А если я с тобой

      Возвращаемся с разницей в семь-десять минут.       Кипиш адовый.       Никто бы не заметил.       Но Лео все равно крюк делает за актовым залом, поднимается на третий, проходит коридором, спускается на первый и прокрадывается через боковую дверь.       Рома ищет внешний жесткий диск с бэкапами фоновых треков.       — Я уходил вчера поздно, — психует он, выворачивая ящики из-под стола в яме, — намутил эффекты, как обсуждали, оставил сохраняться, попросил не выключать еще минут двадцать, но охранники, видимо, забили и на обходе просто рубанули электричество в зале… Промежуточную версию скачал, но надо найти… Блин, да куда я это запихнул?..        Пока он копается и ищет, сажусь проверять, не осталось ли в самом компе резервной копии.       Васильев носится по сцене и орет дурниной, от него даже наушники не спасают.       Никто не может найти Горыныча, чтобы расписался в бумажках мужика, который подогнал газельку с большой партией закупок для декораций, и успокоил Васильева.       Помятый Горыныч наконец выскакивает откуда-то из-за кулис, на бегу застегивая куртку.       — Парни, парни, руки нужны, все на выход, — зовет, выхватив у Алины микрофон.       — Бля-а-а… — тянет Рома с немыслимым облегчением, выныривая из-под стола с жестким диском и флешкой.       — Отлично! — поздравляю нас обоих, тут же хватаю его за шиворот и тяну за остальными.       Толпой премся на улицу к КПП.       Темно уже.       Фонари горят. Газелька подмигивает фарами от ворот, а водитель возмущается в открытое окно с матами через каждое слово, как нам не стыдно его задерживать? Конец декабря, на улицах пробки, а у него после нас еще штук семь доставок по разным концам города.       Снег валит мокрыми хлопьями, за несколько часов с прошлого обхода дворников намело капитально, узкой дорожки на всех не хватает, и под ногами — рыхлое бежевое месиво, в котором тонешь и проваливаешься на каждом шагу.       Вижу, как Лео жмурится и ругается беззвучно облаками вылетающего изо рта пара, стараясь перепрыгивать по следам Тимура.       Я тоже не для прогулки обут.       Но кроссы, короткие носки и голые, уже красные от холода щиколотки — он у меня идиот или да?       Кашин уже мимо в обратную сторону тащится, навьюченный мешками с искусственным полимерным снегом. Огромными буквами на них, по крайней мере, так написано.       Мы в школе два фигурно вырезанных куска пенопласта из-под бытовой техники по бокам сцены ставили, типа сугробы, если фантазию подключить. Не знаю, че больше ахуя вызывает. Что кто-то додумался делать искусственный снег, или что универ Горынычу выделил на него бюджет.       Кашин не видит меня поверх мешков.       Чуть не врезается на полном ходу.       — Спасибо, — говорит рассеянно, когда помогаю вернуть съехавший верхний на место.       — Без бэ, — отвечаю, и мы еле-еле расходимся на узкой тропинке.       Он не останавливается. Я ничего не добавляю вдогонку.       Ровно у нас в общении за четыре месяца не было примерно никогда.       Он пылит как не в себя временами.       Мне тоже разгон не нужен, чтобы забрало упало.       Не будь Бубенцова, который как-то грамотно обоих гасит, мы бы урыли друг друга, наверное, еще в сентябре. Да хоть из-за жижи для вейпа.       Но ща вообще натянуто стало.       На зачете сегодня виделись, но перекинулись парой слов в режиме «привет — пока».       Кашин то ли в своих заботах с головой и ему реально сейчас ни до кого нет дела, то ли шугается после того раза, когда я ему в курилке высказал на волне кипящего говна, как меня заебали быдло-движ, который я по инерции тащу за собой из родных краев, и наезды на додиков.       Умудрился имя Лео обойти по касательной.       Но понятно, раз уж сразу по горячим следам их с Витьком стычки у раздевалки, о ком речь шла.       Кашин тогда ничего не возразил.       Только молча и недовольно взглядом жег, пока сигарета не кончилась. Типа, хули я вдруг в белое пальто нарядился? Карму чищу под новый год?       Не скажу, что не могу Витька понять.       Представляю, какое ебало у меня было бы, начни он мне читать мораль.       Просто случай порешал.       Не тот уровень дружбы, чтобы я когда-то по чесноку сказал Витьку, что я бы все равно встал на сторону Лео, а ему тупо не свезло оказаться в ситуации крайним.       — На, — говорит Горыныч, пихнув Лео в руки две замотанные в пленку декоративные елки. Небольшие. Для баттла Алины и Тимура в одной из перебивок и после — для финальной сцены. — О, и вот еще. — Он в три петли обматывает вокруг шеи Лео зеленую мишуру и надевает ему на голову собачьи ушки на тонком проволочном ободке. — Из пакета вывалилось.       У Лео такой вид с этим злейшим лицом, ошейником из мишуры и ушами собачьими, торчком стоящими над каштановыми волосами.       Что я еще минуту, когда он проносится мимо в сторону корпуса, хрюкаю от смеха и уговариваю себя не мочить шуток про хорошего мальчика.       Год собаки на носу.       М.       Одну шутку.       Нам с Ромой Горыныч поручает тащить коробки, о содержимом которых можно только гадать по наклейкам «Осторожно! Хрупкое!»       Справляемся с грузом всей толпой за один заход.       Водила дает по газам и уносится навстречу декабрьским пробкам, мы уносим коробки, мешки и прочее барахло в актовый зал и перепоручаем распаковку девчонкам.       — Ой, снег! — радуется телочка Горыныча. Она ворочает мешки с бутафорией, чуть не мурча от радости. — А мы его прямо сейчас откроем или?..       — Или, — ржет Горыныч. — А то сейчас все и заиграем по углам. Юль… Да Юль! Вите отдай, пусть отнесет за кулисы.       Кашин что-то тихо говорит с кривой улыбкой, мимо Горыныча протискиваясь к Юле и мешкам со снегом. Горыныч так же тихо фыркает и бьет его папкой со сценарием по плечу.       — Все! — тут же включается Васильев, обламывая девчонкам кайф копошения в пакетах с блестками и приблудами для сценического грима. — За работу! — Он несколько раз хлопает ладонью о ладонь. — Сцены прогоняем! Прогоняем!       Все немного навеселе.       По-рабочему, естественно, никто уже не хочет. Настрой предпраздничный в голову бьет, чем больше новогодней шушеры вокруг валяется.       Васильев, ворча, во второй ряд попадает с боевым раскрасом из блесток, который на него наносят коварно напавшие со спины девчонки. Горыныч устраивается рядом с ним, пряча улыбку в ладони. Видок у него довольный.       Еще бы. Прогон бодрее идет.       Нигде взглядом не могу найти Лео.       Складчикова зато вижу на противоположном конце сцены. В тени кулис, одной рукой придерживая девчонку из танцевальной группы за голый живот, другой — аккуратно орудует иголкой, то ли исправляя какой-то косяк с лямкой ее микроскопического топика, то ли что-то подшивая.       Ох, Женя, Женя.       Девчонка на него через плечо палит… даже не с умилением, как на Женьку обычно смотрят. А как будто сожрать хочет. Еще и сама его руку у себя на животе придерживает.       А Складчиков знай себе, сосредоточенно русые бровки сдвинув, чинит блестящий лифчик.       Намекнуть ему потом, что ли.       Что Тимошка не ответит ему взаимностью, а благодарная девушка с целым лифчиком уже как будто не против. Ха.       Складчиков замечает, что смотрю, и вопросительно качает головой.       Изображаю ему жестами, двумя пальцами постучав по губам, сигарету, и глаза таращу.       Складчиков пожимает плечами.       «Нет, не видел».       Да куда делся-то? И чехол гитары, брошенный в пятом ряду, пустой.       Так внимательно по залу взглядом ищу, пока Рома что-то бухтит в одно ухо с соседнего стула, что не замечаю.       Пока он не садится прямо на край сцены у ямы, одну ногу под себя подогнув и устроив на колене корпус гитары, а другую спустив вниз, за наш стол.       Между нами метра два, не больше.       С такого расстояния от Лео будь здоров несет куревом. Пальцы ведущей правой руки, покрасневшие и задубевшие от холода улицы, где и пропадал, видимо, он трет и отогревает о рукав толстовки.       Ха. Он уши собачьи на ободке так и не снял. Забыл или понравились?       Только мишуру размотал. На бледной шее остались красные следы от ногтей. После колючего чесался.       Он будет играть?       При всех и даже не на генеральной репе?       Ему что пообещали? Сразу диплом с отличием?       Лео старается на меня не смотреть лишний раз, хотя я в нем уже дыру взглядом проделал. Где-то на переносице между густых бровей, на которой собралась крохотная хмурая морщинка.       Ослабляет какой-то винт на грифе гитары, название которого никак не запомню, на три оборота ровно. И в обратную сторону тоже три.       Нервничает.       Губами шелестит.       Рядом на краю ямы лежит замусоленная распечатка с текстом, но она, судя по отсутствующему взгляду Лео на мотки проводов под нашим столом, ему не нужна.       — Микрофон, — напоминает Горыныч, ладони рупором сложив.       — Я сам, — говорю Роме, который подрывается со стула, и за плечо настойчиво опускаю его обратно.       Достаю складную стойку для подзвучивания инструментов.       Возможность украв, пока Тимура в десять ртов инструктируют, с какими эмоциями он должен исполнить роль в сценке, поднимаюсь к Лео и устанавливаю микрофон в держателе так, чтобы он захватывал и игру на гитаре, и голос.       Сижу на кортах прямо за ним, поверх плеча Лео подкручивая уровень стойки.       — Голос? — уточняю, имея в виду, конечно, чего он больше рассчитывает слышать. И что его не собьет.       Индикатор микрофона мигает.       Рома на дистанте его подключает к двум дальним колонкам.       Не успеваю сказать об этом.       — Гав-гав? — отзывается Лео едко.       Его «Гав-гав» проносится эхом по актовому залу.       Все оборачиваются.       И после короткой паузы взрываются дружным хохотом.       Я кидаю на Рому зверский взгляд, а он в ответ разводит руками удивленно, типа «Чего? Все работает». А у самого, сука, губы дрожат от смеха.       — Гав-гав! — радостным хором отвечают девчонки из танцевальной группы, виляют задницами в юбках, сложив руки у груди, как лапки, и по-щенячьи дышат с высунутыми языками.       Лео обмирает. У него красные теперь не только борозды от ногтей на шее, но и мочки ушей.       — Лео! — Горыныч с улыбкой полушутливо грозит ему из второго ряда. — Дисциплину нарушаешь!       Лео в немом ахуе.       И так от внимания его корежит.       Че ни скажу теперь, все захватит микрофон.       Поэтому просто сочувственно пальцами по спине провожу. Никто не увидит с этого угла. Может, кроме Складчикова, который до сих пор за кулисами торчит.       «Справься. Давай, ну».       Лео ничего не отвечает. Сидит неподвижно, голову наклонив. Только легонько, почти неощутимо, отклоняется назад, лопатками на секунду-другую упираясь мне в ладонь.       «Порядок».       Возвращаюсь к Роме в яму.       По сюжету Тимур, исполняющий главную роль в сценке, весь день рвется домой, преодолевая суетную предновогоднюю рутину и сгорая от тайной «любви». Друзья в лице второкурсников тянут его на тусу, родственники в лице переодетых Васильева и Алешиной зовут срочняком помочь с салатами. Тимур еле от них отмазывается, разгребает навалившиеся дела, проебывает кошелек, торчит в пробке в автобусе, который мы даже вырезали из фанеры. Все на свете хронометражем длиной в песню Лео отодвигает долгожданную встречу, Тимур страдает, его сердце не на месте. И тут он наконец дома. Бежит счастливый в комнату, и оказывается, что его любовью был комп с незаконченным проектом для программиста. Сам препод, как предполагается, тоже примет участие и будет маячить в конце у него за плечом. На репы мы его не зовем. Но я не думаю, что можно налажать с ролью, где ты просто стоишь и благосклонно улыбаешься.       Тимур неплохо отыгрывает страдания.       Я видел уже в черновом прогоне.       Но сегодня мы отрабатываем со всеми декорациями, костюмами и светом.       И как обычно у нас с Ромой всплывает море моментов для переделки.       Свет в зале выключили.       Прожектор центральный лупит на Тимура слишком ярко, боковой почему-то не отключается и засвечивает видеоряд на экране — придется опять лезть на стремянку к монтажной ферме и проверять.       — Ничего, — настаивает Горыныч из темноты зала, — прогоним. Давайте сейчас, уже собрались.       Тонкий звук струны, дрогнувшей от щипка, и вздох Лео громко звучат из колонок.       Тимур похлопывает себя по щекам, припрыгивает и болтает руками. Как боксер перед выходом на ринг, а не актер студенческой постановки.       — Яркость подкрути, — командует Рома, и я что-то пытаюсь сделать с проектором.       Лео вступает слишком рано, трогая струны.       — My life is brilliant, my love is pure… — и берет неожиданно высоко. У него голос дрожит. Колонки только усиливают и подчеркивают косяки его пения, и я, сука, все его нервы через себя пропускаю, ерзая на стуле. — I saw an… angel…       Лео запинается, глянув на растерянного резким началом Тимура, только-только сделавшего шаг под луч прожектора.       В темном зале тихо.       Все смотрят, больше ни на что другое не отвлекаясь.       Лео сглатывает, сильнее бьет по струнам и повторяет на гитаре с самого начала молча, чтобы дать Тимуру зайти с нужной ноты.       Вступает тверже там, где брал паузу:       — Of that I'm sure…       Со второго раза Тимур ловко попадает в ритм.       