А если я с тобой

      Собираюсь на учебу. Кручусь по комнате в одних трусах, решая, хули делать с оторвавшейся пуговицей джинсов, и переписываюсь с Баранниковым.       Глеб: Хахаха жиробас))       Спасибо, брат, от души.       Вы: Да я даже застегнуть их не успел       Глеб: Пизди больше) ты когда тренил в последний раз?       Он тут же хвастается.       Глеб: Я каждый день с утра на твоей шведской стеночьке       Вы: чк, чн…       Глеб: Че? Ты тлф уронил?       Глеб: Подтягиваешься хотя бы?       Вы: Я весь семестр на физре потел, заебал)       Поднимаю глаза на Складчикова, который тянет ко мне руки. Вопросительно качаю головой. Он подходит и молча забирает у меня джинсы. Возвращается к столу и достает из выдвижного ящика круглую коробку из-под печенья с иголками и нитками.       А, вон оно что.       — Спасиб, Жень.       — Не за что.       Баранников вдруг резко меняет тему.       Глеб: Носикову встретил прикинь       И не думал прикидывать.       Но как спецом.       Только решил, что пора перестать тянуть кота за яйца и подумать о прошлом, и оно тут же полезло через все щели.       Я про Носикову не вспоминал с тех пор, как она стала бывшей.       Разве что в связке с Лео.       Смешно.       Но не так давно я на полном серьезе думал, что Носикова была одной из причин. Не исключал, что Лео хотел ее.       В качестве трофея, злой шутки или потому, что я в него втрескался, а он — в нее.       Не, ну а чо? Классика ебучая.       Комедия в захолустном антураже на полупидорский лад.       Вот Баранников пишет, и я вспоминаю, почему вообще решил, что Лео положил глаз на Носикову.       Просто весной, уже после всего, он постоянно за ней таскался. Я видел их обоих на автобусной остановке. Как они разговаривали на повышенных тонах. По школьным коридорам Лео бегал за Носиковой хвостом и постоянно предлагал, почти умолял, отойти и что-то обсудить наедине.       Вы: И?       Глеб: Такааая краля. С новым хахалем. Тачку переобувать приезжали, проверить по мелочи       Вы: Че за тачка?       Глеб: Серьезно?       Вы: Что?       Глеб: Ты про тачку спрашиваешь??       Вы: Ну да       Глеб: …       Глеб: Мазда. Чувак не местный       Вы: Само собой       Одна ночь во дворе, где семья Носиковой живет, — и к утру мазда бы стояла на кирпичах. Если бы вообще осталась там, где ее парканули.       Может, они проездом были, навещали семью Носиковой. А у Глеба в сервисе заманчивый ценник.       Глеб: Она спрашивала о тебе.       Глеб: Я ниче не сказал особо. Что учишься далеко.       Глеб: Хочешь знать, что она?       Вы: Нет       Глеб: Пиздец ты нелюбопытный. Она и про Кнутова спрашивала.       Если бы только Баранников знал, как заблуждается. Меня насквозь гребаное любопытство прожигает. Просто не от Носиковой я ответов жду. Не от нее.       Вы: О чем конкретно?       Глеб: Где он       Вы: А ты что сказал?       Глеб: Ого. И тут он начал задавать вопросы…       Чувствую, как Баранников напрягается. Напрягаюсь тоже.       Он знает, что мы в один универ поступали.       Только у меня в сентябре так зудело закрыться от всей произошедшей хуйни, что я спизданул Глебу, что бюджетники, платники и целевики учатся в разных группах.       Типа, Лео на расстоянии всегда. Ходит на пары в другой корпус и практически не попадается мне на глаза.       Я тогда не заглядывал далеко вперед.       Не думал, что по моему пиздежу в микрозайм ради двух месяцев спокойствия однажды накапают нихуевые проценты. В виде необходимости сказать Глебу «Слушай, такое дело. Мы с Пряней вроде как снова собираемся замутить».       Представляю его реакцию. В красках.       Глеб: Сказал что не слежу.       Глеб: Она покивала и привет тебе передавала.       Вы: Окей.       Баранников, когда ему надо, умеет на уши приседать.       Но, к счастью, не фанат этой темы.       Разговор безболезненно съезжает в сторону.       Обсуждаем плюсы и минусы мазды, как будто кому-то из нас обоих она по карману.       Потом к Глебу заезжает клиент. Он обещает вечером сфоткать уличный фонарь с датчиком движения, который прикрутил мне над крыльцом, и выходит из сети.       Но вопросы из башки на выход не торопятся.       