А если я с тобой

      Скрежет, секунда тишины — и такой резкий удар, что сердце подскакивает к горлу от неожиданности.       Тяжело и быстро, без тормозного пути, огромный шмат снега съезжает с крыши и с грохотом разбивается о водосточный желоб.       Жесть.       Думал, декорация луны опять сорвалась.       Причем я один дергаюсь и царапаю палец о гитарный колок.       Остальные слишком заняты спорами о том, нужно ли совсем избавиться от есенинского стиха в репликах ведущего-номер-один, отдать его ведущей-номер-два, выкинуть эти строчки вообще или заменить какими-то другими.       — Да сколько можно? — возмущается Васильев из студсовета, листая сценарий. — На следующей неделе выступать, а мы переделываем и переделываем. Что у нас там?       — «Поет зима — аукает, мохнатый лес баюкает, стозвоном сосняка».       — Только у Тимура «стазвонысасняка» какие-то выходят.       — Так давайте поменяем реплики Тимура и Алины в этом диалоге?       — Нет, по сюжету Тимур зануда, а Алина типа веселая. Здесь поменяем, убьем юмор перебивок. Или что, во всем сценарии их ролями поменять? А учить они когда все заново будут?       — А мы не можем другой стих взять, если у Тимура проблемы со стазвонами?       — Спроси у Кашина, он это писал.       В кругу из стульев, который мы выставили на сцене, бузят и спорят. В ушах звенит.       Понятия не имею, как умудрился отключиться от их радиоволны.       Сижу, пощипываю струны.       В воскресенье возвращаюсь мысленно.       Надо же было глаза закрыть минут на пять, когда он уснул на мне, и очнуться с ним вместе через пару часов. В поту и невменозе от дефолтного звонка Ваниного телефона. «Да?» — Ваня приложил трубку к уху и рывком перекатился к стене. Свободной рукой сначала глаза потер, потом — мою ногу под одеялом. Что ему сказал Глеб, которого я по голосу узнал, я не расслышал. Ваня все равно пробормотал «Потом перезвоню, ок?»       Уже половина девятого была.       Ване пора было проветривать и убираться. А мне — на выход.       Обидно было пиздецки за впустую потраченное время. Не знаю… просто позавчера мы лежали под одним одеялом, и ебнуться можно, как мне смеяться хотелось над тем, что это все вообще оказалось не страшным. Не сложным.       Это взаправду происходило со мной.       Это я был в его кровати голым.       Это меня он целовал, пока я не перестал сумасшедше часто спрашивать себя, могу ли я, скажем, потрогать его задницу?       Да, могу. Он так жестко поцеловал меня, тяжелее задышал и провел пальцами по моей руке, не позволяя ее убрать. «Да. Давай. Продолжай. Круто».       И это чувство… легкости? Свободы какой-то? Будто я мог абсолютно все, что захочу. И даже уломать его чуть позже, если бы мы не уснули. Дать мне попробовать тоже. Пока я без тормозов.       Мочки ушей горячие.       Куда та смелость делась?       Я вспоминаю все, что творил.       И сгореть готов прямо на этом гребаном стуле, кучку пепла оставив в джинсах и серой толстовке.       — Лео.       Твою мать, да я перестану сегодня дергаться?       Чуть не треснул на автомате по ладони Горыныча, которую он положил мне на плечо.       — М? — задираю голову и вопросительно смотрю в его лицо.       Он похож становится на какого-то егеря, когда не бреется. В последнюю неделю густо зарос светло-русой жесткой щетиной. И я не пойму, то ли его ответственность за концерт мучает ночами, учитывая, насколько он идейный, то ли у него труба на личном, но выглядит он… потрепанным?       Горыныч наклоняется ко мне, руками уперевшись в спинку стула, и тихо говорит, пока остальные продолжают спорить о сосняке Есенина:       — Нам бы на сцене целиком прогнать. Где ты поешь. — Смотрит на меня пытливо. — Готов вообще?       — Ага-а, — тяну кисло.       — Точно?       — Ага-а.       Не готов я никогда для таких вещей. Ненавижу генеральные.       Но на Горыныче и так слишком много висит. Чтобы накидывать ему проблем в виде «А этот номер мы репетировать не будем, потому что наш гитарист стесняется». С удовольствием вернулся бы в прошлое и вбил прежнему Лео в голову, что подставлять людей — хуево.       Он бы поверил мне на слово?       Что игра свеч не стоит.       Можно прекрасно обойтись теорией и не осваивать этот урок на практике.       Поверь тому Лео, которого тошнит при мысли, что он снова станет причиной полной хуйни.        — Отлично, — Горыныч отталкивается от спинки стула и выпрямляется. — После прогона с ведущими тогда. — Он обращается сразу ко всем: — Где Алина с Тимуром?       — Обещали подойти к шести, — отвечает Васильев, посмотрев в телефон.       — А Кашин где? — спрашивает Горыныч сквозь зубы недовольно.       — Я тут!       Кашин реально как из ниоткуда выпрыгивает. Быстро взлетает по боковой лестнице на сцену, на бегу выпутываясь из куртки, и плюхается на освобожденный стул между Васильевым и кем-то из ответственных за сценарий.       В черных кудрях еще не все снежинки растаяли.       Охренеть. Не то, что на улице метет будь здоров, походу.       Просто Горыныч на прошлой неделе, бахнув энергетика, чуть ли не матом орал на него по телефону за пропуск пятой репетиции подряд. Я думал, если честно — и не я один, судя по задумчивому взгляду Складчикова, — что Кашина поперли из подготовки к концерту.       Без вопросов, он нехило вложился в сценарий.       Но потом просто забил и перестал ходить. Учитывая, сколько правок с тех пор внесли в материал, он стал мало похож на исходник.       — Что я пропустил? Стих меняем? — Кашин в мою сторону не смотрит. Хватает у Васильева сценарий и шарит в брошенной к ногам сумке в поисках ручки. — Есть идеи. Сейчас.       — И где ты был? — напускается на него Васильев.       На зачете он был.       По впишке.       И что-то у меня очко сжимается. «К» находится после «Д» в списке фамилий. Если Кашин раньше него пришел, почему Ваня до сих пор не освободился? Не справился с первым билетом, и впишник предложил тянуть второй?       Стараюсь не нагнетать.       Ваня готовился.       Сам сказал, я не настаивал.       Вот надо мне пороть горячку из-за алфавитного, блядь, списка?       — Ладно, ладно, — Горыныч между тем машет Васильеву рукой, чтобы приостановил бомбежку. Смотрит на макушку Кашина, который быстро чиркает в сценарии, и произносит тихо, не очень довольно, и все же с каким-то облегчением: — Пришел уже. Все.       Васильев не успокаивается, но, по крайней мере, вслух больше ничего в сторону Кашина не говорит.       Скоро Алина с Тимуром приходят.       Аж на час раньше, чем обещали, и Горыныч предлагает убрать стулья со сцены и прогнать реплики ведущих.       Устраиваюсь в пятом ряду на местах для зрителей.       — Вот здесь «Серебро, огни и блестки…» и дальше четверостишие, — говорит негромко Кашин, забежав к Горынычу во второй ряд и сунув ему сценарий. — Вместо Есенина.       Горыныч вчитывается. Выражения его лица не вижу отсюда. Кивает и начинает листать весь сценарий.       Кашин переминается с ноги на ногу рядом.       Ему как будто смертельно неловко.       Мне бы, наверное, тоже было, пропусти я пять репетиций. Откуда только узнал заранее, что надо будет менять стихи?       — Садись, — прохладно говорит Горыныч, не отрываясь от чтения.       Резко опускаю взгляд на лист с текстом песни, который замусолил до состояния туалетной бумаги уже. Потому что Кашин осматривается по сторонам, прежде чем принять предложение.       Не-не-не, я не подслушиваю.       Меня здесь нет.       Я в домике.       В домике тихой, блядь, паники. Там же, где меня можно найти двадцать четыре на семь.       Когда в следующий раз осторожно палю, сам не понимая, почему вдруг это стало так интересно — какие-то они оба на претензии, что ли, или я просто стараюсь отговорить себя от затеи написать Ване, — они сидят, повернутые ко мне затылками.       Кашин нервно мотает курчавую прядь на палец.       Стыдно? Что всех бросил?       У третьего и четвертого курса, насколько знаю, вся сессия, и зачетная, и экзаменационная, сдвинута за Новый год. Поэтому в актовом зале помимо перваков и второкурсников, кто с автоматами или уже отстрелялся на сегодняшних зачетах, почти все старшаки, задействованные в концерте. Но Ромы с АТПП нет.       И Вани еще нет.       Поэтому Алина и Тимур стараются со сцены, напрягая голос. Пока без микрофонов.       — Еще раз пропадешь, я это так же просто не спущу, — доносится до меня вдруг тихое замечание Горыныча, когда я уже почти полностью сосредотачиваюсь на песне.       Ебать.       Горыныч вдруг отвлекся от репетиции, чего с ним не бывает примерно… никогда?       Так странно, что мне в моменте не до текста.       — Я отвечал, — откликается Кашин сдавленно.       Не хочу подслушивать.       Но это нереально. Говорят шепотом, но мне из пятого ряда это чуть ли не громче бодрого голоса Алины со сцены.       Сука, как бы отсюда выползти незаметно?       — Я про репетиции сейчас, — отрезает Горыныч.       — А. Ага…       Больше они ничего не говорят.       Я дергаюсь в третий раз за час.       И голову вжимаю в плечи, когда меня за мочку трогают холодными пальцами.       Оборачиваюсь и пялюсь возмущенно на Ваню, который не останавливается позади моего кресла, а проходит мимо, типа, через шестой ряд удобнее было срезать, чтобы перед сценой не мельтешить и не отвлекать Алину и Тимура. Но я успеваю заметить его ухмылку.       Вот же…       Хочу следом подорваться, бросив гитару.       Вцепиться в капюшон его куртки, полный снега. В идеале — накинуть ему на голову. Нормальный? Напугал!       Но конечно, больше хочу знать про зачет.       Но я ни за что.       Не полезу доебываться.       Все. Не с первого, но со второго раза понял.       Он сам.       Это не поле для моего контроля. В башке у себя я могу хоть трижды на панике его отчислить с неудами. Но… нет, на него свои страхи я сваливать не буду.       Ваня доходит до ямы и возится с микрофонами, не снимая куртку. Наклоняется к столу и как будто бы что-то печатает.       Телефон в моем кармане вибрирует.       Достаю и выдыхаю, увидев свежее уведомление на экране.       Внчк: Сдал. За кофе сходишь?       Все остальные мысли на скорости покидают голову.       Несусь, гитару оставив в чехле, на выход из актового зала. Ноги пружинят, я дебильно подпрыгиваю на бегу, как будто сам что-то сдал сложное, хотя в жизни еще не тянул ни билета.       Вчера БЖД. Сегодня впишка.       Следующий зачет у Вани в четверг только, а в пятницу нам обоим сдавать программисту семестровый проект. Но там уже доделывать ничего не надо. Ни ему, ни мне.       Он молодец.       Тащит.       Надо будет куда больше напрячься на экзамене по дискретке на следующей неделе, но матан и алгебру нам, о чем вчера сообщил куратор, великодушно поставили после каникул. Будет время расслабиться.       Я вне себя от двух его сданных зачетов. Как чокнутый фанат, любимый футболист которого только что пробил чужие ворота.       В обратную сторону уже не прыгаю, чтобы не расплескать кофе из стаканчиков.       Когда возвращаюсь, Горыныча и Кашина нет в актовом зале. Пропали где-то, а на их местах теперь сидят и слушают ведущих Васильев и наш куратор.       Рома с АТПП тоже успел подтянуться.       И мне все это на руку до невозможности.       Спускаюсь к яме и вместо того, чтобы оставить Ванин стаканчик на столе и вернуться со своим на зрительские места, киваю в сторону.       Ваня кивает в ответ и поднимается из кресла на колесиках.       Хлопает зависшего над монитором Рому по плечу и говорит:       — Я на десять минут.       — Окей, — не оборачиваясь, говорит Рома. И тянет в монитор: — Йо-о-обаный насо-с-с…       — Что? — Ваня хмурится и тормозит.       — Иди, — отмахивается Рома. — Потом осчастливлю…       Ваня делится уже в коридоре за кулисами, забирая у меня один стаканчик:       — Сто пудов что-то полетело.       — Сто пудов… — соглашаюсь, малодушно надеясь, что это что-то не задержит Ваню до позднего вечера за монитором.       — Занято, — хмыкает Ваня, дернув ручку гримерки.       — Пошли, — тяну его за футболку дальше по коридору. — Вот тут…       Дверь склада для декораций оказывается не заперта.       Пахнет резиной и пыльными костюмами, но мне сейчас абсолютнейше насрать.       — Блин, — говорит Ваня, отыскав выключатель. Тусклые лампочки подсвечивают длинные ряды металлических полок, забитых под завязку подписанными коробками и кусками сборных декораций, небрежно замотанными в пупырку. — Тут только на ключ… Погоди.       Ваня отдает мне стаканчик.       Хватает обеими руками какую-то огромную пыльную колонку, видимо, списанную за почтенный возраст, и подтаскивает, напрягшись, к двери.       Смеюсь над тем, как элегантно он нас запер. Пылищи он столько поднимает с колонки и из-за стены, у которой она стояла, что я тут же оглушительно чихаю, чуть не выплеснув на себя весь кофе.       Теперь ржет Ваня.       — Запей, — предлагает, щипнув меня за нос.       Делаю глоток, а потом Ваня забирает оба стаканчика и ставит их на полку. Руки свободны. Мы наедине впервые с воскресенья, не считая ночного выхода покурить на лестничную клетку вчера, и…       И меня ничто не останавливает.       Но Ваня в футболке.       И я замечаю то, чего не заметил вчера.       Он огромный, сука.       Огромный и фиолетовый прямо под левой ключицей. Я как это вообще пропустил?       — Ты, — спрашиваю глухо, подхожу и тяну немного горловину его футболки. Твою мать. Лучше бы не смотрел. Там еще один засос. Мне ужасно, кошмарно стыдно. И я совершенно точно не думал, что целовал с такой силой, — ты так и ходил весь день?..       — Нет, на зачете в рубашке был, — Ваня, судя по тотальному пофигизму, себя в зеркало прекрасно видел. Меня ненадолго отвлекает внезапная новость, что у Вани в шкафу есть рубашка. Он ухмыляется, делая шаг навстречу. — Свои видел?       Ваня вытаскивает перед моей толстовки из-под ремня джинсов, куда я его запихнул по привычке, чтобы корпусом гитары не дергать, и нагло тянет выше.       — Вань! — трескаю его по рукам, буквально чувствуя, как заливаюсь краской.       Я об этом не думал, а надо было, наверное, подумать?       Он ведь реально очень осторожен был с моей шеей и плечами. С тем, что на виду. Так, пятно небольшое под ухом, которое вообще на аллергию похоже.       Зато под толстовкой я пятнистый, как далматинец.       Но он даже слова не сказал, когда я… черт, я же кусался.       Он ведь не мог не подумать, что там останется?       Пиздец.       И главный, пожалуй, в том, что я в курсе, сколько это проходить будет. Особенно с его бледной кожей. Неделю? Полторы?       — В следующий раз… — начинаю, сжав его запястья.       Глаза Вани хитро блестят. Губы чуть изгибаются в улыбке.       Не сразу догоняю, что это… реакция на «следующий раз». И вот я опять.       Задыхаюсь не только от пыли, но и от смущения, валом накатывающего. За воскресенье. За то, что я его пометил.       — Что? — подначивает Ваня, ловко перехватывает мои руки и устраивает у себя на талии. Обнимаю его, а он спрашивает со смешком: — Намордник на тебя надевать?       — Нет, — фыркаю оскорбленно, потому что он… мысли мои прочитал. Только он шутит, а я мыслю серьезно! Огрызаюсь от большого ума: — В следующий раз укушу за задницу!       — Буду ждать, — хрипло, нифига не смутившись, смеется Ваня и обхватывает меня рукой за плечи. Наклоняется к моему лицу, смотрит так, что сердце переходит на учащенный ритм. И просит тихо: — Поцелуй меня.       В горле ком.       Тянусь выше на цыпочках, закрывая глаза, и касаюсь его теплых, мягких губ своими. Под ребрами ноет. Глажу его по спине и медленно-медленно облизываю сначала верхнюю губу, потом нижнюю, как он любит. Ваня закрывает глаза и позволяет мне вести. Язык протолкнуть в его рот и углубить поцелуй.       Обнимаемся посреди пыльного, душного склада.       Он может просить что угодно.       И даже себе не представляет.       Как я хочу, чтобы у него было все.       Ваня гладит меня по подбородку, нехотя отлипая от моих губ.       Берем кофе с полки.       Ваня, не обращая внимания на мои протесты, все-таки садится на эту жуткую пыльную колонку. Опускаюсь, немного поломавшись, на коленку, по которой он похлопывает.       — И так до Нового года, — цежу сквозь зубы, сделав глоток кофе.       — М? — переспрашивает Ваня, запускает руку под мою толстовку и поглаживает пальцами по спине. Мурашки бегут по коже. В воскресенье… он трогал меня везде. И это было даже приятнее, чем поцелуи. — В этом месте поподробнее?       — Мы же… — не говорили об этом прямо. Но думали, верно? Так почему мне так тяжело спросить вслух, как будто я боюсь, что думал один? — Мы же там… ну…       — Лео, — Ваня щелкает меня пальцами по пояснице, похоже, требуя не паниковать.       — Мне же можно будет, — спрашиваю сквозь спазм в горле, — зайти в гости?..       — К родителям?       Не понимаю его вопрос.       Ваня, судя по тому, что пялится на меня, вскинув бровь, не понимает мой.       — В смысле? — наконец не выдерживаю этой дурацкой тишины.       — К кому ты в гости собрался?       — К… тебе? — произношу неуверенно.       Ваня моргает. А потом вдруг прыскает и упирается лбом мне в плечо.       — Лео, — говорит сквозь смех, и до меня наконец доходит, — я думал, мы у меня и поживем после энгэ, епт. — Он отклоняется к двери, тянет меня ближе и укладывает себе на грудь. Спрашивает, как будто бы напрягаясь: — Поживем?       — Да, — произношу, все еще не понимая толком, как это будет. Но звучит слишком классно, чтобы говорить даже «Я подумаю». Такими предложениями не разбрасываются.       — Хорошо.       Только есть одна проблема.       — Глеб знает? — уточняю негромко.       — Пока еще нет.       — Вань…       — Я скажу ему, — отмахивается Ваня. Мне бы легкость его отношения к вопросу. — Не парься.