А если я с тобой

      — Ты меня прям приглашаешь? — спрашивает Илья, покручивая в руках маленькую открытку с номером ряда и места.       Горыныч выдал всем первакам по паре штук.       Роляет, пожалуй, только для городских, у кого родители или братья с сестрами здесь живут.       Но в коробке же остались лишние.       Чего добру пропадать на первые ряды?       — Машстроевские приглашены автоматически, — напоминаю, закончив укладывать волосы, и сдвигаю зеркало на столе так, чтобы видеть Илью в его норе за шкафом. — Но вообще-то… да? Я тебя приглашаю. Приходи посмотреть на мой позор.       — Завтра? — уточняет Илья, усмехаясь, хотя смотрит, блин, прямо в открытку, где и так все написано.       — Завтра в семь, — вздыхая, подтверждаю покорно.       — А послепослезавтра домой… — тянет Илья, уставившись в потолок.       — Ага.       О том, что он тоже общажный, мне каждое утро напоминает половина тюбика зубной пасты, разбрызганная по всей раковине.       В конце прошлой недели, заговорив о каникулах, мы внезапно выяснили, что ехать нам в одном направлении. Просто Илье надо сойти с поезда на полтора часа раньше.       Свой билет я так и не смог поменять на тридцатое число. Так что Илья решил поддержать меня и занять свободную нижнюю полку в моем купе.       Ваня наотрез отказался ехать позже.       Потому что Глеб.       И я до сих пор не знаю, чем кончился их разговор. Кончился ли он вообще, учитывая, что Ваня постоянно сматывает с телефоном, когда знакомое имя высвечивается на треснувшем от недавнего падения на лестницу дисплее. С таким видом, что… Сука, да я даже не решаюсь спрашивать.       Так что половину дороги мы проедем с Ильей.       А дальше я один.       Отец обещал встретить на станции.       Подумаю только, как скажу своим, что я с ними останусь чисто посидеть за столом под куранты, а утром первого, а то и глубокой ночью, я с чемоданом усвистую восвояси… так ничего на ум и не приходит. Ни одной адекватной отмазы.       «Ма, помнишь Ваню Дымова? Одноклассника моего. Он у чучела лисы в твоем кабинете глаз отколупал и приделал на лоб портрету Менделеева. У него мать на родительских собраниях пьяная спала на задней парте. Ну вот, я к нему. Пока!»       И про это я тоже думать стремаюсь.       Не потому, что дома по этому поводу мне устроят скандал. Не потому, что начнут попрекать деньгами и взорвутся еще хлеще, когда выкачу им, сколько заработал за сессию — главное, Гришу не поминать, а то вообще труба настанет. Обоим причем.       И не потому, что сомневаюсь в Ванином приглашении у него пожить.       А потому что Глеб.       Я без понятия, чего ожидать.       Прошлая встреча с Баранниковым тет-а-тет закончилась моими отбитыми почками. Метил же, скотина, в основном так, чтобы под одеждой не было видно. Наверное, думал, что я из страха добавки матери ничего не скажу. Но если она на лице что-то серьезное увидит, то всю школу перетрясет в поисках пидораса, руку поднявшего на ее сына.       Матери я тогда, естественно, нихрена не сказал. Все это было сугубо между мной, Ваней и Глебом. Да и что бы она сделала? Достала бы мне справку какую-нибудь, чтобы дома пересидел, пока раны зализываю?       Замяла бы, короче, как любит.       Ну и мораль бы читать начала про «Не будь дураком, не переходи дорогу тем, кто Дымов и компания».       Так что я просто недели две спал исключительно на левом боку, обложившись подушками. Но самым жестким было не просыпаться и чувствовать, как с новой силой стреляет от боли в затекшем за ночь теле. А то, что он меня не встретит за гаражами перед школой. Ему нельзя пожаловаться. Он больше не пожалеет.       Вспоминать то время не могу.       Без содрогания.       Желания переключиться немедленно, пока не догнало и не окатило холодом неправильной пустоты.       Не представляю, что Глеб Ване сказал — и еще скажет.       И вроде как у меня нет морального права отстаивать свои интересы. Но я уже и все равно на пассивно-агрессивном.       Заранее в защитной стойке.       — На репетицию? — спрашивает Илья, когда убираю зеркало и поднимаю за лямку чехол, прислоненный к столу.       В последние дни всюду таскаюсь с гитарой.       На репетициях Горыныч разрешил больше не выступать.       Играю для себя.       Для Вани — он часто просит.       Ощущение, что не столько слушает, сколько смотрит, подперев щеку кулаком, как я перебираю струны.       И я вспоминаю, что он пошел за Глебом в ночь школьной дискотеки.       