А если я с тобой

      Я не сплю.       Просто в дреме какой-то последние полчаса.       Все еще мысленно на лестничной площадке. Где мы стояли, пока не кончились горящие окна. Ваня только-только добил последнее, придумав за ним мужика с большой мохнатой собакой. Я сказал ему «Блин, на тоненького сыграли. Фантазии прямо ровно хватило». И тут же, как я это спизданул, этажом выше загорелось еще одно окно.       Как мы заржали!       «Это заблокированный уровень. Маны недостаточно», — посмеявшись, сжалился Ваня.       Постояли еще.       Я курил.       Ване хватило ума предложить откусить от пирога в середине, раз с собой нет ножа. Мне хватило ума поверить, что я с этим справлюсь, и оставить в мягкой верхушке отпечаток своего лица.       Пошли отмывать мне подбородок и щеки и резать пирог нормально — и остались в комнате насовсем.       Съели по два мятых куска.       Валялись на моей застеленной кровати.       Слушали музыку в наушниках в полной темноте.       Опытным путем выяснили, что если кто-то из вас обоих не сбрил нахер щетину накануне, раздражение вокруг рта уже после пяти минут поцелуев сложно описать цензурными словами.       «Бля-а… тайм-аут… — я чуть с головой не нырнул под воротник его толстовки, в которую переоделся сразу, как мы поднялись в комнату. Вернее, уже моей толстовки. — Или ты меня зарежешь».       «Пф-ф. Ладно… Погоди», — Ваня встал, обулся и съебался в коридор.       Нет, я догадался, куда он пошел.       Но все равно заржал как ненормальный, когда он вернулся спустя несколько минут и упал рядом, источая оглушительный запах пены для бритья.       «Серьезно?» — умирая от накатывающего смеха, я нащупал в темноте его лицо и потрогал над верхней губой.       «Сюда иди», — со смешком огрызнулся Ваня, подмял меня под себя и облизал мне весь рот.       Я с ним абсолютно счет времени потерял.       Не касался ни разу экрана телефона, чтобы не разбивать уютную, густую темноту.       Еще что-то примерно понимал по песням, когда их количество не перевалило за первый десяток. А дальше мне стало похуй на счет.       «Можно вопрос?» — пробормотал Ваня мне в затылок.       Мы быстро просекли, что если боком ляжем, а я прижмусь спиной к его груди, на кровати останется больше места — и ему не придется одну ногу спускать на пол и, отталкиваясь, чтобы не сползти вниз, давить меня к стене.       «М?»       Я бы напрягся, спроси он нечто подобное еще пару часов назад.       Но после целого дня сплошного загруза и нервов у меня не хватало сил на тяжелые прогнозы. Туча, обещанная в расплату за все хорошее, застыла где-то на горизонте событий, не отдаляясь, но пока и не приближаясь.       Вечер плавно перетекал в ночь, обещая штиль и ноль осадков.       И я чувствовал почему-то, что конкретно сегодня Ване тоже не до зонта.       Поэтому переспросил, когда он затих:       «Ну?»       «Чего утром-то психовал?» — его теплое дыхание прокатилось по шее.       Там же невесомо коснулись, поглаживая, его пальцы.       Сука. Ваня научился нажимать на нужные кнопки.       В жизни не поверил бы, что подлые мувы с шеей абсолютно случайны.       «Мне девятнадцать, — выпалил я, устав выносить мозг себе одному, натянул капюшон и прижал руками, но это не избавило меня от мурашек, — исполнилось. Сегодня».       «И? — Ваня зевнул, прикусил капюшон и оттянул его с моего лба. — Мне весной тоже будет. И че?»       «Тебе, — понятия не имею, какого хрена я удивился. Я же знал. Ну, эта информация где-то в голове хранилась как само собой разумеющееся, но почему-то я на ней не заострял такого внимания. Ване бы мамаша не дала смотать в отдельный дом. Продавать что-то из унаследованного от деда. И сейчас бы без лишних слов и звонков с угрозами, заявив, что она опекун, приперлась бы к Ване домой и без последствий заселила бы туда жильцов. А завуч, которой на все было насрать, кроме дел, где надо было возмущаться и наводить шороху, в конце одиннадцатого обязательно бы вынюхала, что Ваня один живет, возмутилась и навела шороху, — восемнадцать исполнилось в прошлом году?»       «В этом, — напомнил Ваня и снова зевнул. — Ты считаешь по учебным. А не по календарным. — Сука. Он так заразительно зевал, и главное, как ни в чем не бывало. Как будто не повернул прямо сейчас пару шестеренок у меня в голове. — Ага».       «А как так получилось?» — прицепился я.       «Тебе объяснить, — ехидно уточнил Ваня, щипнув меня за бок под задравшейся толстовкой, что я чуть кубарем не скатился, взвившись и выругавшись, на пол, — как люди детей делают? Или тебе нужно знать, как сделали конкретно меня?.. — Он задрожал от смеха. — Бля, если ты сейчас скажешь, что знаешь тайну своего зачатия — и ее все должны знать, я скину тебя с кровати».       «Нет, но надо посчитать», — и я бы реально начал.       