А если я с тобой

      Плыву по дню, как говно в проруби.       Глеб предлагает вещи закинуть домой, буквально пару часов переждать и смотаться по магазам, пока толкучки нет. Учитывая, что закроется все раньше обычного по новогоднему расписанию, днем половина города попрется за продуктами.       Но что-то я никакой после поезда.       Глеб, насмотревшись, как я кемарю в машине под работающую в полную силу печку, даже спорить не пытается.       — Давай шуруй спи нормально. Я тебе постелил.       Швейцар, епт.       Открывает передо мной дверь моей же комнаты на втором этаже.       Диван собран в состояние полуторки.       Шторы задернуты.       Темно, но видно, что пылищи на столе и навесной полке с какими-то старыми школьными учебниками и книжками по программированию — хоть задохнись.       Я все по максимуму разобрал по шкафам и ящикам перед отъездом.       Глеб ничего не трогал, как в музее.       Только по следам засохшей пыли на тумбочке понятно, что по ней для приличия поелозили тряпкой. И судя по тому, что я в мокрый ворс наступаю носками, Глеб постирал коврик у дивана. Лол.       Уборка это для него что-то на марсианском.       Сразу вспоминаю, как классуха охуела, когда поручила ему доску помыть раз в пятилетку, а Глеб не додумался отжать тряпку над раковиной. «Баранников, — классуха ж чуть праведным гневом не захлебнулась, — ты что, матери совсем по дому не помогаешь?» Глеб на нее глаза вылупил и с выражением невинной простоты на лице покачал головой. Че? Надо, да?       Нужно было ему про сушилку рассказать в кладовке на первом этаже.       — Ты не тут что ли спал? — спрашиваю, рюкзак бросая на пол, где вроде бы почище.       — В зале внизу, — Глеб жмет плечами. — Я там уже снял постельное, оно в корзине в ванной.       Непробиваемый.       Сказал же ему, что в зале диван хуевый.       Но сил нет на лекции.       Меня адски мурашит от запаха чистого постельного белья. Вообще в целом ощущение размазанности накатывает, когда сажусь, джинсы спустив, в темноте на свой диван и пялюсь на обои бежевые, которые мы с дедом клеили после моего окончательного переезда.       Более светлые прямоугольные следы на стене напоминают, в каком порядке висели фотки. Их я тоже снял в конце лета. Без рамок запылились бы.       Какой же кайф.       Просто мой диван, который не трясется, как плацкартная полка.       Моя комната.       По батарее булькает.       Жарко, я сейчас обязательно сниму толстовку, разве что еще минуту посижу.       И тишина. Только где-то далеко за окном собака соседская лает.       — Да ложись ты. Разбужу в обед, — обещает Глеб, улыбаясь криво, и закрывает за собой дверь.       Сам в итоге просыпаюсь ближе к полудню.       Соседская собака отвязалась и прибежала лаять прямо под окнами.       И толстовку я так и не снял, рухнув без задних ног под одеяло.       Вспотел как мышь.       Нашей улице в прошлом году центральное отопление подтянули из города. Запустить, правда, успели где-то в середине февраля, и я еще не проникся как следует и по старой привычке с приоткрытым окном не сплю.       Хотя пора, походу, подобрать новый режим проветривания.       Глеб куда-то смотался из дома.       Я успеваю пройтись металлической щеткой с очистителем по ванне, помыть унитаз, раковину, полы в комнате, коридоре и старой дедовой спальне. Вытереть всю пылищу, откопать чистые шторы в шкафу, запустить старые в стирку вместе с полотенцами и помыться сам с дороги.       Рабочая инструкция как заебаться всего за час, даже не спускаясь на первый этаж.       Глеб возвращается, хлопнув дверью внизу.       