А если я с тобой

      На оконной раме в моей комнате мать на заплатки из скотча приклеила гирлянду.       Сверкает синим, зеленым и красным в режиме смерти эпилептиков, но как я ни щелкаю кнопку переключения, раздражающее мигание не прекращается.       Приходится выдернуть гирлянду из удлинителя и врубить вместо нее настольную лампу.       Мать сказала, что в комнате ничего не трогала, только пыль протирала и сушилку ставила с бельем, пока меня не было.       Не знаю, она издевается, что ли? Или думает, я не помню? Что это неважно?       Все на местах — но в чужом порядке.       Мои летние вещи в шкафу лежат не от футболок и кофт сверху к шортам и штанам внизу, а наоборот. Учебник по джаве стоял на полке слева, а не посередине. Даже у плаката с IAMX на стене над кроватью горизонт завален градуса на три. Ну а за ним она что искала-то?       Пиздец психую.       Она же ничего.       Если в лоб спросить, плечами пожмет и скажет, что просто прибралась к моему приезду. А что? Ты чего нервный такой?       Но сама?       Ничего.       Ни про полупустую помятую пачку мальборо, которая была заныкана у меня под матрасом, а теперь лежит в верхнем выдвижном ящике стола. Ни уж тем более про маленькую упаковку на три презерватива, в которой осталось две штуки. В пакете со старыми тетрадками валялась. А теперь — рядом с сигаретами.       Покопалась.       Влезла.       И оставила на виду.       Чтобы я сидел как дурак и думал, о чем думала она, когда нашла и вместо того, чтобы вернуть на место, навела порядок.       С неприятным или неудобным у матери всегда одинаково.       Либо спрятать поглубже, как историю моей детской болезни и пролета с поступлением во второй класс вместо пропущенного первого.       Либо промолчать.       Сейчас, когда уже ни от кого ничего прятать не надо. Все свои.       Ха. Но говорить-то мы так и не научились.       — Готов?       Вздрагиваю.       Не слышал, что дверь открылась.       Странно, конечно, учитывая, как орет телик в общей комнате.       — Да.       Разворачиваюсь в кресле на колесиках.       Гриша одобрительным кивком оценивает брюки и рубашку, в которых я был на концерте.       А потом смотрит, заметив, в ту сторону и выгибает бровь.       — Завтра разберу, — отвечаю на немой вопрос про закрытый чемодан, задвинутый за кровать.       Не хочу Грише врать.       Но и не вру как будто.       Разберу же, просто не здесь.       Пижаму достану, когда пытка новогодним столом закончится, и зубную щетку. Больше ничего вынимать не планирую до тех пор, пока не окажусь у Вани дома. По крайней мере, я очень надеюсь, что не придется.       — На стол поможешь накрыть? — спрашивает Гриша. — Мама велела хрусталь достать из стенки.       — Окей.       Чем ближе подкрадывается полночь, тем больше бурной деятельности в квартире.       У всех, кроме отца, который в парадно-выходном костюме, сняв пиджак и бросив на спинку дивана, валяется перед теликом и смотрит очередной новогодний концерт.       — Все те же рожи, — бормочет, пресно усмехаясь, — из года в год.       — Это про нас? — спрашиваю тихо у Гриши, передавая ему тарелку с кусками белого хлеба, которые намазал сливочным маслом.       Гриша прыскает и с наигранным осуждением качает головой.       — Лео-Лео…       Мать пытается и следить за гренками под бутерброды со шпротами на кухне, и накручивать волосы в ванной. Носится туда-сюда по коридору уже в туфлях, громко цокая каблуками по паркету, и подпевает попсе с телика.       Естественно, делать два дела одновременно у нее не получается.       Бросив Гришу накладывать икру на хлеб с маслом, иду переворачивать гренки, пока они не превратились в угли.       Мать прибегает из ванной на подозрительный запах с наполовину завитой головой.       — Спасибо, Лёсь, — вздыхает облегченно, быстро обнимает меня со спины и клюет в щеку.       — Не за что.       Скребу лопаткой по дну сковородки, отковыривая пригоревшие хлебные крошки.       Не думаю, что мать заметила, упорхнув обратно к утюгу для волос, как меня тряхануло от неожиданности. Будто она не обняла меня, а толкнуть собиралась.       Мать заведенная.       Но если обычно суета сигнализирует о приближающейся истерике, сегодня, кажется, это волнение со знаком плюс.       