтобы я перестал рваться за руль и пересел на пассажирское.       Понимает ли он, насколько, сука, это опасно?       Судя по тому, что его рука ныряет мне под куртку и оказывается на спине, — нихуя.       Ваня рывком дергает меня ближе. Толкает мой язык своим и глубоко, без секунды сомнения целует в ответ.       Ступенька полностью равняет нас в росте, но я почему-то тянусь на цыпочках и, шатко балансируя на краю, наваливаюсь на Ваню всем весом.       Держит крепко.       Настолько, что чувствую, сплавляясь с ним, упакованный под его распахнутую куртку, как гулко и сильно бьется его сердце мне в грудь.       Холод сквозняка пощипывает раскаленные щеки и лоб.       Его ладонь скользит выше по моей спине, задирая куртку. Пальцы выбираются из-под воротника, касаются, мягко поглаживая, задней стороны шеи, и я моментом проваливаюсь в вязкую, горячую темноту.       В горле перехватывает — так хочется откликнуться звуком.       Губы жалит укол Ваниной быстрой улыбки.       Бля.       Знает же, что меня кошмарно, до блаженного безволия мажет, когда он лапает шею.       Целую его взахлеб, чуть не прикусывая Ванин язык.       — Лео… — произносит он на выдохе спустя несколько секунд, увернувшись лениво и будто нехотя от пальцев, которыми пытаюсь зарыться в волосы на его затылке.       Убирает руку у меня из-под куртки. Отклоняется назад, как только пытаюсь поцеловать его снова, и несильно отталкивает ладонью в грудь.       Продолжает улыбаться в темноте.       Сбивает с толку.       Напоминает потерю равновесия и прилив паники, когда очень четко и ярко предчувствуешь падение, не нащупав ногой ступеньку.       Но вот она.       Я неуклюже опускаюсь на нее.       На еще одну и еще, ощущая тяжесть и неизвестность каждого шага.       Пялюсь в прострации на собственные пальцы, которые Ваня крепко сжимает, уводя меня вниз по лестнице.       Всего два или три пролета.       Мы выходим не на нашем этаже в пустой коридор.       — Куда?.. — спрашиваю хрипло, ничего не понимая.       — Куда нам надо, — со смешком откликается Ваня, ускоряя шаг.       Подлая ответка выбивает меня из ступора, и я в отместку дергаю его за руку. Ваня разворачивается на ходу, усмехается, дергает тоже, и я влетаю в него, не успев упереться ногами в пол, со всей дури и висну у него на шее. Его смех вибрирует у меня в горле, когда он обхватывает меня, наклонившись, и жадно целует.       — Вань… — бормочу, нервно пихая его в жесткие плечи. Мы посреди коридора, везде горит свет, и мне совершенно точно не улыбается быть застуканным. — Могут же… Вм-х-нь… давай куда-ниб…       — Ага.       Я попросил, не подумав.       Не ожидая, что он так быстро откликнется и потащит меня за локоть к ближайшей двери.       Узнаю, оказавшись внутри тесной комнаты с выстроенными у стены стиралками, одна из которых протяжно гудит, полоская чужое шмотье.       Ваня не глядя захлопывает за нами дверь.       На ней, между прочим, висит бумажка с требованием выключать за собой свет, но я только раз за осень, пожалуй, зашел в темноту.       Сейчас лампа под мутным плафоном тоже горит.       Пока я дыхание выравниваю, Ваня шарит пальцами над ручкой, задвигая щеколду.       Я даже не в курсе был, что тут можно запереться.       Мы оба смотрим на оставшееся время на индикаторе работающей стиралки. И думаем об одном и том же.       Это без вариантов.       — Очень. Длинный. День, — произносит Ваня устало и раздельно, по одному слову.       — Знаю, — почти огрызаюсь.       Буквально чувствую, как давит на его плечи груз лишнего дерьма, и бешусь, потому что до сих пор его оттуда не стряхнул.       — Двадцать минут, — Ваня округляет, отнимая две минуты, делает шаг мне навстречу и заглядывает в глаза. Серьезнее становится за доли секунды и просит: — мозги не делаем? — Он разжевывает: — Как хочешь. Но «нет» — это реальное «нет». «Да» — это «да». Или я, сука, ухожу отсюда.       Я решил.       И я не поверну обратно сейчас.       Не струшу так жалко.       — Да… — выдыхаю, быстро выпутываясь из рукавов.       Ваня подвисает удивленно, наблюдая за мной, но практически сразу же снимает и бросает на соседнюю стиралку свою куртку. Я с ума иногда схожу, как просто ему это дается.       Но тут жарко. Нам жарко.       Плевать вообще, как это выглядит и что значит.       Безумно хочу целоваться с ним, пока у меня есть двадцать минут, когда можно делать это, действительно не думая.       — Которое именно «да»? — уточняет Ваня.       — Которое «ты, сука, идешь сюда»! — объясняю едко, задолбавшись ждать, теряя одну за другой секунды на своем пассажирском, и получаю горячий от шумного выдоха поцелуй, когда Ваня стремительно отталкивает меня назад.       