Поднимается на второй этаж, встает в проходе и долго смотрит, как я перед разложенным диваном, на который бросил простыню из двуспального комплекта, заправляю в белье вторые подушку и одеяло.       — Это, — спрашивает Глеб отрывисто, руки сложив на груди, — тебе зачем?       — Заранее, — не, у меня никакого желания подводить его аккуратно обратно к старому разговору. Не один день созвонов и споров на это потратил. Честно, считаю, что имею моральное право тупо ставить перед фактом. Ничего не поменялось с тех пор, как я десять раз об этом сказал по телефону, прикинь. — Потом влом будет.       — Для?.. — Глеб делает многозначительную неприятную паузу, приподняв бровь.       — Сам как думаешь? — не выдерживаю и беситься начинаю.       Хотел нормально, но с Глебом, походу, так не получится. Он очень долго может дебила строить, который в первый раз слышит про Лео.       — Бля… — Глеб трет переносицу, зажмурившись, и выдыхает свистяще, подтверждая свою твердолобость на пять с плюсом: — Так ты серьезно, что ли, нахуй…       Не, по приколу нам нервы мотал две недели.       Я вообще в душе не ебу, о чем он.       Конкретно.       В целом о ситуации? Или, может, у него с абстракцией все нормально легло на рельсы протеста, а в деталях — это уже добивающий его воображение перебор.       Но, сука, Глеб же не думал, что я буду тут спать, а Лео где-то на коврике?       — Ага. — Я бросаю заправленное одеяло на диван и с вызовом спрашиваю, повернувшись к Глебу: — Что-то хочешь добавить по этому поводу?       — Все уже сказал, — говорит Глеб на заведенном. Действительно. Все, что только мог. Но он вдруг вкидывает, чуть ли не просит: — Был бы кто-то другой, а?       Ого.       У нас раньше пидорство шло в комплекте с Пряником, приравнивалось к чистому злу и вроде как с удовольствием летом было Глебом задвинуто в раздел эпизодов тяжелого помутнения. Без повторов чтобы типа. Ну пробовал. Ну ошибся. Кто не оступается? Забыли и закрыли тему.       В разговорах по телефону на прошлой неделе тоже проскальзывало.       Про зашквары и прочее. Что с телочкой можно, раз тянет, многие ведь предлагают. Я в какой-то момент тупо на эмоциях, потому что он меня заколебал своими вариантами лечения, сказал, что член сосал — и мне понравилось.       Вот тогда он день не звонил.       Я уже думал, что финиш вообще любым разговорам.       Что после такой информации Глеба не хватит на оправдания, которые он городил для меня у себя в башке.       Но нет. Позвонил же на следующий день.       И снова-здорово.       С серьезными «Ты уверен?»       И вдруг выясняется, что Глеб уже глаза готов закрыть на то, что я пидор. Главное, чтобы не с Лео.       — Не хочу, — говорю ровно, хватаясь за плед, — с другим.       — У этого, — спрашивает Глеб, царапая тяжелым, неприязненным взглядом, — хуй волшебный?       — Ну наверное.       — Ваня, — одергивает.       Морщится.       Прямо чувствую, как его корежит от темы членов.       И что я еще дровишек в топку подкидываю и не пытаюсь отбрехаться в ответ на кусачие наезды.       — Я не думал, — говорит Глеб, помолчав минуты две и позволив мне накрыть диван пледом и подоткнуть углы, — что Пряник реально из этих.       — Как оказалось, — че мне еще сказать? Что я тоже, выходит, из «тех», кого Глеб вслух назвать боится?       — А если и в этом пиздит?       — Зачем? — сейчас-то.       Когда мы могли бы при желании с обеих сторон отучиться четыре года как абсолютные незнакомцы и слова за все время друг другу не сказать.       Там все по-другому.       В городе, в универе, в общаге.       