Увидел меня на полу.       Пару ударов смотрел молча, а я с того ракурса, глотая кровь из прокушенной губы — на его убитые кроссы.       Но когда Глеб собирался влупить ботинком мне по руке, Ваня отмер и сказал «Нет». Оттащил Глеба и увел обратно в зал, полный бухих выпускников.       Я не искал причин. Но сейчас кажется, он помнил ясно даже в тот момент, когда не хотел помнить обо мне ничего, что мне еще играть на гитаре. Этой рукой.       — Просто прогуляюсь, — говорю Илье, обуваясь и натягивая куртку.       Илья фыркает, не отлипая от телефона.       — Передавай «Просто», что он мне пятихатку торчит, — замечает он ехидно.       Стою на пороге и не вдупляю.       — За что? — и какого хуя Ваня в долг не у меня берет, а у Ильи?       — За жижу, кажется. — Илья пожимает плечами. — Хотя ладно, скажи, что это на энгэ.       — А мне? — уточняю со смешком.       — А тебе респект и уважуха, — отмахивается Илья, набирая сообщение.       — Давай я отдам, — предлагаю и лезу в карман. Как раз со вчерашнего дня сдача налом осталась.       Илья кидает на меня снисходительный взгляд поверх телефона.       — Мне объяснить, — уточняет он таким тоном, будто я дурачок, а он дофига умный и ему сложно опуститься на мой примитивный уровень и разжевать очевидное, — почему это хреновая затея и тебе не скажут спасибо?       — Почему? — реально же, блин, не понимаю.       Что плохого?       У меня есть энное количество абсолютно свободных денег, и да, я считаю Ванины.       По моим прикидкам там не миллионы.       — Сам догадаешься, — фыркает Илья и морщится. — Зря сказал. Иди гуляй.       — Но…       — Забей. И давай поменьше грузилова, — советует Илья уже с более миролюбивым настроем. — Скоро это самое. Джингл белз. Расслабь булки.       Сверлю его недолго взглядом.       Ноль реакции.       Илья явно не собирается продолжать разговор.       Переписывается с ненаглядной Люськой, судя по довольной морде лица, и не откликается даже на тяжелый вздох.       Выхожу из комнаты с противно свербящим в груди волнением и ощущением, что список вопросов, которые нужно закрыть в уходящем году, не уменьшается.       Но пока я туплю стою, дальше по коридору, погремев ключом в замочной скважине своей двери, выходит Ваня, и меня снова топит жуткая, распирающая грудь гордость, которая размазывает тревогу тонким слоем. До фоновой, почти ничего не значащей.       Ваня сдал все зачеты.       Ни одного долга по учебе.       А его проект, к которому Ваня догадался бонусом приложить черновые разработки простенькой, но залипательной игры, начатой еще в школе, привел программиста в сумасшедший восторг.       Они час после защиты трепались в кабинете.       Программист падок на энтузиастов.       Даже если в семестровом проекте были косяки, Ваня этим жестом махом затмил всю группу, включая сделавшего недовольную рожу Шишкина.       И я доволен, как слон, что он не застремался показать, что умеет в целом, что и в геймдеве ковыряется, если ему дать тишину, комп и время.       Я тестил его единственный целиком готовый квест весной. Он был простой, графика персов и локаций — минимальная. Ване какой-то чел из Казахстана, с которым они познакомились в онлайне, нарисовал буквально на коленке ради практики.       Ваня что в школе, что сейчас — не любитель похвастать, что вчера ночью за четыре строчки кода добавил новую анимацию какому-нибудь кусту, и он теперь гнется и трясется, если пробежаться по нему напролом.       Просто это по теме универского направления, а потому, может, кажется ему несерьезным. Набивать скилл кодинга, не больше.       Но это тоже он.       Про него.       И я дышать, сука, боюсь, чтобы не спугнуть его желание показать себя. Проявиться? Может, найти какие-то классные связи уже здесь, пока учится, на перспективу.       И похвалить его не решаюсь слишком навязчиво. И в то же время не могу контролировать при нем выражение лица, когда вспоминаю, как он не отказал своим амбициям на защите.       Ваня в куртке тоже. Слегка взъерошенный, будто я его предложением покурить, а потом дойти до учебного корпуса за кофе из автомата, разбудил и только-только поднял из кровати, хотя время к двум уже катит.       Замечает меня и кивает в сторону лестницы.       Киваю ему в ответ.       Тащимся на наше место вверх на несколько пролетов.       Ваня шумно выдыхает мне в ухо, когда тяну его к себе за капюшон куртки, а потом висну на нем, подпрыгиваю и обвиваю ногами.       