Еще один, больный и глубокий, когда тянет меня, подхватив под бедра, и сажает на стиралку.       Обнимаю его за шею под капюшоном толстовки.       Пугает, насколько сильно мне надо быть единственным, о чем он сможет подумать в ближайшие двадцать минут.       — Ты… — хрипит мне в рот низким, будто сорванным, голосом, зализав укус прямо в поцелуе, — лютый пиздец…       Я теряю Ванины губы и тотчас чувствую их на подбородке.       Вниз по шее долгими, горячими касаниями, от которых в горле дрожит протяжный стон. Вплетаю пальцы в волосы на его затылке и крепко сжимаю, не позволяя остановиться.       Забываю, как правильно дышать.       Он мог не требовать честных ответов, а просто делать вот так.       Слишком приятно, чтобы пиздеть об обратном.       — Лео…       Его голос глухо доносится до слуха сквозь ток крови и грохот работающей в углу стиралки. Предупреждает или предлагает притормозить, но не в кассу ни то, ни другое.       — Знаю! — выдыхаю рвано, сглатываю и медленнее, сильнее трусь о него. На обратной стороне век вспыхивает пятно лампы, на которую я смотрел за секунду до того, как зажмурился. Меня подергивает от гребаного возбуждения так, что хочется выть. — Да…       — Да?..       Открывая глаза, встречаю Ванин мутный взгляд, пялюсь на его губы, красные и истерзанные от поцелуев-укусов, и повторяю:       — Да! — и опять, когда берет мои губы, я мажу по ним языком, выговаривая как заведенный: — Да…       Эту скорость падения в пропасть мне не освоить умом.       От нее закладывает уши и бешено кружится голова.       Задираю его толстовку, ныряя под нее ладонями, и скребу по низу живота, жадно отвечая на поцелуй. Оглаживаю мягкую дорожку волос под пупком. Трогаю Ваню там, где раньше не трогал, чувствуя, каким медленным, на бесконечных паузах, становится поцелуй, когда я лезу пальцами под пояс и горячо обтираю их о жесткую джинсу.       Руки дрожат.       Вожусь с его ширинкой, ерзая на стиралке, царапаясь, с отвратительной неловкостью, будто в жизни нихуя не расстегивал.       — Тш. — Ваня терпеливо дожидается, когда нащупаю пуговицу и выверну из петли, отталкивает мою руку и сам, оттянув, спускает замок вниз по молнии. — Тихо… — повторяет шелестяще, целуя в губы, когда пытаюсь опустить голову и посмотреть.       Он лишь кажется спокойным.       Кожа лица и рук горячая, как летнее солнце.       В нем не меньше моего напряжения, и я чувствую, что он тоже не дышит почти, проскальзывая пальцами по тыльной стороне моей ладони и накрывая ее своей.       Давай.       Пожалуйста.       — Да, — требую под частящий в висках пульс, свободной рукой обнимая его за шею.       Покажи мне.       Ваня лениво вылизывает мой рот, но все мое внимание сосредоточено на другом.       Сердце бьется на пределе.       Он прижимает мою руку к дрогнувшему животу под толстовкой и плавно опускает ниже.       Всего только кончиками пальцев вскользь задеваю его твердый член сквозь трусы в раскрытой ширинке, а уже готов задохнуться от жара.       Ваня шепчет:       — Черт… — губами задевая мои, и это уже за гранью.       Все.       То, как он подставляется под мою ладонь, как сглатывает, глаза прикрыв, и трется легонько о мои онемевшие пальцы.       Как дает мне понять одновременно, что ему достаточно банально прижаться, чтобы оказаться на взводе, и что ему безбожно мало.       Как он загнанно дышит, как откровенно, ничего на свете не боясь, тихо зовет:       — Лео…       Воспринимается совсем по-другому.       Ярче, чем себе.       Когда чувствуешь, что каждое твое крохотное движение откликается в нем. Что он хочет. Тебя — и чтобы ты продолжал.       Я же понятия, блядь, не имел, что едва он проведет пальцами по моей шее и попросит:       — Не так нежно… — я окажусь в ту же гребаную секунду, за мгновение всего его вмазанного, пропитанного желанием шепота, зависим от того, чтобы делать ему приятно.       Глажу ладонью увереннее, умирая от коротких поощряющих поцелуев, которыми он проходится по краю моей челюсти.       — Да. Вот так… — Ваня шумно выдыхает сквозь зубы, стоит мне глубже запустить руку в его ширинку, оцарапав костяшки о края расстегнутой молнии, и сжать его тяжелые яйца. — Лео…       Мочки ушей горят.       Собственное имя кажется пиздецки неприличным, когда он тянет его вместо стона, обтираясь о мою руку и покрывая поцелуями мое лицо и шею.       До одури хочется его губ.       И он немедленно, как почувствовав, поднимает голову за поцелуем и гладит мой язык своим у себя во рту, утоляя жажду.       Он становится больше и тверже под моими прикосновениями.       Я не знаю, насколько хорошо дрочу и насколько умело ему надо сейчас, но мне башню рвет от его реакции.       Ваня заражает меня до отключки.       Не могу думать.       