Там с настолько чистого листа можно было начать, что через год бы удивился, как все поменялось в башке и в жизни — и насколько далеко остался прошлый я от нынешнего.       Но Глеб не знает этого. Не прочувствовал, как оно.       Не думаю, что он понимает, насколько свободен я был в выборе.       — Без понятия. — Глеб жмет плечами. — Вину заглаживает? Совесть очищает?       О да. Одна мысль офигительнее другой, братан.       У меня тут на днях был полный рот его восторга, когда он совесть со мной очищал.       — Лео не настолько ебанутый, — фыркаю холодно.       — Ну я бы… — Глеб замолкает под моим взглядом. — Че? И он, по-твоему, серьезно сейчас настроен? Это ссыкло?       — Я бы во все это не полез, — парирую, пропуская «ссыкло» мимо ушей, — если бы не знал, что да.       — Потому что он тебе сказал? — саркастически уточняет Глеб.       — Потому что он это показал, Глеб, блядь! — взрываюсь и чувствую себя глупо. Поддал бы по дивану, если бы места, когда он разобран, в комнате хватало для размаха. — Он мудачил, я помню. Оттого, что ты сто раз повторишь, этого не станет больше или меньше. — Я перевожу дух. — А потом прекратил. Из-за меня прекратил, прикинь. Не все равно ему было. По-настоящему — уже тогда между нами было. И да, он ссыковал сказать, че натворил до того, как мы встречаться начали. — Лицо Глеба вытягивается на слове «встречаться». Ну как же, мать твою, сложно вести подобные разговоры, когда у нас еще не до конца тот факт переварен, что в уравнении было два члена. И это сверху накладывается и мешает Глебу вдвойне. — А ты бы не ссыковал?       — А я такого не делал, — моментально откликается Глеб, мотнув головой. — Чтобы ссыковать потом.       Мы уже проходили.       Тысячу раз, не меньше.       Аргументы в духе «Я же так не поступал».       А Лео вот поступил.       И это сразу мимо понимания Глеба. Все то, чего бы он сам не сделал.       — И если бы ты ему весной дал хоть слово сказа…       — Ой, блядь!       Глеб отмахивается, резко разворачивается и выходит из комнаты.       Вена на виске пульсирует.       По больному вдарил.       Я в курсе.       Понимаю прекрасно и даже жалею, сука, что я такой тошнотворно понимающий с ними обоими, что Глеб за меня вступился. И что начать ему втирать, где попутно в порыве благих намерений он накосячил — не лучшая тактика. Так до него не достучаться.       Спускаюсь на кухню спустя пять минут.       Глеб молча разбирает пакеты с продуктами.       — Сколько я должен? — спрашиваю, доставая пакет с его пивом и моими энергосами на вечер из-под стола и пристраивая у раковины.       Все равно мыть. И пол, и стол, и панели.       — Нисколько. — Глеб отворачивается к холодильнику, чтобы убрать колбасу и сыр. — Ты на прошлый закупался.       Он прикидывается, что разговора наверху не было.       Как ни в чем не бывало продукты раскладывает. Молча приносит мне полное ведро воды, когда достаю из кладовки швабру и тряпку.       Пока я драю полы в зале и коридоре, Глеб на кухне торчит с телефоном.       Я ему целый час даю, чтобы остыть.       Но ощущение, что он на той же точке кипения, когда я говорю, закончив на кухне и бросив тряпку в ведро:       — Под мою ответственность в этот раз. Так пойдет?       Глеб кидает на меня лютый взгляд.       — Ты на рынке, что ли, торгуешься? — не уточняет, о чем я. Потому что разговор был — и им все еще в воздухе воняет, как бы Глеб ни пытался делать вид, что мы закончили.       — Тебя успокаиваю, — говорю честно.       — И как? Получается? — Глеб дарит мне такую ядовитую улыбку, что мне охота ему прописать. Чисто чтобы в себя пришел. — Замяли же уже. Хорош, а?       — Не замяли. Крутишь мне нервы, как баба.       Глеб сверкает глазами. Подрывается, стул отшвыривая, и мою шею сцапывает в захват. Захлебываюсь остатками воздуха, не успев вдохнуть. Бью его по ребрам. Выворачиваясь, чуть не сношу стол. Толкаю, веса наваливая, и прикладываю Глеба плечом о холодос.       Внутри глухо падает банка с солеными огурцами.       Глеб шипит сквозь зубы.       Отшатываюсь и упираюсь задницей в стол.       — Долбоеб, — буркает Глеб, поводя плечом и поправляя рукав кофты.       — Успокоился, а? — спрашиваю раздраженно, голову туда-сюда наклоняя.       Скотина. Реально же раскачался.       Шею чуть не свернул.       — Порядок?.. — после паузы спрашивает Глеб напряженно.       — Нахуй иди.       Глеб хмыкает. Поднимает упавший стул и проверяет, аккуратно приоткрыв дверцу холодоса, что там внутри стряслось.       Сглатываю неприятное ощущение в горле.       В затылок его бритый говорю серьезнее некуда:       — Мне с ним так, как тебе было с Юлей. Не хочу это терять. Другого такого не будет. — Я повторяю зачем-то, будто он не расслышал: — Не будет.       — Хм, — произносит Глеб тихо в открытый холодос.       Что угодно может значить.       Но он не спорит.       А это уже прогресс по сравнению со всем, что мы прошли.       Это — пауза на подумать.       И меня попускает немного. Уже по факту того, что мои слова застревают у Глеба в голове, а не вылетают немедленно из другого уха.       Отдышавшись, делаю шаг навстречу. Треплю Глеба примирительно по жесткому плечу и предлагаю:       — Давай бутерброды сделаем. И у меня слойка осталась с поезда. Жрать охота.       Хавчик бодрит.       Глеб, пар выпустив, ровным становится. Пиво себе одно открывает и посасывает под бутеры. Выдает одновременно и весело, и как-то тоскливо, головой покачав, с протяжным выдохом:       — Нахера ты мне Юльку только припомнил…       — Прости.       Хотя девчонка по-настоящему удивительная. Была и, наверное, где-то еще существует.       Просвистела мимо кометой.       В десятом и начале одиннадцатого училась с нами. Глеб ее сумку еще таскал постоянно от школы до дома. Хвастался, что колготки ей купил. Вообще угарный был, когда с ней мутил. «Мне Юля не разрешает драться». У Андрюхи глаза на лоб полезли, когда этой фразой его эффектно отбрили на попытки побороться за гаражами. Глеб раньше сам всех заводил с превеликим удовольствием. Неделя прожита зря, если Глеб ни разу не помахался. При Юльке же — ни-ни.       Ее семья к нам в город переехала, чтобы за больной бабкой ухаживать. А потом мать с отцом ее как-то быстро засуетились, чтобы протолкнуть Юльку в питерский вуз, собрали вещички, собачку Юлькину, похожую на крысу с розовым ошейником, бабку больную — и уехали.       Глеб две недели ходил как в воду опущенный.       Потом с кем-то другим закрутил. Мне тогда показалось, что исключительно для того, чтобы Андрюха перестал его доебывать с дебильными шутками про лебедей, фантазиями про питерских блядей и захолустных рогоносцев. На Глебе уже места живого не было. Андрюха-то пиздился как обычно, а Глеб — по-серьезному.       Я жестко отхватил, разнимая их последнюю драку, посвященную Юле. Слишком далеко зашло.       Вся морда была в кровище. Глаз не открывался неделю.       Завуч чуть не отъехала от шока, прискакав на шум.       Устроили прямо в школьном коридоре посреди перемены.       Андрюху с Глебом песочили до конца одиннадцатого за ту драку. Меня тоже таскали с дедом на ковер к директору на бесконечные допросы.       В школу даже кто-то из органов приходил с бурной отповедью и обещанием мест не столь отдаленных. Причем всему классу поголовно. Для профилактики. Чтобы на очко гарантированно присели и не думали дурить.       