А если я с тобой

      Заснуть бы.       Все-таки завтра важный день.       Не потому, что формально, если только на цифры возраста смотреть, я с некоторыми однокурсниками разминусь на два года. С тем же Шишкиным, который всех заебал рассказами, как на совершеннолетие откроет бутылку, купленную в день его появления на свет. Какое там пойло было приобретено предками Шишкина в девяносто девятом и безопасно ли это пить вообще, большой вопрос.       Завтрашний день меня интересует в контексте близящейся сессии.       Последний рывок.       Сдать мелкие долги и допы, убедиться в лояльности преподов и подоткнуть подушку безопасности.       Если Ваня не собирается на зачетку работать, то… настаивать я не буду хотя бы потому, что лезть мне туда запретили.       Но самому мне категорически противопоказано получать хоть одно «хорошо».       Хуже неуда или пересдачи.       Прямо вижу, как мать за столом в новогоднюю ночь расчехлит переживания на тему того, что я не тяну учебу в большом городе.       И доводы ее представляю четко.       Это первая сессия, а дальше сложнее, как же обидно будет потратить полтора года впустую и вылететь в середине второго курса. Ведь от «хорошо» совсем недалеко до «удовлетворительно», и плакала стипендия отличника.       Не говорить же матери, что казенные деньги составляют далеко не основную часть моего бюджета.       За Ваню напряжно.       Ему бы какие угодно бабки не помешали. На что-то он сейчас живет. Может, что-то дедовское продал. Ту же машину. Но это не бесконечный ресурс.       Сука, да за что же мысли именно сейчас, на ночь глядя, плывут в голову сплошным потоком?       И дядя Гриша не сможет выбраться из Москвы.       И Мамушкин у себя на кровати в темноте, когда я почти проваливаюсь в сон, вдруг фыркает на всю комнату, резко меня выдергивая обратно в бодрствование, и ржет.       — Что там такого смешного? — шиплю, переворачиваясь под одеялом к стене.       — Да так, — Мамушкин вообще сарказма в голосе не слышит, похоже. — Долбоеб один своевременные вопросы задает.       — Скажи долбоебу, что я спать пытаюсь, — огрызаюсь с жирным намеком. Ну надо же, Мамушкин откопал в своем лексиконе слово «своевременный». В другой ситуации я бы поинтересовался, в честь чего. Но, да простит меня Илья, у меня совсем нет настроения для разговоров. — Спокойной ночи. Вам обоим.       — Передам… — зловещим тоном обещает Мамушкин.       И наконец затихает.       Что не мешает мне ворочаться целую вечность. Без каких-то конкретных мыслей.       Просто в ебучей тревоге, которая традиционно меня накрывает перед одиннадцатым декабря.       — Лео… — слышу тихий шепот Мамушкина и по нему догадываюсь, что перевалило за полночь.       Ничего не отвечаю и не открываю глаза.       Мамушкин, к его чести, не рискует получить пяткой в нос и не лезет меня «будить» и поздравлять.       Прижимаю ладонь к шее, в очередной раз переворачиваясь под одеялом. Противно горячая. Жилка бьется, будто за мной кто-то гонится.       Вспоминаю, как обнимались на лестничной клетке, и Ваня рукой прикрывал мне шею от сквозняка. Долгий поцелуй, в котором хотелось поставить время на паузу.       Что-то щемит в солнечном сплетении.       Становится теплее, но это не усугубляет липкий жар паники. Скорее смягчает его.       Будто чуть-чуть расслабляется клубок колючей проволоки.       И свист ветра за окном незаметно, очень плавно провожает меня в глубокий сон.       Утром все идет наперекосяк, как только открываю глаза.       Ведь — бинго, бля, — я пропускаю два нормальных будильника.       Чем ближе полноценная зима, тем сильнее в общаге топят. От той адской парилки, которую мы с Мамушкиным успеваем надышать под работающие в полную силу батареи, башка к подъему абсолютно квадратная.       Вскакиваю как ошалевший под трель третьего будильника.       