Вчера в темноте его комнаты все казалось если не легким, то нормальным. По плечу. Преодолимым.       Тупо собраться и заговорить.       Хули сейчас-то кроет? Я проспался и масштабы вижу реальнее?       Прикидываю, сколько нарывов потребуется вскрыть наживую.       И нихуя это не легко.       Меня, сука, еще не ответы даже грузят, а уже то, что их надо услышать.       — Вот. Готово.       Поднимаю глаза от давно погасшего экрана телефона.       Лицо у Складчикова озабоченное. Прям как когда он говорит, что у бабушки по телефону был прихворавший голос, как бы это ни переводилось с языка параноиков.       Джинсы мне протягивает с пришитой на место пуговицей.       И долго он так с вытянутой рукой стоит?       — Спасибо. — Блин, крепко пришил. Я бы сказал, намертво. По сравнению с тем, какими я их купил. — Жень, а Жень, — спрашиваю, натягивая джинсы, — а ты где так научился?       — У дедушки, — звучит в ответ внезапное. Складчиков задумчиво смотрит в потолок. Отвлекается, вроде бы забывая на полпути, в чем меня подозревал. В чем-то, что я не хочу обсуждать два раза, а потому коплю на один. — Он технологом швейного производства работал. А по выходным мастерил кукол и шил для них костюмы. С ним даже этнографический музей сотрудничал, он несколько экспонатов по народной тематике им сделал… Хобби у него такое было. Я тебя свожу как-нибудь, если хочешь. У них до сих пор стоит витрина с дедовскими куклами. С табличкой именной! — Складчиков переводит взгляд обратно на меня и улыбается, аж светится от гордости. — Хороший был мужик.       — Отличный, — подтверждаю, еще раз попробовав на прочность наследие таланта по мужской линии Складчиковых.       Почему бы и нет? Меня вот дед тоже не только гвозди ровно учил приколачивать. Но и стирать душевую штору чаще, чем раз в год, и шмотки гладить.       — Дергать не надо, — советует Складчиков насмешливо, возвращаясь к столу. — А то и тебя шить научу.       Хотелось бы знать, когда это и за какие заслуги физрук успел Складчикову нарисовать автомат, раз он сидит, в ус не дуя, перед ноутом с открытым проектом для программиста.       Но это мне вроде бы даже на руку.       Выхожу с большим запасом до конца второй пары.       Времени вагон.       По крайней мере я так думаю, пока не приходит сообщение.       Пряня: Я в раздевалке.       Пряня: Один.       Чо угодно можно представить.       Наш разговор. Все вопросы, которые не дают покоя. Тягомотное молчание.       Но я почему-то представляю, какое лицо у него было, когда он спустя десять секунд размышлений написал вдогонку «Один». Кирпичом лицо, сто пудов. Даже учитывая, что его никто не видит. Чтобы не дай бог его стены не заподозрили в том, что он там себе сверху этого «Один» надумал.       Хуй знает.       Может, мне чуть легче.       Что я наверняка парюсь не один.       Покупаю ему кофе в автомате, прохожу по пустой части этажа и поднимаюсь по лестнице к раздевалке.       Толкаю дверь плечом, держа стакан в руке.       Лео сидит на скамейке под крючками для верхней одежды. Красный и насквозь мокрый, хоть его выжимай. Волосы липнут ко лбу и ушам.       Рядом валяются неряшливой кучей его куртка и свитер.       Футболку, судя по тому, что она мятая-перемятая, он реально пытался отжать.       — Больше… — Лео поднимает на меня темно-серые глаза в каком-то полуобморочном состоянии, — …никого не было… Никого! Остальные… слились… будут… сдавать нормативы… — Он делает глубокий шумный вдох через нос, трагически закатывая глаза и затылком упираясь в стенку. И у меня язык чет не поворачивается спросить, чем его «автомат» легче сдачи нормативов в зале. Я просто подхожу и молча ему в руку сую стакан. Отпив, Лео продолжает возмущенным хриплым шепотом: — Сука… В лесу никого. Только мы с физруком… шуруем на лыжах… я по пути присмотрел… пару сугробов…       — Для физрука? — спрашиваю, еле сдержав смешок.       — Для себя! — Лео прикладывается к стакану и делает несколько жадных глотков. Хорошо хоть, из универского автомата льется не крутой кипяток. Так, теплая жижа с запахом кофейных зерен. Лео ставит стакан рядом и жалуется вдруг: — Я не могу встать…       Мне так смешно, что я вообще без понятия, как мне сил хватает сохранить спокойное ебало.       