Лео тоже там был. В коридоре.       Обмер у подоконника, куда его Глеб и Андрюха в сцепке, не заметив, зажали. Не дышал почти, рюкзаком прикрывая грудь, шею и подбородок. Чудом не попал под раздачу.       Никогда его взгляд не забуду.       Ужас этот в огромных глазах, который не понять на адреналине, когда ты в замесе. Но со стороны… наверное, не просто неприятно, дико выглядело. Как в гребаном мире животных.       Глеб, когда мое лицо расквашенное внимательно рассмотрел, больше на Андрюху не лез.       Тому ума хватило не нарываться в ответ.       Учитывая, что Глеб с другой встречаться начал, и тема себя изжила.       Но до сих пор одно Юлино имя Глебу способно мозги поставить хотя бы временно на нужное место.       — Ты размяк пиздец, — сообщает Глеб, ухмыляясь с полным ртом колбасы.       Он не в курсе, конечно, о чем я вспомнить заодно с Юлей решил, но звучит все равно нифига не весело.       — Да мы с тобой с лета не боролись, — отзываюсь уклончиво.       То ли воспоминание навевает, то ли я выпасть успел из этого движа и на него со стороны смотрю, не наблюдая ничего хорошего, чего в нем никогда, наверное, и не было.       Но я понимаю, отщипывая от слойки, что ни капли. Совсем. Ни разу. Не скучал по этой стороне нашего общения. С ним и с пацанами.       С постоянными доказательствами, что «не размяк».       Глеб, к счастью, не настаивает.       — К матери поедешь? — спрашивает, дожевав. — Подкинуть?       — Ага.       И не хочется, и надо.       Потом меня к ней не затащишь.       Но мы с Глебом зря только баулы с едой собираем и едем до пятиэтажек в мой бывший район.       Я долго и нудно давлю на кнопку звонка. Слышу его противный визг, что самое главное, через ушатанную кем-то из маминых бывших по синьке дверь с кое-где пробивающимся синтепоном.       Бухого в хлам бы этот вой поднял.       Но за дверью никто не шаркает тапками и не матерится.       Мысли в голову всякие лезут.       Тревожно подергивает в груди, и я сильнее жму на звонок.       — По телефону, может? — спрашивает Глеб, вернувшись с улицы. Он покурить успел и воняет… ага, как Лео, но не как. У Лео сигареты дороже. Пахнет он не так ядрено после прогулок на свежий воздух.       — Не отвечает, — показываю Глебу телефон, намекая, что уже пытался. — На, подержи.       Сую ему пакеты и иду обзванивать квартиры соседей.       На нашей лестничной клетке либо нет никого, либо все попрятались, решив даже в глазок не заглядывать. Мать их приучила не подавать признаков жизни в ответ на внезапные звонки в дверь.       Но тетка этажом ниже, с которой мать иногда пьет, мне не только открывает, но еще и предлагает начислить писярик в честь наступающего. Еле держу обед в желудке, вдыхая неповторимое амбре празднования, начатого, судя по ноткам хорошо побродившего кисляка, еще утром.       — А Ириша уе-е-ехала, — сообщает мне соседка радостно. Шатается, даже несмотря на то, что держится за дверной косяк, и щурится, силясь сфокусировать взгляд.       — Куда?       Она называет улицу заплетающимся языком.       — И че она там делает? — спрашиваю сквозь зубы.       — С этим своим… — соседка морщит лоб. Ага. Я бы и на трезвую их имен не запомнил. — Ну э-этим…       — Ясно. — Я разворачиваюсь. — Спасибо.       — С наступающим! — добавляет за меня Глеб.       Мы выходим во двор и тащим пакеты обратно к тачке.       — Туда не поедем? — уточняет Глеб. — По адресу?       — Нафиг надо, — отмахиваюсь, бросая пакеты в багажник. — И по какому адресу? По каждому дому, что ли, ходить в квартиры звонить?       