А если я с тобой

      Принтер тарахтит, выплевывая листы.       Гор о чем-то задумался? На полу уже целая стопка валяется. С такой скоростью печати это минут пять игнора бумаги, летящей мимо лотка прямо на пол.       Когда я захожу, он как раз подбирает упавшее и поправляет ограничитель принтера.       То ли щелчок щеколды слышит, то ли замечает меня боковым зрением.       Потому что оборачивается и, убедившись, что я, а не кто-то другой… тут же продолжает заниматься распечатками. Ровняет стопку, постукивая ею о край стола. Стаскивает с верхней полки несколько пустых папок с файлами-вкладышами и начинает раскладывать в них экземпляры сценария.       Тревога шалит в груди.       Волнуюсь.       Просто глядя на него.       Ему ебать как идут небритость и мятая рубашка с закатанными рукавами. Но меня царапает общая усталость вида. Ненормальная. Не про Гора. Мне есть с чем сравнить: я его после силовых у зала встречал.       На зачет по впишке с половиной выученных билетов идти было не стремно. Хотя я толком и не прочувствовал, как мне повезло вытащить первый. Не о том думал.       А сейчас шаг вперед сделать боюсь.       Тут я ничего не учил.       Без подготовки. Без шпор в кармане.       — Я еще не закончил, — говорит Гор, засовывая очередной лист в файл. С четким, понятным намеком в прохладном тоне. На то, что я могу подождать за дверью. В актовом зале и вообще где угодно, но только не здесь.       — Помочь?.. — спрашиваю, все-таки в сторону шагнув от двери.       Что угодно.       — Уже помог.       Конечно.       Строго по делу, как я требовал от него, но… я отчаянно цепляюсь за нетвердую ноту в голосе Гора. За короткую вспышку раздражения. За то, с каким усердием проталкивает застрявший лист в файл.       За то, что ему не все равно.       Не только на сценарий.       Он не собирается облегчать мне задачу сейчас.       Ведь уже пытался.       Я брежу, наверное, раз думаю, что он оценит. Если конкретно этой сложности… я не испугаюсь так же сильно, как сказать «Окей» и выйти за гребаную дверь.       Оставить его.       Опять убежать и голову закопать в песок.       — Мне без тебя плохо, — не верю, что признаюсь. Тихо, еле-еле, сквозь гигантский ком поперек горла, но добавляю жалкое, будто оно значит больше, чем запоздалое откровение после тонны трусливой брехни: — Очень.       Принтер глохнет, зажевывая лист. Тарахтит, пытаясь его прожевать, и несколько раз пищит, сигнализируя о замятии.       Гор в ту сторону даже не оборачивается.       Смотрит на закрытую папку на столе, постукивает по ней пальцами, словно напряженно вспоминая, что только что делал — и что там дальше в его нескончаемом списке обязанностей.       У меня сердце не на месте от его молчания.       Тереблю мягкий рукав черного свитера, натягивая на пальцы. Воротник на шею давит сильнее. Чувствую себя как вышитый на груди олень с облаком зацензуренных матов возле башки.       Жду, что Гор отзовется.       Даст понять хотя бы, что слышал.       Переспросит или кивнет.       Но ничего не происходит.       Он откладывает первую папку в сторону. Открывает вторую, и кажется, что отказ в разговоре красноречивее некуда.       Только я не могу уйти.       От него — не получается.       Не могу.       Знобит, как от похмелья. Как тем утром, когда я по пути в универ струсил в особенном случае и наивно решил, что поболит и перестанет.       Всегда же проносило, да?       Мне банально жутко от мысли, что это последнее, что Гор разрешит мне сказать ему не по делу, и меня прорывает от отчаяния.       