А если я с тобой

      Ходить бы вокруг него на цыпочках.       Быть осторожным, аккуратным — и просто сделать, как он просил. Не лезть со всем и сразу, даже если очень хочется. Позволить ему переварить то, что было сказано во вторник в раздевалке, и не торопить. Банально потерпеть.       Хорошее было бы решение, а?       Ваня буксовал с продолжением разговора. Ясно дал понять, что все ок, просто не надо пытаться за один раз загрузить его оперативную память информацией длиной в целый год.       Но если бы я раньше знал, насколько легче дышится, когда все это вслух ему говоришь.       Ваню бесило, что я его тороплю.       Меня бесило, что он меня останавливает.       «Ну я же просил по-человечески, — повторял он, а я в башке уложить не мог, почему он резко успокоился после единственного разговора и убрал те миллион вопросов, которые я мог бы накидать, в долгий ящик? — Куда ты, бля, опаздываешь? У тебя карета в тыкву превратится?»       «Я боюсь, — не выдержал и высказал я, — что ты меня неправильно поймешь».       «Я дебил, по-твоему?»       «Нет, но…»       «Ну конечно, всегда есть какое-то “но”! — фыркнул Ваня. — Слушай, — поделился он с таким вздохом, что я сполна прочувствовал, как тяжело ему давалось то, что он назвал в один из наших споров словом мусолить, — мне пока хватило главного. Что ты пожалел об этой херне еще раньше, чем я думал. У нас, — он особенно подчеркнул тоном это слово, — все ок, Лео. Но будет не ок, если ты продолжишь доебываться до меня с деталями. Не навсегда. Просто пока я не хочу мусолить. Можно?»       «Можно…» — сказал я, проглотив возражения.       Но бля!       Не успокоился. На нервах был, потому что хотел, сказав «а», сказать тысячу «б». И вместо того, чтобы быть потише и аккуратнее с ним, не контролировать его мысли, ведь он прямо об этом попросил, я… не специально, конечно, после уже как-то заметил. Но стал вести себя максимально противно.       Сам себя задрал до трясучки, не то что Ваню.       Ничего, сука, наверное, удивительного, что к пятнице мы жутко посрались.       Я психанул и наорал на него на ровном месте. Ваня так хлопнул мне дверью на выходе, что с нее отлетел крючок для сумки. Хорошо, дело было днем сразу после пар и в соседних двух комнатах никто не подслушивал. Судя по тому, что Илья, обожающий при случае попиздеть с жильцами обеих, как самая дотошная подъездная бабка, у которой все контакты сохранены на пожарный случай, после не принес мне ни одной охуительной истории.       А то я не помню, какими конкретно словами разбрасывался.       В сердитую молчанку с Ваней играли выходные напролет.       Горыныч перед сессией освободил нас от субботней и воскресной репетиций концерта.       Складчиков уехал к бабушке.       И вместо того, чтобы воспользоваться последним шансом перед Новым годом, когда мы реально могли бы остаться наедине, закрыться на замок и даже… не знаю, переночевать вдвоем? Мы с Ваней торчали по разным комнатам.       Заебись, блядь.       Я надеялся, Ваня там у себя времени даром не тратил и без моих ценных советов, которые мне бы все равно посоветовали засунуть в жопу, готовился к зачетам, по которым не получил автоматы.       То есть ко всем.       Я-то быстро обнаружил, что заняться мне по учебе больше нечем.       Где-то в пятницу на следующей неделе маячила только проверка семестрового проекта у программиста. Разумеется, уже полностью готового к сдаче.       Заказы клиентов-должников я доковырял еще в субботу утром.       Хотел растянуть на подольше, но так ссал разгружать мозг и освобождать там угол для беспокойства, что… поработал без остановки три-четыре часа — и остался, просто позже, без средств отвлечения один на один с тихой паникой.       Мы давно с Ваней не молчали.       Вот так.       По полной программе.       Я привык, что в любой, по сути, момент мог без предупреждения постучать к нему. Предложить покурить. Пообедать. Банально скинуть ему ничего не значащий мем и посмотреть по «)» или эмодзи, насколько он Ваню рассмешил.       