Только все это внезапно показалось такой, мать его, смехотворной и ненужной херней. Зачем? Вот просто зачем? Что изменилось бы от знания, во сколько и почему именно тогда его отдали в школу?       Почему заеб на возрасте не отпустил меня до сих пор?       И я все еще как будто в холодном поту стоял с кульком конфет на пороге класса, который давно было пора покинуть, и молился, чтобы мой день рождения как можно скорее прошел?       В этом году я не хотел, чтобы одиннадцатое декабря кончалось.       «Нет, не надо, — прыснул Ваня. — Тебе заняться больше нечем?»       «А чем, извини, мне надо заняться?» — спросил я чисто его подразнить.       «Смотри, — Ваня потянул меня за плечо, уложив на спину, наклонился и медленно, очень нежно поцеловал. Сердце застучало чаще. У него получилось сделать это как-то особенно, несмотря на то, что последние пару часов мы только и делали, что сосались с перерывами на пиздеж. Ваня шепнул насмешливо: — Да глаза-то закрой…»       «Ты смотреть сказал», — напомнил я с улыбкой и получил еще один поцелуй. На этот раз реально зажмурившись и позволив ему выбросить арифметику из моей головы.       «Зануда».       На репите крутится теперь на уме.       Все хорошее, что он принес с собой в пакете, не зная, что там не только толстовка и лимонный пирог. Мой первый по-настоящему нормальный день рождения, который теперь безумно жаль отпускать во вчера.       И я дремлю, свернувшись в какой-то одновременно удобной и не очень позе, накрытый его тяжелой рукой.       Слышу сквозь сон, что в дверном замке тихо проворачивается ключ.       Нет сил открыть глаза.       И даже пошевелиться и выскользнуть из-под Ваниной руки.       Хотя я понимаю, что это Илья пришел. Его кроссовки глухо ударились о коврик перед дверью, который я лично выцыганил у коменданта, и ремень моего чехла с гитарой вжикнул по рукаву его дутой куртки.       «Тш», — шелестом звучит над ухом.       Ваня отталкивается локтем от матраса и так же осторожно перебирается через меня, чтобы встать с кровати.       Илья что-то говорит ему шепотом в другом конце комнаты. Ваня отвечает.       Ни слова нормально не разбираю, то ли «Полетели, крошка», то ли «Подмети кошку», какая-то упоротая дичь, на которой я окончательно проваливаюсь в сон.       Просыпаюсь посреди ночи, когда Илья уже лежит под одеялом, отвернувшись к стене, судя по силуэту в кромешной темноте.       В сомнамбулическом состоянии доползаю до туалета переодеться и отключаюсь обратно сразу же по возвращении в кровать.       Утром произошедшее накануне показалось бы приятным сном в компенсацию убитой нервной системе.       Если бы не свернутая серая толстовка, на которой я уснул, пахнущая стиральным порошком, пылью с батареи и Ваней, обнимавшим меня вчера ночью. И не остатки лимонного пирога, которые охуительно бодрый для раннего утра Илья жует, сидя в одних труханах на нашем письменном столе.       — Фто? — спрашивает он, разбрызгивая вокруг тьму крошек. Мой глаз начинает подергиваться. — Я голофный…       О, как же хочется выесть ему мозг точными координатами совка и веника, за которые Илья не брался уже хрен знает сколько! И вдогонку прессануть замечанием, что корзину я ему организовал не для того, чтобы он мог прятать там грязное белье и притворяться, будто его больше не существует.       Серьезно, Илья исправно выполняет свою часть обязанностей только перед приходом ненаглядной Люськи. Мечтаю с ней познакомиться. Приседать вдвоем на оба уха Ильи будет куда эффективнее.       Хочу вроде, но… настроение не то.       И язык не поворачивается.       Тем более после того, что Илья устроил вчера. Для меня. Специально. Ни по какому другому поводу.       Я уже успел представить помноженные на пять ужасы общажной вписки вроде той, на которую приперся больным. Грохот колонок, толпу, топот, пролитую алкашку.       Но все оказалось так спокойно.       По-душевному, что ли.       Мы пели под гитару. В настолки играли. Илья купил мне торт и воткнул в него свечку с цифрой три («Остальные разобрали, прикинь. Ну ты дуй-дуй. Желание все равно сбудется, отвечаю».) Было неплохо. Я бы даже сказал, машстроевские кореша Ильи оказались при ближнем контакте не тем быдлом, которым я привык их считать.       Вообще-то, помимо сахарной комы, которую Илья обеспечит себе, закусив накануне половиной торта и сейчас — тремя кусками пирога, он заслужил, наверное, не только отсрочку санитарного дня?       — Спасибо, — подумав, говорю и встаю с кровати, — за вчерашний день, Илья…       Я вовремя принимаю вертикальное положение.       Потому что мне приходится тотчас бежать хлопать Илью по спине. Крошки пирога идут у него, походу, даже через нос и разлетаются от громогласного кашля по всей комнате.       — Предупреждай в следующий раз! — жалуется Илья, смаргивая слезы с ресниц и вытирая сопли кулаком, пока я матерю его и ползаю с веником по полу.       — О чем? — огрызаюсь и пихаю его краем совка в свешенную со стола ногу. — Внимание, сейчас прозвучат слова благодарности, блядь?!       — Да!       Я все жду, когда он что-то спросит.       Наверное, они есть.       Вопросы в его голове.       В моей бы были точно.       Но Илья ни слова не говорит про Ваню. Только, видите ли, про то, что нехорошо бить людей совком по ногам.       Мы впервые за неделю выходим вместе к первой паре.       Илья прется в учебный корпус, а я подтормаживаю у турникета в общаге и проверяю, захватил ли с собой телефон. И раз в руки взял, набираю, совершенно не задумываясь, его номер, хотя обычно так не делаю.       В смысле, мы не звоним друг другу.       Зачем, если есть переписка?       Сонный голос в трубке тянет:       — Але-е…       — Ты не идешь?.. — спрашиваю без «Доброго утра».       Неловко.       Я его разбудил, походу. Еще сейчас буду доебываться с этикетными формальностями, ага.       Ваня тяжело вздыхает.       Судя по шороху, отстраняет телефон от уха и смотрит на время.       Снова вздыхает уже в трубку:       — Мне ж к третьей…       Бля. Точно, физра.       Я оделся на нее в джинсы с начесом и убогий колючий свитер под куртку. Но совершенно забыл про автоматы, доставшиеся участникам матча по баскетболу.       Даже не знаю теперь, что более уныло. Две пары без его компании, или то, что это две пары обещанных лыж в лесопарке.       — Прости, — говорю, ногой упираясь в перекладину турникета и покусывая губу. Ну не звать же его погулять на свежем воздухе с утра пораньше и смотреть на мои потуги прорубить лыжню для местных бабок.       — За что?       Грудь покалывает. И это никак не связано со свитером, скорее с мыслями, в которые я отчаянно глубоко проваливаюсь, чуть не ляпнув сдуру «За все?».       — Что разбудил, — отвечаю хрипло. — Потом встретимся.       — Ок… — от шороха его одеяла выть хочется. Мне бы туда сейчас. В тепло. Без ебучего свитера. — Я те кофе потом возьму, хочешь?       — Хочу.       — Пожри только нормально. Кашу в столовке.       — Зачем?..       — Блин, Лео, не беси, — фыркает Ваня и протяжно зевает. — Давай. Я посплю еще.       Стоял бы так и дальше в дурацкой тревожной прострации, звонок сбросив.       Если бы сердобольный охранник в окошке сбоку, решив, наверное, что я забыл карточку-пропуск, сам не открыл турникет.       Пролетаю через него, спасибо, что ноги успевая переставить.       И пока плетусь на физру в утренней темени, вытирая брови перчаткой от застревающих в них холодных липких снежинок, думаю… не могу не думать.       А что теперь будет дальше?..       Наши двадцать минут давно вышли на безлимитный тариф.       Но мы же не можем вечно притворяться, что прошлого, которого мы не касаемся в разговорах, вовсе не существовало?       Что не было меня, который гадил ему с учебой и не думал, не представлял, что этот человек перестанет быть мне чужим. Неважным. Безликим.       Что не было случайно-неслучайного разговора в аптеке, который открыл мне глаза на настоящую Ванину жизнь. На то, чего он хочет. Чего боится. На то, что он умеет не только больно пихать плечом в школьном коридоре и говорить «Куда прешь?».       Что он не похож на напыщенных петухов из его дворовой компании, а его таланты это не просто способ дешевого быстрого понта и игрушка-безделушка, которая станет ненужной, как только за нее перестанут ставить оценки. Это его ключи, и он реально собирается вставить их в нужные замки.       Что в нем есть что-то пиздец какое чистое.       И что ему оказаться подальше от Залупы, быть может, гораздо важнее, чем мне.       Прикинуться, что ли, будто он не влез нечаянно туда, куда я пускать его не планировал?       Все так быстро, крепко запуталось. С каждым днем мне все сложнее было остановиться и сказать ему, что я… поступал с ним ужасно.       Делал то, чего он не заслуживал.       Я каждый день так просыпался.       Только весна была и меня душило по утрам запахами сирени, под которой он однажды меня поцеловал.       Плелся в школу как оглушенный.       И чувствовал себя ничтожным, гадким слабаком.       Потому что слов не мог таких подобрать. Потому что промолчал раз, другой — и стало бессовестно поздно. Сказать человеку, что я бы ни за что не сделал то, что сделал, если бы…       Знал, что влюблюсь в него.       И что это, мое оправдание?       — Кнутов, — приветствует меня физрук на пороге раздевалки нетерпеливым кивком. — Давай быстрее. Пора уже!       А теперь действительно пора.       Мне нужно что-то сказать ему.       То, что не сказал в августе.       Не сказал в сентябре.       Что было бы, пожалуй, неважно.       Если бы я хотел поставить точку.       Но я хочу на репит.