Без цензуры, сплошным потоком, пусть даже он меня заткнет и велит катиться нахуй:       — С тобой болтать по ночам. Звонить. Говорить тебе… все. И слушать. Гулять. Чтобы ты на меня смотрел. Твои духи. К тебе в гости. Трахаться с тобой… Тебя… хочу… постоянно про тебя думаю, постоянно, блядь, Гор, ты мне снишься, мне твой голос мерещится, я с ума схожу… — давит в груди от нехватки воздуха. Щеки горят, пальцы, которыми я по лицу провожу, не чувствуя его абсолютно, дрожат. Я как раздетый, весь на виду. Прокручиваю мысленно слово за словом в гробовой тишине гримерки, что наговорил, и на меня медленно, вязко накатывает осознание. Каким ебнутым я выгляжу. Шепчу сдавленно: — Господи, я это вслух…       Я даже не сразу втыкаю, что Гор спрашивает.       А не я сам себя.       — Страшно было?       Отнимая ладони от лица, откуда-то силы беру взглянуть на него, присевшего на край стола.       Лицо напряженное. Трет костяшкой указательного щетину на подбородке, глядя в сторону. И я опять думаю не о том. Думаю, какая она на ощупь, жесткая или не очень?       — Страшно? — переспрашиваю глухо.       — Да, — лаконично роняет, все еще рассматривая себя в большом напольном зеркале у противоположной стены.       — Да… — подтверждаю, не зная, что конкретно он хочет узнать, и Гор кидает на меня тяжелый взгляд исподлобья, чтобы спросить с укором:       — А мне сказать, что страшно, было еще страшнее?       — Да! — выпаливаю, спиной к двери прилипнув. Конечно. Потому что… да если бы, сука, я знал, почему, я бы не вел себя так! — Мне стыдно было…       — За что? — спрашивает он подчеркнуто ровным тоном, хотя я слышу, как его от бешенства выворачивает.       — За то, — признаюсь нехотя, как школьник, который окно футбольным мячом разбил в кабинете завуча и неделю всем ебал мозги, сваливая вину на других, а теперь вдруг притащился с чистосердечным, — что решил сначала: только попробую и… и больше не буду… А потом передумал. Но сначала ведь…       — Ебать, а я-то считал, — фыркает Гор саркастически, перебивая, — что ты мне сразу договор подписал, что будешь. С ним прям и приехал.       — Это… — мямлю, оправдываясь, — это первый раз у меня был, и…       — Я знаю, что первый, Витя! — Гор качает головой. Вздыхает, с усилием массирует межбровье, жмурится и цедит после короткой злой паузы, срываясь тоже: — Ты хоть представляешь, что я думал?..       Качаю медленно головой.       И хотя он не видит, ему и не надо, чтобы раздраженно, рублеными фразами проговорить:       — Тебе было больно. Тебе не понравилось. Я тебе испоганил первый раз, а ты постеснялся сказать… Морозился от меня. — Он обжигает меня взглядом серо-зеленых глаз, руку резко опустив. — Тебе на меня смотреть тошно…       — Это неправда!       — …а ты на деле стеснялся, — продолжает он после моего вброса настойчиво, доводя мысль до конца, — что хотел секса — и тебе зашло. Вить…       — Что? — спрашиваю беспомощно.       Да ясно же, как это звучит.       Нужен ему такой идиот?       Перед ним пачками стелются. В рот ему заглядывают. Он из этой гримерки выйдет, на сцену поднимется, скажет «Ебаться?» — и половина актового зала за ним пойдет и передерется в дверях до кровавых соплей. Он хорош настолько, что я вообще не понимаю, где и когда я тот лотерейный билет выиграл, что оказался в его кровати?       — Пиздец как выпороть тебя тянет, если честно, — нет, ну как он это делает? Почему говорит он, а уши горят у меня? Смотрит исподлобья прямо как тогда… на кухне. И у меня одновременно колени от страха подгибаются — и я весь готов стечь в трусы. Воздух накаляется, мне жарко, душно и несносно хочется чего-то неприличного. — Ремнем. Или рукой. — Он оборачивается на принтер, добавляя: — Потом.       Меня на скорости поражает.       Последнее слово.       Которое означать может что угодно.       Кроме того, что он не рассматривает этот вариант всерьез.       — Потом? — спрашиваю, словив легкую приятную тошноту от смеси волнения и дурацкой щенячьей радости.       Я ему… нужен?       Я как будто бы в перспективе буду прощен? Или уже? Я не понимаю.       — Домой ко мне после репы отвезу, — ставит в известность Гор, поднимаясь со стола. Без вопросительной интонации. У меня нет возражений. Ноль. Облегчение заливает до крышечки. Особенно когда он усмехается и тянет многообещающе: — А там как договоришься.       Гор тянется к принтеру и открывает корпус, чтобы достать зажеванный лист.       — Сейчас, — говорю с нажимом, отстраняясь от двери.       Он поворачивается. Следит с настороженным недоумением, как подхожу и требую, встав напротив, тихо:       — Хочу сейчас.       — Вить, — он сглатывает, рассматривая мои губы. Колеблясь, постукивает пальцами по крышке принтера. — Там прогон…       — Васильев на месте, — парирую, еще ближе придвигаясь.       Ну же. Я соскучился.       И он, я надеюсь, тоже?       Чувствую, как от него тянет горьковато потом и нотами духов, которые мне и в первый раз показались необычно сладкими для мужских и потому, наверное, так остро врезались в обонятельную память.       Хочу вдохнуть.       И делаю это, руку положив на его горячую шею и носом коснувшись его щетины. Не слишком жесткая. Класс.       — Гор, ненадолго, — зову, слыша, как тяжело он дышит. Застывает, ничего не делая, но от него прет желанием. Меня. Это смелости придает. Не могу надышаться им и спрашиваю, голову теряя от наглости: — Вытянешь? До дома. Я же пялиться буду. Всю репу.       — Еще раз… — вкрадчиво произносит Гор мне на ухо, никак не комментируя и не останавливая то, что рубашку на нем расстегиваю, не переставая тереться лицом о его щетину и шумно вдыхать потрясающий запах, — …от меня свои страхи побежишь куда-то в одинокого ныкать…       — Не побегу, ты же уже знаешь, что я долбоеб, — бормочу и верю себе сам в кои-то веки.       Голову повернув, пробую его губы.       Чувствуется иначе. На трезвую. И одновременно знакомо, с догоняющими и разгоняющими кровь флешбеками.       Гор глубоко, никуда не спеша и потрясающе властно берет мой рот. Целует и помогает расстегнуть последние пуговицы, упирается, шумно выдохнув, жестким животом в мою раскрытую ладонь и позволяет немного ощупать и погладить.       Блядь. Дома я оближу его там всего.       Жесть как приятно трогать.       Гор в нетерпении. Ему мало щенячьих нежностей, и я жду, когда его прорвет. Тянет вверх мой свитер вместе с тонкой футболкой.       Раздевает, стоит поднять руки.       Не вижу, куда бросает шмотки.       Потому что он прижимается ко мне всем телом и целует жестче в лицо и шею, и я весь в нем. Больше ничего не важно.       — Что мне с тобой сделать? — шепчет Гор, расстегивая на мне джинсы и руку запуская в ширинку. Сжимает крепко, взвешивая на ладони, и поглаживает большим пальцем напрягшийся член поверх трусов, пока я воздух хватаю ртом, вцепившись в его плечи, и молюсь, пятки кроссовок оторвав от пола и приподнявшись на носках, чтобы не спустить горячо в белье, если еще раз проведет по стволу. — Бля, Вить, — он трет щетиной о мою шею и шепчет мне в ухо с дрожью голодного восхищения: — ну какой же ты ебливый.       — Го-о-рр-р… — тяну сквозь зубы, жмурясь и вздрагивая от каждого неосторожного, вряд ли случайного прикосновения его ладони, медленно возящейся в моей ширинке. — Гор… — на выдохе, размазанный по нему, выдыхаю еле-еле: — не надо, пожалуйста… я кончу сейчас… не надо, ах-х…       — Чего ты хочешь? — спрашивает он, прикусив мое ухо.       Су-у-ка, я долго не протяну.       Кровь так резко к члену приливает, что кажется, в башке ее дефицит — и потому меня ведет, как перед обмороком.       — Вставь мне, — говорю заплетающимся языком. Меня же спросили, чего хочу. Вот он ответ. Знаю, блядство, помню, не совсем поехал. Про резинки, что не тянулся и в душ надо, и добавляю быстро, взахлеб, пока он не напомнил, что пора вернуться из мира фантазий: — Или просто пошлепай и подрочи туда…       Черт. Я не фильтрую совсем.       И рот с мылом хочу помыть тут же, как говорю.       Но это тоже неважно. Ведь Гору, похоже, предложение по душе.       