О чем-либо вообще.       Особенно когда давление пуговицы слабнет, и я чувствую, словно в тумане, как он рывком тянет с меня расстегнутые джинсы.       — Сейчас…       Ваня перехватывает мое запястье, не позволяя продолжить, и поднимает выше.       Обнимаю его обеими руками, не сопротивляясь, и глажу его затылок, не прерывая поцелуя.       Позволяю ему поднять меня и снова опустить задницей на жесткий, нагретый край стиралки. Встряхиваю ногами, пока джинсы не упадут до щиколоток.       Вскрикиваю, не ожидав.       Он прижимается к моему напряженному члену своим.       Будто во мне отпускает пружину.       Все пульсирует, сука, от возбуждения. Я так крепко ушел в него и его удовольствие, что свое, накопившись, дает концентратом в башку сразу же, как он немного жмет мне на ствол.       — Вань… — уши закладывает, грохочет стиралка, заходя на последние круги. Я не понимаю, громко я кричу или не издаю ни звука, шевеля непослушными губами, но это так хорошо. — Блядь, Ва-а-ань, я ж-же…       Перед глазами мерцают серебристые звезды.       Его раскаленные губы снова берут мои.       Он держит меня за бедра, приподнимая, и плавно качает на своем члене, потираясь о меня сквозь трусы.       Я буквально скулю от густого, мощными приливами, желания кончить.       Обнимаю, втискиваясь в него грудью и пахом, глажу по затылку и плечам, лишь бы он не останавливался.       — Ваня…       Он загнанно дышит и постанывает, опускает меня и прижимает к себе.       — Я… сейчас умру… — задыхаюсь, стискивая в кулаке его теплые волосы.       Еще пара движений под сбившийся ритм сердца.       Поджимаю губы, глуша стон, и задираю голову к потолку.       Бьюсь у него в руках как ненормальный.       Ну же. Ну. Прямо сейчас.       — Вань…       Он проводит губами по моему потному горлу, и меня наконец накрывает. Обхватив его шею, обессиленно утыкаюсь Ване в плечо и горячо спускаю в трусы.       Не чувствую почти, что глажу его рукой, которую Ваня снова устраивает у себя в ширинке.       Что целую его в шею, слушая, как мое имя гудит у него в горле.       Он дрожит. Сжимает пальцы поверх моих и сильно двигает бедрами. А после замирает и ведет плечами, прижимаясь частящей на шее жилкой к моим губам.       От Ваниного сытого выдоха меня будто накрывает второй волной.       Мы целуемся, пока не перестает дубасить о стенку стиральная машина в углу и не разражается противным писком ее индикатор.       Я все еще как в бреду.       Смотрю в его глаза и чувствую себя пьяным.       — Хочешь, — спрашиваю, зачем-то держась за его капюшон, — слойку с сыром?       — Покурить хочу, — хрипло откликается Ваня, ощупывая мое лицо и всматриваясь в него с таким вниманием, будто у меня там написано что-то охуеть умное. — Есть сигареты?       Владелец постиранного шмотья не спешит за ним.       Я встаю со стиралки на негнущихся ногах и подтягиваю джинсы. Вожусь целую вечность.       Ощущение, будто вот-вот накроет осознание того, что случилось, и я поймаю забористую панику.       И что-то внутри тревожно сжимается в ожидании, но…       Но Ваня разворачивается, натянув куртку, взъерошенный, красный и такой же невменяемый. Тянет меня за карман к себе и бормочет:       — Ты не простынешь?       — В смысле?       — Ты потный весь.       — Ты тоже! — Я два пальца сую под ворот его толстовки. Пиздец он там. Как печка.       И ничего не случается.       Пол подо мной не раскрывается и не затягивает меня в бездну.       Я просто немного не в себе. Мы оба какие-то убитые в нулину. Быть может, тем, что дерьмовый день кончается слишком классно, чтобы в это поверить.       Никем не застуканные, мы выходим из комнаты, выключая за собой свет.       Плетемся обратно на лестничную клетку.       Я достаю свою пачку из кармана и смотрю на Ванин силуэт в темноте. Вижу нормально только его серые светлые глаза, внимательно уставившиеся в ответ.       И что дальше?       Что будет дальше?..       — Давай пока, — предлагает Ваня тихо, протягивая руку и вытаскивая из пачки одну сигарету, — просто продлим эти двадцать минут?       Нам как будто обоим это надо.       Я не могу так много сказать ему с наскока. Не уверен даже, что хоть когда-то смогу.       Но терять это ощущение.       Ебаное спокойствие.       Я не хочу.       Хочу стоять рядом с ним.       Потный на сквозняке.       Думать о том, когда настанет подходящий момент нажаловаться на мокрые трусы. Просто быть таким Лео, которому он может запустить руку в карман в поисках зажигалки, достать оттуда попутно свисток и сунуть в рот, чтобы не мешался.       — Окей, — говорю, соглашаясь. Это не страшнее, чем в первый раз. Мне это нужно сейчас. И это нужно ему. — Но ты сжуешь, блядь, свою слойку с сыром.