Совесть чиста.       Заезжал же.       Если мать решила праздновать с хахалем, то флаг ей в руки. Я не собираюсь рисковать челюстью. Сколько раз, когда ее собутыльники ловили белку, меня за волосы таскали, принимая за вломившегося в хату посреди ночи конкурента? Даже когда мне тринадцать было.       — Тогда уже хватит кататься, — предлагает Глеб, потрепав меня по плечу, и проникновенно заглядывает в глаза. — Да?       — Ага.       Остаток дня мы дома проводим.       Салаты режем и смотрим шоу по телику.       Я у Лео уточняю, как поступить с крабовым, прощупывая, в каком настроении он едет в поезде. По переписке не понять.       В следующий раз на связь выходит вечером.       Оказывается, дядя Лео решил приехать на день раньше.       Представляю, сколько там радости.       И как классно Лео будет за новогодним столом.       Главное, чтобы горячо любимый дядя на все каникулы не задержался. Не хочу за внимание Лео бороться.       Странные ощущения от медленно ползущего к полуночи дня.       Нет понимания, что праздник скоро.       Несмотря на елку на участке, которую Глеб сходил обмотал гирляндой — и теперь она подмигивает белыми огоньками в кухонное окно. Несмотря на новогодние шоу по телику и кукурузу консервированную, за которой мы с Глебом премся в ближайший магаз, молясь, чтобы был не закрыт, по сугробам мимо украшенных участков. И салют в пять коротких ярких залпов, запущенный на соседней улице частного сектора, на который мы глазеем на обратном пути, никакой кукурузы, естественно, не купив.       Сижу за столом, жую салат и вспоминаю деда.       Как он сидел в прошлом году там же, где сейчас Глеб сидит. С рюмкой коньяка, который никогда раньше не пил.       Дыхание спирает.       Не представляю, скольких сил деду стоило. Не показывать, блин, что ему сидеть было больно с его метастазами, о масштабе которых я еще не подозревал, и ждать вместе со мной полуночи.       Потому что мне праздник устроить хотел.       Для Ванечки — все.       А он, типа, уже пожил. И эту ночь переживет тоже.       И я теперь сижу, хотя хотел бы просто спать лечь.       Как будто бы потому, что дед велел надеяться.       Тяну новогоднюю традицию с ожиданием чуда, не единожды меня наебавшего.       Под куранты поздравляю Лео, Складчикова и мать короткими сообщениями. Пишу в чат Кашину и Бубенцову.       Глеб телефон прижимает к уху. Его разрывают звонками. Даже пока пакеты с пивом и моими энергосами ищет, не перестает повторять «С наступившим!», «И тебя», «Да, круто. С новым годом!»       Обуваемся и куртки натягиваем в прихожей.       Андрюха звонит мне, потому что у Глеба, который рукав не может натянуть, выслушивая поздравление бабушки, линия занята.       Пытаюсь ответить, но телефон гаснет у меня в руке.       Приехали, блядь.       — Глеб, — зову негромко. — Андрюхе набери. У меня телефон сдох, походу.       Очково. Надеюсь, он просто сел, и я в гараже поставлю его на провод или в тачке бати Пашиного от прикуривателя заряжу.       Мы выходим из дома под очередной салютный залп и вопли и свист с соседней улицы.       Глеб отзванивается Андрею.       — Дай телефон свой, — забираю его раздолбанный, еле живой кирпич и выхожу из Глебовой учетки в соцсети.       Логинюсь, еле пароль вспоминая.       Лео в сети не было с прошлого месяца.       Мы с ним оба в основном по мессенджерам. И все универские чаты у нас там.       Но если мой телефон не отомрет в ближайший час, надеюсь, Лео придет какое-нибудь уведомление.       «Сюда пока пиши. У меня что-то с тлф. Попытаюсь зарядить. Идем к Андрею».