Не успеваю ничего сделать: он руку достает из моей ширинки. Разворачивает меня рывком и давит между лопаток, заставляя прогнуться и упереться руками в стол.       Джинсы вместе с трусами сдергивает до коленей.       Несильно шлепает, когда переминаюсь с ноги на ногу.       — Не ерзай, — просит серьезно, с пометкой «важно» в тоне, пощипывая половинку. — Дай посмотреть.       Гор гладит мою задницу, оттягивая, снизу вверх, обеими ладонями. Поверить не могу до сих пор. Что мы делаем это в гримерке за актовым залом. Что я прогибаюсь, подставляясь под большие ладони Гора, и даю ему просто лапать мой зад как ему вздумается, пока где-то там, на сцене, идет прогон.       И мне это нравится.       Мне ебать как нравится, что он смотрит. Что руку опускает мне под живот и проверяет, как сильно у меня стоит, пока я слюну глотаю и жду, чтобы он отшлепал меня и сперму втер в покрасневшую кожу.       Вжикает молния его брюк. Голову опустив, задерживаю дыхание и пялюсь на собственный член.       — Я же смогу сидеть? — спрашиваю хриплым шепотом, подначивая, и закусываю губу, сам от себя пряча улыбку.       Вскрикиваю и шиплю, вцепившись пальцами в край стола. Член тяжело покачивается, когда я вздрагиваю, получив шлепок порезче. Искры разбегаются по коже.       Это и больно, и… черт, я так заебался считать все, что мне нравится, неправильным, что пошло оно, а?       — Еще… — прошу, задом прижавшись к его теплой ладони, растирающей место удара. — Еще всыпь, м…       — Как минимум вспомнишь, что сам просил, — с мягким рокочущим смешком отвечает Гор на прошлый вопрос.       Он шлепает меня несколько раз без пауз расслабленно, но ощутимо.       Вскрикиваю и пальцы на ногах поджимаю в кроссах.       Задница горит, а член так стоит, что больно, сука, что он до сих пор на весу, а не в его ладони. В висках дубасит пульс, банка падает со стола, в который я врезаюсь ладонями, подмахивая под каждый шлепок, и кисточки для грима рассыпаются у моих ног.       После короткой передышки он член укладывает на мою выпоротую задницу и водит им лениво вверх-вниз.       Скулить охота, как это стыдно и сладко.       И не надо спрашивать, нравится ли ему, как я выгляжу сзади — он потрясающе тяжелый.       — Давай, — хрипло просит Гор, устроив горячую ладонь у меня на спине и направив уверенным нажимом, — подрочи мне немного…       Трусь о него задом. Губу закусив, умираю, чувствуя, как поясницы влажно и вскользь касается его головка.       Прислушиваюсь к шумному, рваному дыханию Гора.       Где-то в коридоре за дверью очень отдаленно звучат шаги. Что-то глухо, как раскат грома, падает за стенкой, со стороны сцены, но Гор не обращает на это никакого внимания.       Он здесь, со мной. Позволяет мне жаться к его члену, и отвечает сильными, грубыми толчками навстречу, от которых слегка саднит кожу.       Будто уже берет.       Тянет меня резко к себе, обнимает одной рукой поперек живота, а другой — наконец накрывает мой член.       — Да… — шепотом откликаюсь, двинувшись в его кулак. Голову откидываю Гору на плечо, и он лижет мои сухие от дыхания напропалую губы, прежде чем поцеловать — и крепче сжать меня пальцами. — Ах-х… Гор-р…       Его щетина покалывает щеку.       Трется о меня сзади то лениво, оттягивая момент, то быстро и жадно, не скрывая, что завелся — и хочет в меня.       Вижу, сам еле-еле паля из-под ресниц, какой у него вмазанный взгляд.       От темноты зрачков радужка отдает в насыщенную зелень.       По кругу проводит по мокрой головке большим пальцем, и я вздрагиваю, вцепившись в руку, которой держит меня поперек живота, проговаривая быстро на одном выдохе, теряя себя от желания кончить:       — Ох, блядь, Гор, пожалуйста, да…       Гор смахивает губами каплю пота с моего виска.       Позволяет растаять маслом в его руках. Вплавиться, потеряться.       