Мне необязательно было пользоваться такой возможностью.       Достаточно было знать, что я могу.       Он ответит. Все ок.       Все у нас ок.       В пределах возможной нормы.       А тут ничего.       Тишина.       И он не пишет, и я не пишу.       Свой пятничный концерт по заявкам до жесткого дискомфорта в животе стыдно вспоминать. Что уж говорить про идею за него извиниться.       Субботу кое-как переживаю.       В воскресенье сижу на кровати, почти не меняя позы, и в одном наушнике слушаю музыку.       Илья рубится в шутер, судя по кошмарным звукам пальбы и матов его тиммейтов. В перерывах поглядывает на меня поверх ноутбука.       Видимо, задается вопросом, хер ли я бегаю из комнаты исключительно покурить и возвращаюсь… быстрее обычного.       — Нда, — резюмирует он часам к трем дня и интересуется с намеком: — Я зря Люсю позвал, да?..       — Нет! — меня как ветром с кровати сдувает. Начинаю собираться и натягивать джинсы, активно создавая вид, что тупо завис и забыл про неотложные дела. — Не зря! Мне как раз уходить надо…       — Лео, — Илья скептически вздыхает.       — Правда!       Не знаю, что меня больше пугает.       Что он начнет спрашивать, все ли у меня нормально «с этим твоим одногруппником». Или что я испорчу выходные не только себе, но и ему.       Илья провожает меня полным подозрения взглядом. Когда я одеваюсь, накидываю на плечо ремень гитарного чехла, на голову — капюшон толстовки, а под него сую телефон, типа, звоню и жду ответа.       Выхожу в коридор и тут же убираю телефон в карман куртки.       Плетусь к лестнице.       Притормаживаю у его закрытой двери.       Стою минуту. Две.       Чувствую себя глупо до невозможности.       Толку прислушиваться к каждому шороху, который на деле оказывается шумом радиатора под коридорным окном? Или я жду, что Ваня выйдет куда-нибудь прямо сейчас, мы столкнемся нос к носу — и мне будет легче завязать разговор и прощупать почву?       Эй, я просто хотел узнать… каков наш статус?       Еще одну минуту бестолково проторчав у закрытой двери, слышу, как за соседней кто-то быстро и громко начинает скрести по полу у порога, обуваясь на улицу.       Приходится сигануть на лестницу.       Не горю желанием пересекаться с Лукиной.       Выхожу из общаги и делаю большой крюк вокруг учебного корпуса, шаркая реагентом под подошвами.       Покрытые коркой льда ветки деревьев звенят на ветру. С сугробов в лицо, которое и так щиплет от холода, мощными порывами летит снежная крошка.       Погодка супер.       Жилы дубеют на втором круге.       Не продержавшись долго, выхожу с территории и сажусь в первый попавшийся автобус, не посмотрев на номер.       Тут хотя бы тепло.       Устраиваюсь на одиночном сиденье в хвосте, закрывшись между гитарным чехлом и окном. Не решаюсь касаться запотевшего стекла рукавом. Представляю, сколько заразы на него надышали.       Смотрю на мир снаружи сквозь мутное, в испарине, окно.       Свербит в груди.       Еду незнамо куда.       На конечной остановке пассажиры вываливают из автобуса, но какой-то мужик, сидящий через проход, все еще задумчиво смотрит вдаль, будто тоже без цели катается, думая о том, как бы ему научиться язык за зубами держать… и я остаюсь вместе с ним.       Еду в обратную сторону по тому же маршруту.       Уже знакомому.       Знаю, куда приеду — и где повернем обратно.       Хоть какая-то определенность.       — Привет студентам! — отвечает голос дяди Гриши после десятка гудков. Блин. Я уже забыть успел, трубку к уху приложив, что набрал его. Но голос у него бодрый, веселый. Он как будто рад был увидеть мое имя на экране телефона, и я совсем не жалею, что позвонил без повода. — Почувствовал? Я как раз о тебе думал.       Приятно, когда о тебе думают.       Я чуть ли не улыбаюсь.       — Привет. — Жую корку на нижней губе. Спрашиваю осторожно: — Как дела?       — Помаленьку. — У Гриши что-то шуршит на фоне. Упаковка из-под его любимого шоколада, наверное. Надо будет не забыть закупиться подарками. Матери, отцу. И Грише. Гриша же приедет к нам первого января! Я не забыл, но оно как-то на второй план отошло, а сейчас хватаюсь за эту мысль, как за спасительную соломинку. Там, на горизонте, есть что-то хорошее. — Кое-что закрываем, чтобы в новый год уйти без долгов. В общем, скучно, чего рассказывать? Работаем. Лучше ты расскажи, как жизнь?       Выкладываю Грише про сессию.       Физрука с его гребаными лыжами.       Подготовку к концерту.       — Привезешь с собой гитару? — спрашивает вдруг Гриша.       — Надо? — я не думал, если честно.       Ни про чемодан, ни про то, что возьму с собой.       Если не считать подарки.       У меня в последние дни если мысли сворачивали в сторону дома, то я думал про Ваню.       Про то, что билеты у нас на разные числа. Я выяснил.       У него на ночь тридцатого.       У меня на утро тридцать первого.       И что это жопа.       Было бы круче ехать вдвоем. В одном купе.       Но…       Внутри все тревожно сжимается.       И снова эта мысль точит мозг.       А мы вообще планируем ехать вместе?       — Ну я думал, — говорит Гриша, — ты мне сыграешь свой рок-н-ролл… Лео, ау? Ты тут?       — Да, да, прости… — включаюсь в разговор, хотя воздух в горле шалит.       Не хочу без Вани ехать.       В смысле, я в любом случае приеду на вокзал в соло и загружусь в поезд без него.       Но имею в виду… в целом.       С верой в то, что мы там встретимся. Что нам обоим это надо.       Так странно.       Было куда легче себе пиздеть.       Что я жду Нового года, чтобы он от меня отстал.       Тяжелее, больнее в триста раз. Понимать, что ни-ху-я.       Я вне себя от мысли, что все так и кончится.       Тем же молчанием, что и в сентябре, только уже без возможности заново себе наврать.       Оно, в груди глубоко, больше не закроется.       Вывороченное наизнанку.       И ужасно болит.       — Я сыграю… — говорю в трубку сипло. — Возьму…       — Лео, что случилось? — тон у Гриши становится серьезнее. — Проблемы с преподами?       — Нет. — Без понятия, зачем ему надо это слышать. Мне просто, наверное, надо сказать вслух хоть кому-то. Если боязно сказать Илье, потому что попытается решить это за меня. За ручку привести куда надо. Он умеет. Если страшно до жести, что я к Ване приду… а ему уже нафиг не надо от меня ничего слышать. Наелся. Меня просили не кормить, а я проигнорировал. Поэтому я говорю Грише то, что могу выложить: — Я с другом просто… поссорился.       «Другом?» — чисто по привычке жду этот вопрос и удивленный смех.       Но нет.       Это что-то из маминого арсенала.       — Ты дров наломал или он? — спрашивает Гриша.       Илью я называю соседом.       Других, если речь случайно заходит, по фамилии.       Мне кажется, Гриша достаточно внимательный собеседник, чтобы разницу уловить. При этом, к счастью, никакому нормальному человеку в голову сходу не упадет, что с ним вдруг начнут говорить про особого друга мужского пола.       Да и Гриша слишком тактичный. Не завалит он, конечно, вопросами, что это за друг, о котором он слышит впервые.       У него всегда по делу.       В самую суть проблемы.       Без ненужных деталей.       Прямо как у… блядь, у меня каждая мысль будет сводиться к Ване? Я не успокоюсь?       — Оба? — привираю.       Сам по собственному тону слышу, как убедительно это звучит.       Гриша ржет.       — Та-а-ак, — тянет он, — все понятно. Кнутовы — птицы гордые.       — Да них… нифига! — возмущаюсь. — Я… я…       Головка от хуя.       Ну и как это со стороны, по-моему, выглядит?       Реально же не могу подойти и ртом своим сказать, что вытерся о его просьбу ногами, накричал и теперь катаюсь в автобусе, жуя свои страхи, и жду, что он подойдет ко мне первым.       Скажет, что все нормально.       — Да, ты прав, я говно, — сдаюсь, упираясь лбом в жесткий гитарный чехол.       — Ну, этого я не говорил, — напоминает Гриша. Судя по тону, он доволен. Он почему-то всегда доволен, когда я прошу у него совета. Пусть даже не прямо. — Но если хочешь знать, что думаю…       — Что? — уточняю, хотя догадываюсь примерно, каков будет ответ.       Вот-вот остановка возле универа.       И я думаю, стоит выйти и перестать кататься по злоебучему кругу жалости к себе.       — Сам извиняться не люблю, — говорит Гриша. — И никогда этого не делаю. Но когда мне сложно словом «Прости», я просто… приезжаю. И провожу с ним время. Показываю, что не плевать. Хотя бы что-то, да?       — Не страшно?       Глупый вопрос.       Но он не смеется.       — Страшно. — Гриша снова шуршит шоколадной оберткой. — Но жизнь вообще небезопасная штука.       — Понял, — говорю. — Думаю. Размышляю.       — Ты у меня эту фразу подрезал? — веселится Гриша.       — Не исключено!       Мы еще немного говорим, пока автобус едет к универу, про мамины новогодние салаты. Про билет на мой поезд и то, успеет ли Гриша приехать к тому моменту, как мама объявит остатки оливье залежалыми и спишет в мусорку.       Попрощавшись с Гришей, выхожу на улицу.       Шарф, влажный оттого, что я в него надышал, моментально остывает и деревенеет на морозе.       Аж теряюсь.       Не сразу понимаю, что переходить через дорогу не надо. Автобус круг сделал по маршруту и подъехал к той же остановке, на которой я в него сел.       Прусь обратно в общагу, разминая затекшие ноги.       Прикладываю пропуск к турникету.       Поднимаюсь по лестнице.       Не думаю, пока не оказываюсь на нашем этаже.       Здесь в октябре Ваня подрался с бывшим Лукиной. Здесь с ней обжимался, когда я мимо проходил, быстрее перебирая ногами. И меня тошнило, когда я их видел.       И мы с Ваней взглядами-то друг друга едва касались.       Как незнакомцы.       Я этого хочу?       Обратно?       Стоит шквалу мыслей навалиться на меня с удвоенной силой, делаю бросок отчаяния к его двери.       Я не узнаю, действительно ли он выпрет меня за порог, если не попытаюсь… просто через него переступить.       Мне не все равно.       Мне настолько не все равно, что стучу, как будто бегу к нему, как в укрытие, от погони.       Дверь открывается.       Успеваю взглядом за его спиной зацепить только горящую в темноте зашторенной комнаты где-то над стопкой конспектов настольную лампу.       Смотрю прямо на него.       Сердце как проклятое в груди дубасит.       Лицо у Вани на похере. Губы сжатые.       Знаю.       Чувствую.       Он ничего не скажет.       Но он открыл мне дверь.       Спустя три удара.       — Крючок там, — говорю хрипло, показывая рукой куда-то в сторону нашей с Ильей комнаты, хуея от собственной дерзости, — кто-то отломал. Приделать не хочешь, нет?       Брови Вани чуть поднимаются.       Желваки на лице дергаются, и в серых глазах вспыхивает огонек бешенства.       Он меня придушить мечтает.       Сто процентов.       — Я обещаю, — выпаливаю, собравшись с духом, — что заткнусь и не буду тебя выводить!.. Сегодня?       — Сегодня? — эхом повторяет Ваня.       С его губ слетает что-то вроде нервного смешка.       — Ни про учебу, ни мусолить ничего, — озвучиваю и делаю шажок навстречу. Напрягает, что он не двигается. Стоит, загородив проход. И только смотрит сверху вниз, прищурившись, мне в глаза. — Посижу просто рядом. Можно?..       Он уперто молчит.       Сердце сейчас ребра пробьет, отвечаю.       — Вань, — зову. И слово «Прости», мать его, горькое, и по-прежнему слишком дорогое, мне не по карману. Но я знаю другие. — Я… в пятницу. Был неправ.       Ваня шумно выдыхает, опуская плечи.       На секунду прикрывает глаза.       И тянет меня вдруг к себе, схватив за ремень гитарного чехла.       Ничего не понимаю.       Можно?       Правда?..       Переступаю порог робко, как в первый раз.       Дверь захлопывается.       Меня к ней резко и без разрешения прижимают так, что вдохнуть больно.       — Как же… я долго… — говорит Ваня хрипло, обхватив меня руками и крепко стиснув под распахнутой курткой, — тебя не трогал…