Он у меня последний, контрольный, исключительно в качестве самопроверки, не охуел ли я, чтобы просыпаться к началу первой пары, и сижу ли я уже в аудитории.       После третьего будильника волосы укладывать — непозволительная блажь.       А если хочешь явиться на пару БЖД с опозданием не больше, чем в двадцать минут, то зубы чистишь на толчке, параллельно натягивая штаны.       — Ифья! — не выпуская зубную щетку изо рта, высовываюсь из туалета и швыряю в сторону холма под одеялом расческу, которой только что воспользовался. — Профпали! ИЛЬЯ!       Холм недовольно шевелится.       Сонный голос Ильи с паузами сообщает:       — Проспал тот, кто к первой… С днюхой, кстати… Доброе утро…       — Фука!       На рубашке остаются пятна зубной пасты.       Похуй. Сверху толстовку. Волосы под капюшон.       Куртку застегиваю на лестнице.       На вылете из общаги, уже проскочив турникет, тянусь за телефоном во внутреннее отделение сумки… и понимаю, что оставил его на зарядке на тумбочке.       Без телефона как без рук.       Но без еще одного посещения БЖД я не сдам зачет автоматом, а преподша точно встанет в позу, если опоздание перевалит за полчаса. В мои планы не входит тянуть билет по непрофильной дисциплине.       Ладно, забегу за телефоном в обеденный перерыв.       Кто мне там напишет-то? Поздравление от родителей срочно прочитать надо, что ли? Ване можно и от руки настрочить на клочке бумаги.       Продолжаю бежать к знаниям, выдыхая в потрескивающий от мороза воздух облака пара.       Но это же мой день, верно?       Фонарь на углу учебного корпуса не горит, я не замечаю в утренней темени полоску прокатанного под снегом льда и смачно наворачиваюсь прямо перед крыльцом.       — Блядь!       Секунду просто лежу, растянувшись на ступенях, и оцениваю ситуацию.       Сердце колотится как бешеное.       Но ничего не сломал, вроде.       И даже ничего не болит.       Повезло, что под коленом, которое чуть не познакомилось со ступенькой, оказалась слетевшая с плеча сумка. А само падение смягчил сугроб, который дворник предусмотрительно соскреб к краю лестницы.       — Не убился? — доносится подозрительно знакомый голос сверху.       Да быть того не может.       Он к первой паре встал? Оказался здесь и сейчас специально, чтобы застать меня валяющимся в сугробе?       Да мироздание буквально с рыданиями молит меня вернуться в общагу, закрыться на замок на весь остаток дня и подпереть дверь Ильей с внутренней стороны.       — Не дождешься, — цежу, осторожно поднимаясь из сугроба.       Кашин хмыкает и сует обратно в карман ладонь, которую мне, оказывается, предлагал.       — А че, должен ждать? — уточняет он прохладно, прикладываясь к сигарете.       Ну да. Он тут просто курит. Никакого злого умысла.       А к первой паре встал, пусть и с опозданием, потому что… сессия на носу, как и у всех смертных, включая меня.       Кашин пропустил столько занятий, что, если сейчас лицо не покажет, преподы банально его не узнают на зачетах и экзах.       Поменьше надо параноить.       Просто все так несвоевременно происходит, что я валяюсь. Причем буквально, ага. По сугробам на лестницах.       — Кто же тебя знает, — говорю, пока от снега кое-как отряхиваюсь моментально задубевшими пальцами. — Все, я пошел.       — Постой…       Останавливаюсь на третьей ступеньке.       Медленно разворачиваюсь, хотя очень не хочу смотреть Кашину в глаза.       Под такой тон. Задумчивый, намекающий на серьезный вопрос, который зреет где-то под шапкой черных кудрей, потому что обычная шапка, видимо, для лохов.       Кашин тушит сигарету и воровато оглядывается по сторонам.       Вокруг ни души.       Холодно. Снег начинает мелкими, плотными шариками крупы сыпать с темного неба. Бьется об очищенные ступени со смешным звуком, напоминающим лопающийся попкорн.       Кашин смотрит на меня исподлобья.       Как же его этот взгляд меняет.       