А если я с тобой

      — А? — еле языком пересохшим ворочаю, когда меня тормошат поверх купешного одеяла.       Илья нависает надо мной, уже полностью одетый, хотя в одних трусах остался еще до того, как поезд тронулся. Чужой мужик на верхней полке его ни капли при этом не смутил.       Я не собирался спать.       Но Илья мне полностью полку застелил, пока я ходил нам за кипятком для дошиков. Поели, попиздели, я лег музыку слушать в наушниках — и меня вырубило к седьмой песне, как пыльным мешком по голове.       Ночью накануне нихуя не выспался. Так, дремал понемногу, каждый час просыпаясь, а потом Ваня написал, что доехал, и я вообще больше глаз закрыть не смог.       Паника приливами подкатывала к горлу.       Что ему Глеб сказал при встрече? А Ваня что сказал про меня? Он рассказывал ему про дурацкий план «до Нового года не захочешь, не будет», который, сука, сработал? Передал Глебу, что я рассказал ему в раздевалке после сдвоенной физры? Про… нет, Ваня же не стал бы совсем личное Глебу выкладывать?       Чем больше я про все это думал, тем хуже соображал, что надо делать.       Утром перед выездом чуть не забыл сумку с ноутом и паспортом. Мыльно-рыльное упаковывал в последний момент. Вернулся от турникетов за гитарой. Не отзвонился матери по приезде на вокзал — она мне сама набрала, когда мы тронулись, и вставила пиздов.       «Я уже думала, ты опоздал. Лёсь, ну голову можно включать? Мы же ждем».       Думал, что и в поезде не усну.       Но укачало меня жестко.       Ухо онемело от наушника, на котором я продрых, ни разу не перевернувшись.       Поджелудочная очень некстати напоминает о себе после острого дошика вместо ужина и завтрака тупой ноющей болью под ребрами. Блеск.       — Мне выходить скоро, — говорит Илья, сумку закидывая на плечо.       — Да? — хрен знает, что меня расстраивает.       Мысль, что лучше бы я уснул уже после того, как Илья сойдет с поезда?       — Да. С наступающим, что ли? — Илья протягивает мне ладонь.       — С наступающим. — Сжимаю его руку и держу.       Не ебу, что мужик думает на верхней полке, когда Илья меня за руку вытягивает из-под одеяла, заставляя сесть, наклоняется в три погибели и лбом до искр из глаз бьет меня по башке, не удержав равновесия при торможении поезда. Даже «Блядь» выдавить не могу как следует: меня тут Ильей поплющило о стенку купе.       А. Ого. Окей, придурок.       В следующий раз заранее предупреди, я хоть шлем надену.       — Давай, пока! — похлопав его по спине неловко, отталкиваю Илью за плечи, поверх его лохматой башки увидев в окно край платформы. — Выйти не успеешь! Хороших каникул.       — И ты не кисни, — фыркает Илья, разумеется, врезается затылком в верхнюю полку, выкарабкиваясь в проход.       По-дурацки вышло.       Я тупо не ожидал, что он обниматься полезет.       — Пока! Пиши! — кричу ему вслед, успевая до того, как с щелчком захлопнется дверь купе.       Сумерки уже сгущаются.       Илья встает у скамейки на платформе и бурно жестикулирует мне в окно, что-то вроде «Ебать! Видал?», когда над ним прямо в ту же секунду загорается фонарь.       Машу ему, вымучивая улыбку.       Все.       Пиздец.       Дальше один.       Поезд трогается, оставляя Илью на платформе. И меня с новой силой трясет от мысли о том, как я выйду из поезда сам.       Очень быстро подташнивать начинает от вида проносящихся на скорости полей, накрытых синим от сумерек снегом, и жидких перелесков. И все это сквозь мое унылое рябящее отражение на фоне светлого купе в оконном стекле.       Или от покачивания поезда и сомнительного завтрака тошнит?       Лезу за блистером и водой, выпиваю сразу две таблетки.       Не есть за новогодним столом точно не вариант. К тому времени как-то надо очухаться.       Телефон вибрирует, и секунду-другую я тупо пялюсь на фотку в диалоговом окне.       Почему так остро щемит в груди, перебивая дискомфорт в поджелудке?       Я не думал, что у Вани будет время мне писать.       Ну в смысле… он с Глебом, они давно не виделись и многое не успели обсудить.       Кореша его старые наверняка тоже в курсе, что он вернулся в город.       Я заранее смирился, что Ване будет не до меня, ждать сообщений не стоит и грузиться из-за этого — тоже.       А он мне кидает фотку отваренного риса в кастрюле, огурцов и пачки крабовых палок.       Внчк: Меня забанили в гугле) 1. В этот салат еще что-то идет? 2. Он доживет до завтра, если я сделаю щас? 3. Ты такое вообще ешь?       