Вся такая веселая, ласковая, хохочет. Над отцом и его комментариями подтрунивает, болтая с ним из открытой ванной.       Так чего я парюсь?       Подвоха жду, где его нет?       За полтора часа до курантов отец зовет меня наряжать елку.       Слишком громко сказано, учитывая, что гирлянда, мишура и простые пластиковые игрушки на ней висели еще до моего приезда.       На нас с отцом только хрупкие советские стекляшки из мягкой картонной коробки, доставшиеся в наследство от бабушки.       Традиция у нас такая с тех пор, как мне восемь лет исполнилось.       Подозреваю, что из маминой методички с педагогически-психологическими приемчиками.       Чтобы мы с папой хоть что-то, хотя бы раз в год делали вместе.       Мать уводит Гришу на кухню.       Телик продолжает назойливо орать.       Свежая елка пахнет и колет пальцы, когда я натягиваю на ветки петельки из-под всяких стеклянных шишек, ребристых разноцветных шариков, космонавта и зайцев, сидя на ковре.       Отец молча рядом сидит.       Подолгу изучает каждую игрушку, копаясь в коробке. Пристальнее прочего раритета рассматривает серебряную сову на прищепке.       Когда он покашливает, к запаху елки примешивается коньячный душок.       На его лбу в свете люстры и огоньков гирлянды испарина поблескивает, глаза сонные-сонные.       Он где накатить успел?       Бутылка, которую для него мать из буфета достала, нераспечатанная стоит между салатами и закусками. В гараже, куда за огурцами солеными ходил?       Не то чтобы меня по-серьезному волновал этот вопрос.       Но отец обычно дожидается первого тоста за столом.       Молчать с ним неловко и муторно, пятнадцать минут обязаловки тянутся хуже пытки. А что сказать ему — без понятия.       Фамильное сходство налицо.       Не только в любви к игре в молчанку, конечно.       Брови вот, к примеру, и волосы — как у него. Когда вижу, как густо у отца на голове, успокаиваюсь тем, что мне не грозит раннее облысение. Только он стрижется короче и не парится с укладкой.       И глаза папины.       Мы с отцом и Гришей вообще почти как из-под одного станка.       Кнутовы.       — Моя любимая, — говорит вдруг отец, очнувшись, когда я у него забираю стеклянную сову на прищепке. Больше игрушек в коробке не осталось. И я бы спиздел, если бы сказал, что не обколол все пальцы, пытаясь поскорее закончить. — В детстве ее любил.       — За что? — уточняю, рассмотрев сову на свету.       Не красивее космонавта, которого я повесил ближе к макушке.       В первый раз слышу.       Хоть какой-то комментарий про игрушки, которые мы вешаем каждый год.       — Грише она тоже нравилась, — отец не мне будто отвечает. Сам с собой говорит. Упирается рукой в ковер, а голова, тяжело качнувшись вбок, так и остается у него на плече. Смотрит на сову, прищурившись. И мне еще неуютнее, чем когда он молчал. — Мы у твоей бабушки выпрашивали… кто ее вешать будет. Если мне доставалась, Гриша ее брал потом и перевешивал… Если ему — я ее прятал. А Гриша кричал и кричал, пока меня не заставляли достать и вернуть. Вечная история… Сова одна понравилась.       Отец, издав протяжный вздох, отталкивается и поднимается сначала нетвердо на одно колено, а потом и на ноги.       Держится твердо.       Не качается.       Но мне за него почему-то тревожно.       Пахнет он не только коньяком. Кошмарной усталостью. От елки. От меня. От орущего телика и приближающегося Нового года. От необходимости сесть за стол и надеть гребаный пиджак.       От всего.       — Коробку убери под телевизор, — говорит отец, не глядя махнув рукой, и возвращается на диван.       Меня не тянет его поддержать.       Нет.       Да я даже не знаю как.       В чем конкретно.       Нужно ли ему вообще, чтобы я обсуждал с ним его поганое настроение.       Все равно больше о Ване думаю, когда садимся.       Как он там? За своим столом с крупно нарубленными салатами, фотку которого скинул в ответ на фотку нашего — с отодвинутыми за пределы кадра бутылками. Успокоился ли Глеб? Достаточно для того, чтобы не похерить им обоим праздник? Спокойно ли Ване?       Представляю, что мы могли бы сидеть где-нибудь вдвоем.       Втроем. Взяли бы с собой Гришу.       Я бы познакомил их, и…       Сука, о чем я только думаю?       