Угол освещения или искры неоправданной надежды в карих глазах. Но он сейчас не тот Кашин, который хватает за локти и раскидывается «гнидами».       Вряд ли он этого добивается. Но когда смотрю на него такого, мне кошмарно неловко.       Жалость испытываю. Как к брошенному котенку.       И вину, ведь как будто бы я его и выкинул за шкирку на мороз.       Прости? Что на мне твои поиски не закончатся. Все не так легко, Вить.       Все вообще пиздец как сложно.       — Тебе же… — Кашин очень тщательно отбирает слова, щурясь не то от яркого света фонаря над входом, не то от снега, дробью бьющего по лицу, — нравится с другим человеком… время проводить, да?       «У тебя кто-то есть?» в переводе с завуалированного на русский.       Точнее Кашин не выразится.       Переминаюсь с ноги на ногу. Не знаю, какой ответ ударит по нему меньше. Тот, где я с ним не хочу, потому что сохну по другому? Тот, где я конкретно с ним не хочу, потому что он какой-то не такой?       Тот еще гнида временами.       Но я не лучше.       Я не лучше вообще никого.       — Да, — выбираю за пять секунд молчания. — Прости?.. — слово с убийственно горьким привкусом. — Я не должен был это…       — Ага, — тускло перебивает Кашин, отворачивается и достает еще одну сигарету. Его бормотание почти не слышно сквозь ветер: — Не должен был, это точно…       Поднимаюсь по лестнице, чувствуя на плечах тяжесть его обиды.       Потому что это шах и мат, а не вопрос.       Не существует ответа, после которого тебе скажут «Фух! А я-то думал». Что «Да», что «Нет» ощущается дерьмово, просто… я попытался выбрать меньшее из зол. И никаких бонусов к настроению за то, что это меньшее из зол оказалось правдой.       БЖДшница не останавливает меня, когда осторожно захожу в аудиторию и, жестом спросив, можно ли, пробираюсь за парту на галерке.       Продолжает вещать, но ее недовольный взгляд царапает, как наждачка.       — Кнутов, головной убор, — озвучивает она причину недовольства, когда уже думаю, что посижу тихо, не отсвечивая, и просто с мыслями соберусь.       Черт.       Ушел в себя.       Даже не подумал.       Все выворачивают шеи назад. Как назло, сегодня на БЖД аншлаг. Нужно же преподше напоследок заглянуть в рот. Яблоку негде упасть в первых рядах и середине.       Понимаю, что одногруппникам глубоко насрано, что у меня с внешним видом. Но все равно чувствую себя некомфортно, капюшон стягивая с лохматой головы.       — Извините.       БЖДшница, удовлетворенно кивнув, продолжает надиктовывать параграф. Одногруппники возвращаются к писанине, тут же теряя ко мне интерес.       Кашин заходит. Все еще без головного убора, чтобы привлекать внимание преподши.       Выясняется, что Бубенцов, занявший собой почти целую парту, держал место для него.       Понимаю, что дыхание задержал, испугавшись, что Кашин попрется на галерку, когда от моего судорожного выдоха чуть не слетает с парты листок зевающего рядом Рудина.       Но нет, конечно. В мою сторону Кашин намеренно избегает смотреть. Быстро поворачивается спиной и садится, не успеваю разглядеть выражение его лица. Будто от этого легче бы стало.       Паршиво.       Покурить хочется, в чем пришлось себе отказать в целях экономии времени.       Я оглядываю затылки сидящих впереди однокурсников, три раза бестолковые круги наворачиваю взглядом возле Кашина, Бубенцова и Складчикова. Ищу и ищу под нервное подергивание в груди, словно эта потеря приближает меня к ебаному концу света.       Его нигде нет.       Ваня не пришел на первую пару.       Почему? Складчиков на месте. Он бы его разбудил, если бы тот проспал, нет?..       А я и спросить нормально не могу: телефон валяется в общаге.       Мне уже не до БЖД.       