Крепко держит меня за бедра. Напрягшись, рывком подбрасывает и перехватывает глубже и удобнее.       Смотрит с некоторым удивлением — типа, что у меня на уме? — сначала в глаза, а потом на губы.       Бормочет, быстро клюнув меня и тут же отстранив голову:       — Тяжелая задница.       — Опусти, — предлагаю, сцепляя пальцы в замок под его капюшоном.       У него очень сильные руки. И хватка трындец. Могу просто сидеть у него на руках и даже ногами поболтать для прикола. Не сползу по нему так точно.       — Нет, — подумав, отвечает Ваня.       Подставляет лицо, расслабленно щурясь.       — Поцеловать тебя, — говорю, на секунду теряя дыхание и забывая про вопросительную интонацию.       Просто ресницы его рассматриваю. Прозрачно-серые глаза, накрытые от света из окна моей тенью.       Ваня кивает.       Целую его, прижавшись, так робко в неплотно сжатые губы толкаясь языком, что… не знаю. Люблю долгие поцелуи, в которых его надо добиваться. Чтобы пустил в рот. Разрешил потереться своим языком о его, попросить, нежно выцеловывая его губы по контуру, чтобы он перестал ждать, улыбаясь, когда у меня терпение кончится, и поцеловал уже в ответ.       — Бл-ль… заводиться начинаю, — хрипло, с досадой почти, шепчет Ваня, перед этим сорвавшись и как следует вылизав мой рот.       Чувствую, как он напрягается.       И зависает, стараясь не обтираться.       Я сам не в восторге, что после поцелуя ничего не светит.       Но наверное, какая-то часть меня спокойна, потому что я хочу верить: на каникулах у нас будет больше, чем есть сейчас.       Надо просто подождать.       Пережить Глеба.       Моих родителей.       Блядь.       Ваня медленно опускает меня на ноги.       — Что? — спрашивает, наверное, на лице увидев следы тяжелой мыслительной деятельности.       Мне терпения не хватает не спросить сейчас, пока он в хорошем расположении духа.       В конце концов, я держался дольше недели.       Послезавтра он уедет и встретит прошлое раньше меня на несколько часов, за которые может произойти что угодно.       — Глеб что-нибудь сказал? — стараюсь спросить небрежно, будто мне пофиг на ответ.       Но Ванино лицо застывает.       Не жалею, что поднял тему.       Скорее бешусь, что она и без меня трахает ему мозги. Ваня тоже в защитной позиции. Закрывается моментально, сует руки глубоко в карманы куртки и смотрит мимо, на заклеенное матовой пленкой окно.       — Ниче нового пока, — отвечает коротко.       Уголки его губ напряженно дергаются.       Не хочет говорить.       Но меня терзает и разрывает от желания узнать хотя бы часть.       — И как… — сука, я сейчас голыми руками в горячие угли лезу. Чувствую, что нарываюсь, нервничаю, но чем дальше веду разговор в очевидное никуда, тем длиннее и сложнее тормозной путь, — мы тогда, если «ниче нового»?       — Я сам разберусь. — Ваня недовольно поводит плечами.       Знаком я с этой манерой.       Вряд ли специально.       Но бычит.       «Я сказал сам, ясно?»       И хуй ему намекнешь, что необязательно.       — Ты это, — произношу тихо, едкую горечь сглотнув, — уже говорил.       Ваня кидает на меня раздраженный взгляд из-под светлой растрепанной челки, вспыхивая моментально, как спичка, чиркнувшая о коробок.       — Лео, а че еще я должен сказать? — цедит он сквозь зубы, психуя. — Мой лучший друг в ахуе, что я сошелся с тем, после кого он меня… — Ваня морщится, и я не требовал прямо, но как будто бы не оставил ему другого выбора. И мне жарко теперь и стыдно видеть, как он сопротивляется, как ему тошно расписаться в той слабости, но он все равно это делает через не могу: — откачивал. Он думает, я долбоеб. Он меня не понимает. Мы постоянно сремся. А я должен тебя успокоить и сказать, что все ок?       — Не должен, — выдавливаю беспомощно.       Что я отвечу?       Что я мразь? И хочу знать, если все не ок? Главное честно.       Пофиг, как сильно он старается держать меня на дистанте от бури с Глебом?       Отвечу, что не стою всех этих проблем и порчу ему праздник? Ебись оно все конем, давай я останусь с родителями?       Чтобы что?       Обозначить, что он зря перетирает с Глебом ради нас?       Меня с ног сбивает просто.       Разница между тем, как ровно было буквально пару минут назад, и в каком раздрае мы оба теперь, после моего сраного вопроса.       — Иди сюда? — зову осторожно, протянув ему руки.       Слишком удивлен резким разворотом на сто восемьдесят, чтобы задуматься и пойти в отказ.       