Как будто о чем угодно, только не о расспросах матери про последнюю Гришину сделку. Про кислое лицо, с которым отец наливает очередную стопку коньяка, слушая, какие у Гриши ответственные поставщики и замечательные сотрудники.       Не о том уж точно, как отец морщится, а я замечаю нечаянно, проволочную уздечку на пробке шампанского раскручивая, когда Гриша говорит, что ищет хорошего айтишника, и спрашивает у меня с улыбкой «Сколько тебе там учиться осталось? Еще не все?», а мать с перебором и звонко смеется.       Класс.       Все трое пьянеют.       Или я так долго цежу бокал с успевшим потеплеть шампанским, что замечаю на трезвую голову, как они накидаться успели.       Отца, начавшего раньше, развозит и придавливает к диванной спинке. У матери щеки красные. Гриша открывает вторую бутылку дорогущего белого, которое привез с собой из Москвы.       Мне не лезут в горло салаты, хотя готовит мама как всегда на десять из десяти.       В животе покалывает от очередного глотка шампанского.       Сижу и вымученно улыбаюсь, когда за столом раздается хохот, хотя не прислушиваюсь, о чем они шутят.       Добиваю свой бокал под куранты вместе с ошметками сгоревшей бумажки, на которой нацарапал четыре буквы.       «С годом хорошего мальчика)»       Фыркаю, поздравление Вани прочитав под столом, когда мать еще громче, если только это возможно, делает попсу, играющую по телику, скидывает туфли на ковре и зовет нас с ней потанцевать.       «Поздравляю с твоим годом)», — пишу ему и долго думаю, но все же отправляю вдогонку: — «У нас все в силе?»       Илья звонит мне по видеосвязи.       Отхожу в прихожую, но и там музыка бьет по ушам.       Поэтому влезаю в ботинки, куртку накидываю и выскальзываю в подъезд.       — С Новым годом! — вопит рот Ильи во всю ширину экрана.       А потом он показывает лицо нормально, отстраняя камеру от лица. Со сдвинутым набекрень красным колпаком и повисшей на его шее мелкой белокурой девчонкой. Сестра, наверное.       — С Новым годом! — я так рад, что он позвонил.       Из-за скомканного прощания в поезде, послевкусие которого хотелось перебить.       И вообще.       Он напоминает мне, что существует общага, наша комната, война за уборку и его острые дошики, идиотские тесты, какой я кактус, болтовня по ночам. И я улыбаюсь и Илье, и мысли о том, что я больше не живу за дверью, на фоне которой машу ему в камеру. Больше нет.       Я тут гость.       Моя жизнь — там.       — Света, поздравь Лео! — командует Илья, боднув виском девочку, которая с любопытством разглядывает меня на экране его телефона.       — Сёвымгодам! — выговаривает Света старательно, прыгая у Ильи на руках. — Сё-вым! Го-дам!       Мы болтаем с Ильей немного, обсуждая отсутствие у везучего засранца хоть одной пломбы.       Обещаю ему позвонить завтра или послезавтра.       Сбрасываю звонок, улыбаясь… и тянет же продлить ровный, хороший момент, а потому задерживаюсь в подъезде на две неспешные сигареты, глядя, как в окнах дома напротив отражается салют.       Проверяю телефон, но сообщения мелькают только в чатах группы и подготовки к концерту.       Вани нет в сети.       Наверное, они с Глебом уже собираются выдвигаться в сторону Андрея, и Ваня не смотрел еще в телефон, но… блядь, теперь я думаю, не звучит ли мой вопрос как желание отмазаться?       А не просто уточнение, нужен ли ему я?       Завтра.       В целом?..       На третью сигарету мое горло и побаливающий живот точно не согласны.       Возвращаюсь в квартиру.       Разуваюсь, куртку вешаю на крючок и уже морально готовлюсь к вопросам, где меня носило. Вот только моего отсутствия, к счастью, никто и не заметил.       Телик в гостиной звучит так же громко.       Что не мешает отцу спать на диване перед столом, на котором между тарелок по белоснежной скатерти расплылось воняющее винное пятно. Мать сверху салфеток набросала и забила.       Ничего не трогаю, кроме куска огурца, который отправляю в рот.       И мамин телефон, почему-то оказавшийся в салатнице с оливье, достаю, стряхивая с него мазик с колбасой в ближайшую пустую тарелку.       Ищу на столе салфетки, но все ушли, наверное, на опрокинутое вино.       Несу телефон на кухню, чтобы протереть там.       Останавливаюсь в коридоре перед неплотно закрытой дверью.       Потому что имя свое слышу.       «Лео», которое от матери, не замененное на дебильное «Лёсик», не слышал уже тысячу лет.       