Тяну его за руки и помогаю подняться в вертикальное положение.       — Я весь потный, — добавляет Лео с досадой, и тут я уже не выдерживаю и ржу.       — Тебя помыть?       — Нет. — Лео смотрит на мою расстегнутую куртку, на свою мятую футболку, потом смущенно — на мои губы, — но…       А. Дошло.       Шаркаем ножкой типа.       «Простите, не при параде».       — Вань… — выдыхает он, но не сопротивляется и тут же обнимает меня рукой за плечи, когда наклоняюсь к нему и целую в обветренные губы со вкусом соленого кофе.       Его пальцы мягко зарываются в волосы на моем затылке.       Прижимаю к себе Лео теснее.       Горячий, что чувствую даже сквозь толстовку. Тяжелый, потому что уставший и виснет на мне, еле-еле отталкиваясь носками кроссовок от пола, чтобы на цыпочки встать.       Хочу этого.       Снова, мать твою, и снова.       Остановиться в каком-то хорошем моменте.       И не касаться того, что вне этого пузыря.       Вот было бы классно, наверное, никогда из него не вылезать. Но это же так не работает, да?.. Нам же придется его проткнуть.       Лео облизывает губы и отворачивается к скамейке.       Стягивает промокшую футболку, комкает и вытирается единственным сухим рукавом.       Смотрю на его лопатки.       На две родинки прямо под левой.       Тянет дотронуться пальцами.       Сглатываю здоровый ком в горле.       Это так тупо.       И стремно.       Но мне не приходит ничего другого на ум.       Адекватного приглашения попиздеть о том и о сем.       Есть только то, что утром всплыло в сообщениях Баранникова.       — Глеб говорит, Носикову видел вчера.       Лео застывает.       После долгой паузы, что я пялюсь в его затылок, а Лео — в стену, он бросает футболку на скамейку и подбирает серую толстовку.       Медленно встряхивает и натягивает на голое тело.       — И? — спрашивает дрогнувшим голосом, не спеша оборачиваться.       — Ты с ней после меня мутил?       Я просто воду трогаю, ногу в нее опуская по щиколотку.       Не рискую забежать по пояс.       Просто трогаю, и все в теле, нахуй, от холода судорогой сводит. Пока он о чем-то думает и молчит.       — Бля… — выдыхает наконец свистяще сквозь зубы. Поворачивается ко мне лицом. Обжегшись о мои глаза, опускает взгляд ниже и левее. Мускул на его резко побледневшем лице напряженно дергается. — С нее начнем?..       Спрашивает почти заискивающе, будто надеется, что я отмахнусь и скажу «Нет, забей».       Не стану пиздеть — так и хочется.       Воздух царапает ноздри.       В груди больно дергает. Буквально на уровне инстинкта самосохранения требует захлопнуть варежку и прикинуться, что не начинал.       Но я уже.       Лео то ли на лице у меня читает.       То ли тоже боится.       Больше того, что не сможет со второй попытки зайти в воду. Чем того, что там его ждет нихуя не безопасная мель и не плавный спуск к глубине.       — Обещай, — предупреждает Лео вкрадчиво, вытирая ладони о большой сквозной карман толстовки, — что не будешь психовать.       Мне не нравится.       Но я говорю так легко, как будто реально готов поручиться за полное собственное спокойствие:       — С чего вдруг?       — Обещай, — настаивает Лео, серьезно хмуря густые брови, — что просто вот не будешь сразу завод…       — Окей.       — Нет. Правда нет. — Лео смотрит мне прямо в глаза. Подвисает. Ему будто то ли жарко, то ли просто хуево физически. Да я, если честно, тоже наизнанку. Потому что он сказал не заводиться, но было поздно уже в тот момент, когда я задал вопрос. — Не мутил! И не собирался. Почему ты… — он краснеет неровными пятнами явно не из-за долгой физухи на улице, — так подумал?..       — О чем-то же вы, — напоминаю сквозь зубы, — перетирали потом.       Гребаный стыд.       Что я вообще говорю об этом вслух.       Как будто поехал башкой.       И меня заботит не все остальное, а в первую очередь, что у него могли быть чувства к Носиковой.       Да, заботит.       В числе всего прочего.       — О тебе, — откликается Лео. Тихо, осторожно. Не спуская с меня глаз. И тут же, явно опасаясь, что я рот первым открою и перебью ход его мысли, говорит быстро и почти без пауз: — Я хотел тебе объяснить все темы по информатике и математике, которые ты из-за меня пропустил. Но ты бы меня не пустил на порог дома. Хотел попросить ходить в школу — но ты бы тогда вообще не стал там появляться до экзаменов. Я все варианты пробовать пытался, чтобы что-то исправить…       — Исправить? — перебиваю его хриплым пустым эхом.       Я уже забыл, как ебет по нервам, когда не пытаешься отстраниться и не смотреть назад, не перебирать по фактам и дням, не пропускать через себя.       — Да. Исправить.       Лео не знает, куда деть руки, то за карман хватаясь, то за шнурки капюшона.       Но продолжает смотреть мне в глаза, будто это последнее вообще, что его держит прямо и на ногах. Не дает стечь на скамейку, в которую он уперся, попятившись и вряд ли заметив.       — Я Носикову, — продолжает Лео быстрее и быстрее, торопясь со словами, со смыслом, — просил тогда, чтобы она к тебе зашла. Передала учебники. Тетради. Поговорила с тобой. Ее бы, может, ты не прогнал. А она не хотела. Ни в какую. Я ей… — Лео признается сдавленно, — заплатить пытался.       — Ты чем вообще думал? — огрызаюсь, не выдержав.       Сука, так в стиле Лео. Я ебал.       Заплатить Носиковой, чтобы она меня в школу вытащила. Че сразу не завучу?       — Да не знаю я! — в тон мне огрызается Лео и беспомощно разводит руками. — Вариантов не было. Кого мне просить было? Глеба? — Он бормочет куда-то в стенку, дрожащими, как от тремора, пальцами касаясь переносицы: — Ну вот. Ты психуешь. Ты всегда психуешь, когда я начинаю про учеб…       — Да я психую из-за всего! — я даже не повышаю голос, но уши закладывает и горло саднит не слабее, чем если бы я орал на него как бешеный. — Это хуйня, ты понимаешь? Все, что случилось. Что ты сделал. — Обвожу раздевалку взглядом. Задыхаюсь. Не могу. Мне мало пространства, мало моральных сил. — Это одна… большая…       — Я знаю, — то, как он это произносит.       Убито совсем.       Может, меня отпускает от тяжести его тона.       Как будто он тысячу раз повторял это про себя и ему тошно. Повторять в тысячу первый.       Жить с этим.       — Я знаю, — цедит Лео, теперь обращаясь к полу. — Знаю, что лучше было тебе сказать еще там, в аптеке. Что это я. — Он говорит неразборчиво, едва размыкая губы: — Но я не сказал. И потом не сказал. Чтобы тебя не добить после см… — Он запинается. О, да мы оба чувствуем, какое слово ему не стоит упоминать прямо сейчас. Лео продолжает, зажмурившись, злым, отрывистым тоном, звучащим как все, что я чувствую: — Потому что тогда бы... мне с тобой стало нельзя? — вопрос задевает что-то внутри, где поглубже, но Лео так тараторит, что я не успеваю как следует ни за что ухватиться: — И ты потом только начал немного смеяться. Я в курсе, что надо было до того, как тебе кто-то другой скажет. И я уже нифига не добавлю и не объясню, что собирался там что-то исправить. И ты себе представить не можешь, как… как, блядь, мне жаль, что я тебе в жизнь привел такого долбоеба. Вот о чем я думал.       Тишина в раздевалке оглушительно громкая.       Давит на барабанные перепонки.       Я хотел?       И я получил.       Спустя целую вечность молчания Лео открывает рот. Слов там немало, я уже понял.       Но перебиваю, не вслушиваясь:       — Все.       — Все? — переспрашивает он сипло, уставившись на меня испуганно.       Затаив дыхание.       Мне не легче.       Разве что самую малость.       Что меня по-прежнему парит, что именно он может надумать за каждой из трех букв в максимально коротком слове.       — На сейчас… все, — пытаюсь сглотнуть боль в горле.       Морщусь и устало маню его рукой.       Лео делает несколько недоверчивых шагов навстречу.       Невесомо, будто не понимает, можно или нельзя, упирается ладонями мне в грудь и деревенеет, когда я его обнимаю.       Для опоры?       Для того, чтобы сердце в нем заглушить после встряски, наверное.       Да тупо надо мне.       Без объяснения причин.       — Не сразу, — повторяю на выдохе в его влажные волосы, закрывая глаза. — Не все и сразу. Дай… переварить.       — Хорошо, — откликается он.       Отмирая, прижимается щекой к моему горлу и шумно сглатывает.       Бля, Лео.