Под сумасшедший бой сердца потрахать всласть его кулак, руку его оттолкнуть нетвердо, развернуться и, потрясенно глядя в его глаза, обкончать ему весь живот.       — Черт… — Гор улыбается, смахивая упавшие на лоб волосы.       Целует меня, обхватив руками мое лицо, и тут же смотрит вниз, где я член его глажу обеими ладонями, растирая по нему свою сперму.       Не чувствую, что делаю.       Его поцелуи горят на губах и шее, все тело гудит и приятно ломит.       Сжимаю его, трогаю просто, кажется, но как же Гор вздрагивает от каждого прикосновения. Как гладит у меня за ушами.       Как шепчет:       — Обожаю смотреть на свой хуй у тебя в руках…       Из его горла вырывается тихий и глубокий, до мурашек довольный стон.       Сперма брызгает мне на пальцы и на пах горячими тугими каплями.       И я не знаю, что может быть лучше.       Чем его благодарный, расслабленный поцелуй. Его большие объятия, в которых я тону — и из которых не хочу никуда.       Чем целовать его соленую от пота шею и перебирать его спутанные волосы, чувствуя, как он подставляется под мою руку и улыбается.       Это нормально?       То, что я до безобразия счастлив.       Стою со спущенными штанами, липкий, никакой после разрядки. А сердце стучит чаще банально от соображения, что после репы меня ждут дома.       Гор со вздохом опускается передо мной.       Целует меня в живот и тут же поднимается обратно, подтягивая на мне трусы и джинсы. И бессовестно долго, поправив мой член, смотрит на него, оттянув резинку хипсов, прежде чем отпустить и с недовольством застегнуть ширинку.       И как я спиздел, не подумав, что отвлекаю его ненадолго? Потому что единственное, кажется, что Гора способно выбить из рабочего строя, это оргазм.       Он тоже — никакой.       Мне приходится за ним поухаживать.       Пиздец просто. Как будто от греха подальше застегиваю на нем брюки и бормочу:       — Ты… сценарий по папкам… Я тут салфетки поищу влажные какие-нибудь…       Хожу по гримерке, заглядывая в ящики и шкафы.       Краем глаза замечаю, что Гор, отмерев, реально к столу возвращается, чтобы просто стопки сценария сунуть под обложки папок. Правильно. Не маленькие, сами разложат.       Наконец какую-то пачку нераспечатанную нащупываю на одной из полок.       Выдергиваю сразу охапку салфеток, подхожу к Гору и неловко целую в плечо.       Он оборачивается.       Кивает растерянно и подставляется, чтобы я мог нормально вытереть его живот. Я все еще думаю о том, как хочу облизать его и попробовать перекаты мышц языком.       — Это… — говорю в повисшей тишине, потому что все еще вне себя оттого, как он из-за меня расстраивался, — не «Извини» было. — Быстро поднимаю взгляд к его глазам и снова опускаю, принимаясь вытираться теми же салфетками, которыми его обтер. — Это просто… ну… А я… хочу нормально попросить прощения. За все…       — Вить, — Гор берет меня за локти и подтягивает к себе. Ловит мои губы и проговаривает прямо в них: — твое «просто» охуенное. А я тебя простил, когда ты эту дверь открыл. Я не представляю, сколько смелости тебе понадобилось. Это было сильно.       — Не хвали меня, — прошу сдавленно.       — Ага, разбежался, — фыркает Гор, проводит рукой по моим волосам и смотрит туда же. Представляю, че с прической. Буду вечность распутывать. Он вдруг стонет устало, носом ткнувшись в мою щеку: — Я хочу домой. Все. Выкл.       — Егор, репа… — напоминаю, сочувственно погладив его по плечам. Господи. Я бы его увез прямо сейчас. Но он же нас обоих потом уроет, что пропустили прогон. — Давай. Мы же ответственными должны быть, как ты любишь, все такое.       — Хуетственными, — бормочет Гор.       А меня ржать тянет. И стыдно снова за себя и свое «просто», которое я потребовал в режиме «Вынь да положь».       Пиздец.       — А за один массаж? — спрашиваю на удачу.       — Да. — Гор приободряется и потягивается прямо у меня в руках. — Погнали.