Или тупо устал бодаться один и делать вид, что справляется без последствий.       Но Ваня делает шаг навстречу и позволяет привстать на цыпочки и его обнять. Его руки проскальзывают между гитарным чехлом и моей спиной. В ухо горячо прилетает выдох.       Обниматься нам нравится.       И это, если честно, так хорошо.       Не представляю, что бы я делал без возможности погладить Ваню по спине и волосам. Успокоить его немного. Понять по тому, как его плечи расслабляются, что ему становится легче. Неважно, надолго ли. Сейчас.       — Илья сказал, — бормочу Ване в шею, ища поводы уйти из эпицентра, — напомнить, что ты ему пятьсот рублей должен.       — Пх… — то ли фыркает, то ли смеется, одну руку опуская мне на зад. — Жмотяра.       — Сомневался? — хмыкаю ехидно.       Помня совет Ильи, ничего не предлагаю из своего кармана. Поверю ему на слово, что так лучше. Даже несмотря на то, что до сих пор не вдупляю, где неправ.       — Неа. — Ваня щиплет меня за зад. Оттаял. Перевел дух. — Ты за кофе платишь.       Хотя бы это.       — Идем?       — Да. Ща.       Он поддевает пальцами мой подбородок и целует.       По лестнице Ваня меня ведет, крепко держа за руку.       Жаль, что так нельзя ходить по улице. Или универу. В последнее время все чаще почему-то обращаю внимание на парочки. Стоят близко, не ныкаясь в угол. Сосутся. Трогают друг друга по мелочи прилюдно в коридорах.       Нам так нельзя будет никогда.       Но мне достаточно для дурацкой улыбки, что Ваня… вообще хочет делать так наедине?       На узкой прочищенной тропинке от общаги до корпуса все равно друг за другом приходится идти, чтобы не загрести полные кроссы снега.       Сегодня морозит.       Лицо щиплет, ветер задувает во все неприкрытые щели. За спиной Вани прячусь и подгоняю его тычками.       От жарко натопленных универских коридоров, пустых под Новый год, после уличного холода из носа моментально начинает течь.       Куртки бросаем на крючки в гардеробе.       — Ай! — возмущаюсь, когда Ваня, устав по пути слушать мое шмыганье, оттаскивает меня за автомат с кофе. А потом рукав толстовки на ладонь натягивает и, прижав к моему носу, обстоятельно промакивает все, что в нем накопилось. — Вань! — отбиваюсь от его руки и в шоке долго не могу выпалить, воздух хватая ртом: — Сдурел?!       Подворачивает рукав как ни в чем не бывало и спрашивает со смешком:       — Чего, сопля?       — Фу бля! — зла на него не хватает. Ну кто просил, а? — Не подходи ко мне!       Ваня мелко трясется у стенки. Поглядывает на меня исподлобья, кусая губу, чтобы в голос не заржать. Нормально ему, да? С мокрым рукавом. Класс!       Психую и орать хочу, тыкая по кнопкам автомата.       Пиздец.       — Бери свой кофе, — буркаю и демонстративно отхожу, когда он делает шаг к автомату и вынимает полный стаканчик. Уточняю с надеждой, оплачивая следующий кофе: — Ты же постираешь?       — Нет, буду бережно хранить, — отвечает Ваня противно приторным тоном и снова клешню к моему носу тянет.       — С-сука! Не подходи! А-а-а!       Смех Вани эхом прокатывается по коридору.       Ору в голос, руками размахивая, и не сразу слышу, что кто-то сзади подходит.       Только когда мне Ваня туда взглядом показывает.       Горыныч, которого вижу, обернувшись, в легком недоумении.       — Вы чего тут? — спрашивает, посмотрев зачем-то на часы.       — За кофе, — объясняет Ваня, не отсмеявшись еще.       — Ясно. — У Горыныча выражение лица, будто кофе из автомата того не стоит. Но он предлагает тут же радостно: — Мы там в актовом зале узким кругом. Поляну небольшую накрыли. Давайте с нами? Раз вы здесь. Я не писал никому, думал, у всех дел накануне по горло. Так хоть посидим. Отметим готовность концерта?       Мы с Ваней переглядываемся.       Планов особых не было.       И как скоро у нас будет возможность посидеть за столом не только вдвоем?       — Да, — отвечает за обоих Ваня. — Скоро подойдем. Женьку позвонить? Он дрыхнет.       — Буди, — дает добро начальник и идет дальше по коридору. — Ждем вас!       Горыныч скрывается на лестнице.       Мы допиваем кофе молча.       Я все еще кипячусь из-за Ваниной небрезгливости. Он веселится, то и дело улыбаясь во весь рот в свой стаканчик.       — Успокоился? — уточняет Ваня.       Кажется, что он не только про рукав.       — Да, — отвечаю я, взвесив, сразу про все.       Я верю ему.       Верю прикосновению его пальцев к спине. Легкому, но обнадеживающему.       «Все будет ок. Жди».       — Хорошо. Погнали.