Даже по мелочи не записываю, тупо сижу, уперев кончик ручки в тетрадь, и сверлю затылок Складчикова пристальным взглядом. Написать ему, что ли, записку?.. Уже отрываю уголок листа, но тут же его комкаю. Бубенцов, Кашин и Складчиков на троих одну парту делят, Кашин сидит впритирку по правую руку от Женька. Если заглянет от любопытства в записку и увидит «Где Ваня?», в какую, бля, сторону он, интересно, подумает?       После нашего-то разговора на крыльце.       Неудачное утро, чтобы гадать, что способен выкинуть Кашин на эмоциях, если сложит дважды два.       Но я точно не настолько сошел с ума, чтобы с нихуя, банально потому, что не могу ровно высидеть пару, подставлять под эту неизвестность и Ваню, и себя. И далеко не в самом ясном состоянии ума, чтобы придумать формулировку, которую поймет только Складчиков.       Боже.       Как же. Тянется. Время.       Жалею, что надел толстовку не на голое тело. И что это не большая Дымовская, которую пришлось вернуть, наигравшись, а плотная удавка размер в размер, натянутая сверху рубашки.       Потею как мразь.       Все раздражает. Вплоть до мерзкого скрипа, который издает разболтанный пластиковый корпус ручки Рудина, упорно пишущего конспект.       Считаю секунды.       Бред, конечно. Но ощущение, что температура в аудитории накаляется, потому что сама она сужается в площади. И противоположная стена, ползущая к галерке, вот-вот вкатает в пол и преподшу, и первые ряды парт.       В висках стреляет.       В четвертый раз хриплым от пересохшего горла шепотом спрашиваю, сколько времени, и умудряюсь довести до состояния тихого бешенства даже спокойного, вечно в балансе эмоций, как гири по десять граммов на чашах точнейших весов, Рудина.       — Терпи, — взрывается Рудин на пятый и со скрипом отодвигает стул к краю парты. — Четыре минуты еще. Заколебал. Часы купи!       Эти четыре минуты тянутся, как четыре круга ада Данте.       Я считаю мысленно, специально делая паузы между секундами длиннее, чем они есть, чтобы не ошибиться в расчетах. Уже на низком старте приподнимаюсь, задницу отрывая от стула, чтобы вскочить, как только преподша захлопнет учебник. Но она решает вдруг задержать нас в конце и отобрать драгоценное время перерыва, чтобы озвучить, кто придет к ней на зачет.       Господи, да не легче ли список автоматчиков назвать, ну правда?       Там же всего только Шишкин, староста, Авдеев, Складчиков и я.       Но БЖДшница явно упивается видом сонных лиц, на которых наивная надежда, разбиваясь о суровую реальность, быстро сменяется кислятиной разочарования.       А… Б… Г… Д… Дымов… З… К… Кашин…       В списке нашей группы все население планеты.       Готов внаглую, не спросив разрешения, которое все равно не получу, вылететь из аудитории и за дерзость тянуть билет вместе с остальными.       Лишь бы глотнуть свежего холодного воздуха из коридора.       …Ш… Ю… Я… Яблочкина… Яшин…       Все!       — Остальные — автомат, — объявляет БЖДшница, захлопнув ежедневник. — Зачетки можно передать со старостой.       В аудитории поднимается шум сборов и выдвигаемых стульев. Перемахиваю прямо через парту под обалдевшим взглядом Рудина и ныряю в проход прежде, чем из-за широкой спины Бубенцова туда выберется Кашин.       Бормочу третье за день извинение, врезаясь плечом в Авдеева.       Толкаю дверь и вываливаюсь в коридор, делая сразу несколько судорожных вдохов.       Грудная клетка не разжимается.       Что-то мешает продышаться.       Бегу, привязав куртку за рукава к ремню сумки, по лестнице на первый этаж, а потом — к выходу.       Последствия падения на крыльце с запозданием дают знать о себе неприятной пульсацией боли в колене. Джинсы все еще влажные от втертого и растаявшего снега, хотя сидел я на галерке и ближе всех к батарее.       Цепляю взглядом большие электронные часы в холле.       Пять минут осталось от перерыва. Но нас ждет потоковая лекция, а Дарья Матановна, к счастью, не сразу пускает листки посещаемости по рядам, и у меня будет возможность без последствий протиснуться в середину через боковую дверь.       