Откладываю телефон. Чисто подышать и успокоиться.       Нет, ну шиза.       Чего я так волнуюсь?       Сука.       Хватаю снова и печатаю.       Вы: Ты ленивый просто) 1. Яйца, мазик? 2. Если не заправлять мазиком. 3. Да.       Внчк: Мазик должен быть, но его не надо добавлять?.. Че за мазик шредингера?..       Вы: Перед подачей заправить надо!       Внчк: Подачей ахах))       Внчк: Мишленовский ресторан)       Внчк: Ты едешь?       Вы: Ага. Еще часа полтора-два.       Внчк: Ладно. Не буду отвлекать)       Вы: От лежания на полке?)       Внчк: Себя. От готовки)       Вы: Какие планы на нг?       Не хотел его доебывать такого рода вопросами. Ясно же, что мы по отдельности сегодня. Но как будто странно, если я совсем ничего не спрошу? Можно же?       Внчк: У Андрея на районе собираемся. Пиши там чо как, когда приедешь.       Вы: Ты тоже.       Внчк: Ага.       И все.       Остаток пути слушаю на репите Where Is My Mind? в наушниках. За полчаса одеваюсь и сижу буквально на чемодане, в охапке держа чехол с гитарой и сумку с ноутом.       Темно уже.       Время к шести.       «Он тебя ждет на станции», — пишет мать.       Живот вроде попускает, поэтому я передумываю отцу звонить и просить меня у вагона встретить.       Сам, навьючившись, выпираюсь на холод.       Снегопад сегодня днем, наверное, был мощный.       Настила не видно даже на протоптанной узкой тропке по краю платформы, по которой я волочу чемодан.       Глаза на морозе моментально начинают слезиться, ресницы тут же схватывает. Вспоминаю «у Андрея на районе собираемся», и меня аж передергивает. Вряд ли у кого-то из той компании в квартире. На улице будут шататься, и, если ума хватит, вытащат какой-нибудь мангал из гаража, чтобы не околеть.       Тащусь почти по щиколотку в снегу, проклиная кроссы и короткие носки.       Адский уличный минус мешает мне тормозить и оттягивать момент, когда я сяду к отцу в тачку.       И нас будет ждать сначала натянутый обмен с «Как твое ничего?» — «Да ничего», а потом неловкое молчание до самого двора. Мать наверняка еще в магазин попросила заехать.       Вижу отцовское авто и еще пару машин, приехавших за теми, кто за мной из поезда вышел.       Спускаю чемодан по лестнице.       И вдруг встаю как вкопанный, пробку создавая, на обледенелой ступеньке.       Из тачки с водительского вылезает кто-то на голову выше отца.       Он проходит под светом фар мне навстречу, в горле перехватывает, и я чуть ли не кубарем с лестницы со всеми вещами скатываюсь, поскользнувшись от скорости старта.       — Тихо! Тихо, без поездок в травмпункт! — ржет Гриша, подхватывая меня за локоть, и оттаскивает нас вместе с чемоданом в сторону, чтобы люди могли пройти.       — Привет! — выдыхаю, и я уже у него на шее.       Мордой в его шарфе.       Не верю своему счастью, когда он меня обнимает и горячей щетиной быстро прижимается к моему лбу.       Сердце дубасит в учащенном темпе.       Размазывает так, что готов заплакать.       Как в детстве, когда он приехал ко мне без предупреждения в больницу. Тогда я башкой еще не дорос до очевидных логических цепочек. Что это он меня к лучшим врачам в Москву отвез — и мог себе позволить кататься ко мне хоть каждый вечер, что и делал. Вещи мои отвозил стирать, привозил фрукты. В карты меня учил играть.       Но ощущения похожие.       Когда для счастья так много и одновременно так мало надо.       Теперь я молюсь, чтобы мама реально просила по пути заехать в магаз.       И на рынок. И за елкой. Куда угодно.       — Ты же завтра собирался? — удивляюсь тупо, наконец от него отлипая. Продолжаю держать его за рукава утепленного зимнего пальто и припрыгиваю на носках.       Не от холода, просто стоять не могу ровно.       Голова кругом.       — Билеты на первое были дурацкие. — Гриша пожимает плечами и виновато улыбается. Как будто я не рад до усрачки, что его планы поменялись! Он берется за ручку моего чемодана. — Пойдем?       — А не покурим? — предлагаю с надеждой.       — Покурим, — соглашается Гриша. — Вещи твои только закину в багажник.       Гриша тоже никуда не спешит.       Я про концерт начинаю под вторую сигарету рассказывать, а продолжаю уже в машине. Сидим под тихое бормотание радио в темном салоне и смотрим в моем телефоне, никуда не трогаясь, фотки, которые Горыныч вчера скинул в чат подготовки.       — Вот тут круто вышло, — говорит Гриша, двумя пальцами приближая мое лицо на снимке. Я играю на гитаре, сидя на краю сцены, а в легком расфокусе где-то позади видно, как Тимур прыгает через сугроб искусственного снега. Проигрыш, наверное, был, потому что в момент, схваченный фотографом, я не пою, просто улыбаюсь над микрофоном. Смотрю не в зрительский зал, а в сторону. Там Ваня сбоку выбежал, прошляпив половину песни, чтобы дослушать конец. С переходником в руках.       — Это уже в конце, — комментирую, пролистывая. Мы ебать какие заряженные. Все в конфетти и серпантине, ржем, схватившись друг за друга, и общими усилиями держим Горыныча, которого на очередном поклоне чуть не перевесили его огромный букет и повисшие у него на шее Алина и Тимур. — А это на афтепати. Ой…       Я открыл снимки не в чате подготовки, а зачем-то полез через диалог с Ваней. Он выше был в списке. А я Ване сообщения Горыныча пересылал с подписью «Женя Складчиков мем)», имея в виду фотку, где тот, глаза выпучив, выплевывает шампанское обратно в стаканчик.       Долистываю случайно до снимка на улице, куда отводил Ваню проветриться после сеанса очистки желудка от шампанского и оливье.       Сидит на кортах, вейп зажимая губами, и факи мне в камеру показывает.       Хуй знает, зачем я его щелкнул. Он попросил? Или наоборот просил не?       Но бля, я жесть как не зря это сделал и скинул Ване.       Потому что вовремя вспоминаю, что там дальше по чату, палец вжимаю в экран и не смахиваю влево.       Следующий снимок из общаги. Из его ванной. Ваня без футболки. Но вряд ли бы это смутило Гришу больше, чем то, что мы на фото жестко сосемся в отражении зеркала.       Кровь приливает к щекам.       — Это кто? — спрашивает Гриша.       — Одноклассник бывший, — говорю, сглотнув внезапную сухость в горле. — Он со мной в одной группе учится.       — Это он твой друг? — ох, бля, я далеко не сразу на панике соображаю, что Гриша вспоминает, как я звонил ему из автобуса. Говорил, что поссорился с другом. Обычным.       И вопрос у Гриши обычный.       — Ага…       Гришу отвлекает звонок. Он возится, доставая телефон из кармана.       Слава яйцам.       Такого разговора я бы не вытянул сейчас. Не в этом году.       — Да. — По голосу маму узнаю у него в трубке. И по закатившимся глазам Гриши понимаю, что у нее припасен для нас охуеть какой длинный список. — Лео, — Гриша взглядом указывает на мой телефон, — запиши, не запомню.       Все магазины Залупы обшариваем в поисках зеленого горошка.       В начале маршрута спохватываюсь, что из-за встречи с Гришей совсем потерялся в пространстве и времени.       Вы: Меня дядя встретил, он раньше решил приехать. Заболтались. Я тут! Катаемся по магазинам.       Вы: И я забыл, что в салат еще идет кукуруза.       Внчк: Ок) Живая?       Вы: Мумифицированная заживо       Вы: Она молила о пощаде       Внчк: ?       Вы: Консервы, Вань)       Внчк: Ааа. Бля       Опять про фотку думаю.       Ту, в зеркале.       Она похожа на наш школьный снимок. Фоном, но не только. Настроением. В целом ебнутым желанием сфоткаться с ним в туалете, потому что… да не с какой-то конкретной целью. Просто мы можем, да?       — Есть хочешь? — спрашивает Гриша спустя час.       Успеваем обкатать город вдоль и поперек. Продукты по мелочи докупили и кинули в багажник, два раза покурили, посидели, припарковавшись в каком-то дворе, и посмотрели прикольный видос, который сделали Гришины коллеги к Новому году.       И в целом, если мы задержимся еще, будет уже ту мач. Для матери с отцом.       К тому же мне приходится признать, потому что боль таблетки снимают, а вот голод — нихуя:       — Смертельно.       Гриша по пути набирает мою мать.       — Суп поставь разогреваться. — Он усмехается коротко какому-то ее комментарию. Не устало и не раздраженно, напротив, смех сдерживая. Даже любопытно. Что она такого Грише сказала? Мне сложно вообще представить мать, которая мочит шутки. В последние годы особенно. Гриша говорит весело, голос понизив: — Лен, ребенок в машине.       — Пф! — встреваю. Очень смешно, ага.       — Да, голодный такой и злой, — добавляет Гриша, во весь рот уже улыбаясь. — Ага. Уже близко. Давай. Ага, целую.       Сижу пялюсь на руку с телефоном, которую Гриша расслабленно кладет на руль, поворачивая во двор. Радио продолжает бормотать, имя матери гаснет на заблокированном экране.       В очень странном состоянии сижу.       