Бежит, под мышкой сжимая рюкзак, и перепрыгивает невидимые сугробы, которые мы накидаем на концерте из бутафории, к автобусной остановке.       Второкурсники выскакивают из-за кулис гурьбой, сменяя декорации.       Выглядит очень неплохо даже из моего угла.       — She smiled at me on the subway… — Лео смотрит вниз, на пальцы, перебирающие струны. Поет увереннее, отключаясь от происходящего на сцене. И что-то меняется с новой строки. Лео наконец звучит… как он. Как пел в школьном актовом зале. Глубоко, с хрипотцой, будто его никто не слышит: — She was with another man… but I won't lose no sleep on that… 'cause I've got a plan…       Я не вижу больше, что там, на сцене, в луче прожектора.       Только лицо Лео в тени.       Его пальцы, расслабленно бегущие по струнам.        — You're beautiful… — по всему актовому залу прокатывается волной, которая где-то у ямы тормозит и горячо окатывает с головы до ног. Не могу от его пения. Оно и больно делает. И как будто лечит. Лео смотрит на меня из-под ресниц, склонившись к микрофону и приобняв собой гитару, — You're beautiful… you're beautiful… it's true…       В следующую секунду его взгляд снова стыдливо опущен на пальцы.       На струны.       Он там, где-то на особой частоте.       Но короткую строчку припева он пропел мне, ошпарив каждым гребаным звуком.       И теперь его щеки красные даже в тени.       Лео весь на надрыве.       А Тимур, ловя этот дух, наизнанку выворачивается на сцене.       Они не репетировали друг с другом. Тимур делал это под минус, но под живой звук он эмоции Лео впитывает на лету, как губка, и визуализирует, распалившись, на максимум используя все свое актерское мастерство. Заметает для взгляда мелкие ошибки массовки.       Он король этой сцены.       Но бля.       Не в тишине.       Не сам по себе.       — But it's time to face the truth… — пропевает Лео и сглатывает, заканчивая тихо, проникновенно, почти для себя: — I will always be… with you…       Тишина длится недолго.       В зале ржут.       Машстроевские оглушительно свистят.       Из оцепенения выбивает перемена, заставляя голову повернуть и посмотреть на Тимура, который нежно целует вытащенный на сцену монитор. На экране позади него выведен скрин титульного листа проекта.       Не я успел переключить — Рома следил внимательно.       Васильев временно подменяет программиста, с умилением нависая над Тимуром и согласно покачивая головой.       Сценка сработала на внутренний прикол.       Длинный душевный сетап и резкий панчлайн.       Все смеются.       Они и должны.       Только эффект получился во многом потому, что пел Лео вовсе не с приколом.       Для него оно звучало по-настоящему.       И я понимаю его нелюбовь к репам.       Лео не умеет на лайте. Не пропуская глубоко к мягкому, беззащитному нутру.       Рома бухтит про сбой в боковой лампе следящего света на монтажной ферме. Киваю, не вслушиваясь. Сам уже в курсе.       Бесит, что не могу за ним сразу.       Когда Лео, густо выдохнув в микрофон, отодвигает стойку и спрыгивает со сцены вместе с гитарой.       Умудряется улизнуть прежде, чем Рома врубит в зале свет.       Курить, наверное.       В ушах все еще звучит его гитара.       Голос.       От него не скрыться.       Он мне однажды так же рассказал. Пропев. О том, какие тембр, напор и глубина у его чувств.       Что они вообще в нем есть.       В Прянике. Кто бы тогда подумал, а?..       В том, кто помог мне ад пережить.       И я в курсе, сколько хуйни он наворотил до этого — и какая хуйня ждала впереди.       Но самое важное он сделал не со спины.       Лицом к лицу.       Пощечиной. Голосом. Своими губами чертовыми. Руками дрожащими, которые меня обнимали и обещали, что я буду в норме. Тем, что никто другой повторить бы не смог. Потому что надо было, чтобы так сделал кто-то вот настолько сильно нужный.       — Давай быстро, — настаивает Рома, когда отпрашиваюсь у него с телефоном. — Дел по горло.       — Угу.       Выхожу из актового зала и пустым коридором иду до ближайшего тупика со скамейкой у кулера.       Сажусь.       Стучу по колену углом телефона, гипнотизируя номер Глеба в строке набора.       Будет непросто.       Но в целом… Баранников молча однажды смирился с тем, что я могу быть пидором.       Надеюсь, ему хватит моральных сил смириться с тем, ради которого я планирую оставаться им дальше?