Быстрее.       Еще быстрее.       Уже собираюсь отвязать куртку и накинуть на ходу.       — Эй! Куда?       Это мне свистнули вдогонку, так что аж охранник у турникета скривился от эха, промчавшегося по пустому холлу?       Мне.       Потому что голос знакомый.       Нужный сейчас настолько, что я подумать не успеваю, а уже резко разворачиваюсь и бегом несусь не то за ним, отступающим в сторону ближайшего туалета, не то на него.       — Где… — произношу, задыхаясь, и вцепляюсь в полы его распахнутой куртки, как только за нами захлопывается дверь, — ты… был?..       — В общаге. — Ваня отцепляет мои пальцы и несильно отталкивает меня за плечи в сторону раковины.       Делаю шаг назад, покачнувшись.       Как будто теряю ступеньку под ногой.       Что я сделать успел? Не в целом, а сейчас, что он отпихивает меня, не позволяя подойти ближе?       Ваня взглядом указывает на единственную закрытую кабинку.       Блядь.       Голова все еще не работает. Я не додумался проверить, одни ли мы вообще.       — А. Окей… — говорю первое, что приходит на ум, сглатывая мимолетное послевкусие страха.       Я уже подумал… впрочем, неважно.       В дальней кабинке шумит смытая вода.       Ваня достает телефон и прислоняется к краю раковины. Уставившись в экран, спрашивает небрежно, когда незнакомый чувак покидает кабинку и, даже руки не помыв, плетется на выход:       — А твой телефон где?       — В общаге забыл.       — Ясно…       Ваня сует телефон в карман куртки.       Стоит двери захлопнуться за пацаном, он резко подходит и обхватывает ладонями мое лицо.       Вздрагиваю. Руки у него ледяные по сравнению с моими горящими щеками.       — Ты чего? — спрашивает Ваня серьезно, глядя в глаза. С какими-то озабоченными нотами в голосе. — А? Ты чего такой?       — Какой? — уточняю, взявшись за его запястья.       Подержаться за него нужно.       — Это ты мне скажи, — откликается Ваня без тени улыбки. — Все нормально?       — Нет, — выдыхаю честно.       И мне не плевать, если кто-то зайдет.       Но если я сейчас этого не получу, то точно ебнусь.       Делаю шаг навстречу и просто висну на нем, пряча лицо где-то в воротнике его толстовки. На нем еще осталось немного холода с улицы.       Сердце Вани стучит часто, но не быстрее моего.       — Лео… — Он дотрагивается до моих волос, грубовато поглаживая.       Может, хочет предупредить, что обниматься в универском туалете — идиотская затея.       Но вместо этого вторую руку устраивает у меня на пояснице и, вздохнув, просто прижимает к себе покрепче.       — Лео… — произносит мне в макушку. По голосу слышу, что бесится. — Прекрати. Че случилось-то?       — Я просто ненавижу этот день, — бормочу ему в горло, зажмурившись. Еще несколько секунд. Пожалуйста. Мне хватит малости. Постоять вот так и тупо перевести дух. — Ненавижу. Быстрее бы он прошел.       Ваня молчит.       Его пальцы замирают в моих волосах, прежде чем продолжить перебирать пряди.       Как же приятно, блин.       — Хочешь, вернемся в общагу? — спрашивает серьезно.       — Нет, на пары надо…       «И тебе тоже не мешает», — чуть не говорю вслух, но вовремя прикусываю язык.       В этот раз я первым от него отскакиваю, услышав шаги за дверью.       Я захожу в кабинку и разворачиваюсь.       Мы с Ваней коротко переглядываемся.       Желание затянуть его вместе с собой становится на мгновение почти нестерпимым, но… но я сдохну, если мы будем сосаться над толчком.       А мы будем.       — Напишу Илье, чтобы захватил твой телефон, — успевает сказать Ваня, по взгляду моему, кажется, прочитав, что присоединяться не стоит. — Давай отвечай мне, ок? На парах.       В туалет заходят сразу двое, судя по разговору про зачеты, и я, кивнув, захлопываю дверь кабинки у Вани перед носом.       Вдох.       Медленный выдох.       Скорее бы наступило двенадцатое, а?