Это же Гриша. И я никогда не подбираю слова в общении с ним. Матернуться могу запросто, спиздануть лишнего. Задать абсолютно любой вопрос.       Но почему-то сейчас, пока он паркуется у знакомого обшарпанного подъездного козырька, я зависаю и впервые, наверное, намеренно себя рядом с ним торможу. Рот не открываю в первую же секунду, как меня тянет, а спустя десять это уже кажется… странным? Неуместным?       Переспросить с ядовитым смешком «Целую? Нифига себе».       Гриша и отцу моему так может сказать.       И мне.       Ну типа… вместо «Пока».       Мы семья одна.       Но эта грань приличия ебучая между женщинами и мужчинами меня иногда убивает. Почему-то помню отчетливо, как в совсем раннем детстве, когда мне пять, что ли, было, мы вернулись с мамой домой, Гришу проводив до вокзала. А я к папе в комнату прискакал и радостно объявил, впечатлениями поделился: «Гриша маму поцеловал!»       У отца коньяк носом пошел.       Так на меня посмотрел.       И этот взгляд ледяной я до сих пор могу почувствовать кожей. Первое ощущение настоящего стыда и неловкости.       Мама еще пистонов сверху вставила, тут же появившись на пороге: «Так нельзя говорить! Когда в щеку целуют на прощание, говорят “в щеку”! Неприлично». И обиженная на меня ходила весь вечер.       Слишком много условностей.       Неприятных, царапающих тонкостей, о которых думаю, накручивая себя и волнуясь по этому поводу, только в этом гребаном дворе.       Но с Гришей мне однозначно легче будет пережить новогоднюю ночь.       Может, он даже поможет мне без скандала отпроситься у матери, когда я заведу разговор о том, где хочу провести каникулы.       Гриша тащит мои вещи на четвертый этаж по подъездной лестнице, а я плетусь сзади, на одну руку намотав ручки пакетов с продуктами, а в другой набирая сообщение в телефоне.       Вы: Уже хочу куранты и спать. И пока, две тыщи семнадцатый.       Сообщение доходит, но Ваня не в сети.       Может, побежал за кукурузой в магазин, пока они все не закрылись? До восьми же, наверное, сегодня работают.       — А вот и они! — Мама нам с первого звонка открывает, как будто караулила.       С полотенцем на голове, только из душа.       И мне немного стремно становится, что она по мне, походу, действительно соскучилась. Светится буквально, пакеты у меня отнимает и обнимает за плечи.       — Ну, разувайся, — командует она, улыбаясь и сдувая со лба мокрую прядь, выбившуюся из-под полотенца, — иди скорее руки мой.       Походу, спрашивать у нее «Ничего, если я смотаюсь завтра?» будет тяжелее, чем я представлял.       Чувствую запах грибного супа, который не очень ароматно сливается с вонью кошачьей мочи с лестничной клетки, пока я входную дверь не захлопываю и не пощипываю нос. Но все же напоминает, что я поем — и мне даже можно будет молчать в процессе.       — А папа где? — спрашиваю, кроссы стягивая на коврике.       С ума сойти. Я здесь не был всего четыре с небольшим месяца, а ощущение, что прихожая чужая. Коврик коричневый не вспомнил бы, если бы не увидел под ногами. И наклейки потрепанные внизу зеркальной створки шкафа одновременно знакомые и нет. Хотя это я их клеил. Им лет двенадцать как минимум.       Вообще же ничего не поменялось.       За исключением того, что существовало здесь без меня — и куда-то выпало из памяти, а теперь очень неохотно прогружается и до глупого меня удивляет.       Даже тот факт, что дверь в ванную открывается внутрь.       Хотя я по общажной привычке пытаюсь ее сперва дернуть на себя.       — Пошел в гараж за солеными огурцами, — кричит мама с кухни.       Угукаю в ответ.       Хотя она меня вряд ли слышит сквозь шум воды.       Тру пальцы под теплой струей. Намыливаю и смываю, намыливаю и смываю по кругу.       Просто время себе, что ли, даю, чтобы привыкнуть заново к зеленой плитке и квадратному зеркалу с полкой над бежевой раковиной.       — Ты тут чего? — спрашивает Гриша, появившись на пороге. Смотрит с усмешкой, как я вытираю каждый палец отдельно махровым полотенцем с узором в виде ромбиков. — Мама там тебе суп разогрела. Идешь?       — Иду.       И это тоже.       Как будто было и не было.       Мы втроем в квартире.       Мама гремит посудой на кухне и уже жалуется, что Гриша купил не тот горошек. А он глаза закатывает, тянет «Ле-е-ен» и, качая головой, жестом просит пойти с ним и отстоять честь несчастного горошка.       Мне просто надо поесть.       И желательно, перестать думать.