Интересно, о чем они говорят на повышенных?       Может, мать узнала, что Гриша мне денег подкидывает?..       Но зря прислушиваюсь. Зря думаю, что ворвусь сейчас и прикрою Гришу, заявив, что сам подрабатываю — и не надо его песочить.       Чем дальше они говорят, тем глупее моя первая мысль.       Что они о деньгах.       И я будто собираюсь назад шагнуть, шаркнуть ногой об пол и дать им понять, что я тут, я близко, но не делаю этого.       Не могу.       Пошевелиться.       Сделать хоть что-то, лишь бы не слышать — или заткнуть их.       Сам себя затягиваю в разговор, хотя чувствую, блядь, кожей, что ничего хорошего меня там не ждет.       — Да, курить он пошел. И с друзьями общаться, — говорит Гриша. Повисает долгая пауза, после которой он спрашивает ядовито, видимо, в ответ на выражение ее лица: — Что? Не знала? Большой уже мальчик… Лен, хватит. Ты перебрала.       — Ты не хочешь, — уточняет мать обвинительным тоном, пропуская мимо ушей про шампанское, — с ним поговорить об этом?       — А его мама не хочет? — язвит Гриша.       — А его папа, — в тон ему огрызается, — что-нибудь может?       Пауза дольше и весомее.       И когда она заканчивается, я жалею, что не оставил телефон в салате и не пошел к себе в комнату.       Что я стою здесь, перед дверью кухни в темном коридоре, в абсолютном оцепенении.       Ловлю каждое слово.       И оно отпечатывается в голове намертво.       — Как удобно, — смеется Гриша наконец. Скрипит стул, который он, наверное, из-за стола выдвигает, чтобы сесть. — Когда надо — это я. Когда нет — ты мне скармливаешь, что не уверена. Тебя саму это не затрахало?       — А по-моему, — произносит мать дрожащим голосом, — это тебе удобно.       — Да? — Гриша пьян не меньше нее.       Они оба пьяные.       — Да! — мать тянет ядовито: — Удобно. Быть папой выходного дня. Папой-праздником!       — Не говори так, — Гриша не взрывается. Нет. Но от его тона у меня сердце подскакивает прямо к горлу. Столько в нем задушенного бешенства. Глаза жжет, и я еле дышу. Я не хочу. Понимать то, что слышу. Гриша проговаривает тихо: — Я же всегда рядом, когда нужен.       — Когда это нужно тебе, — не успокаивается мать, нервно посмеиваясь. — Хотел бы, Гриш, давно бы уже тест сделал. Ты же грозился. Не раз. Но тебе удо…       — Лена!       — …тебе удобно! — повторяет она со взвинченным нажимом. Гремит стол. То ли мать в него врезается, то ли Гриша вскакивает на ноги. — Удобно, — шипит мать, — трахать там другую женщину. Или несколько. Не думать об ответственности. Не брать обязательства. Приезжать, когда хочется в семью поиграть и побыть хорошим. И не надо беспокоиться. Не надо с совестью договариваться. Он ведь и не твой может быть, да? Ты же не знаешь. Для этого Рома есть. Чтобы быть скучным папой.       — Заткнись, — требует Гриша срывающимся голосом, — я столько для Лео сделал, сколько Рома ни разу не…       — Я должна сказать спасибо? — перебивает мать зло.       — Да, блядь, ты должна! — взрывается Гриша. — Ты зассала со мной уехать. Не была уверена, что у меня что-то получится, что я того стою! Но у меня все получилось. Все. А ты зассала, и теперь единственное, чем ты можешь меня держать и надеяться, что я тебе прощу, что ты сделала со мной, это наш сын! И ты продолжаешь ссать. Каждый день. Потому что он уже взрослый — и он не вернется сюда. Он выберет город. Выберет меня. Он — не зассыт. А тебе больше нечем будет меня держать, — голос Гриши почти перебивает вой певички из телика. — Ты это хотела услышать?       Если папа в гостиной проснулся, то…       Под ребрами все резко, нестерпимо сжимается.       Я задыхаюсь и мну рубашку на груди, пытаясь что-то сделать с волнами накатывающей паникой.       Странно. Дико.       Ведь не их слова почву из-под ног выбивают.       А идиотская, пугающе смешная неуверенность в том, могу ли называть папой того человека, который спит на диване в гостиной.       — Ты мудак, — плачет мать, всхлипывая, и ее слезы звенят у меня в ушах вместе с новогодней песней из телика, — ты просто жалкий муд…       Она вздрагивает испуганно и вскидывает голову.       Сам не могу объяснить, зачем толкаю дверь.       Чтобы посмотреть в ее зареванное лицо в потеках туши и пьяные глаза? Заглянуть в лицо Гриши, который не может или не хочет посмотреть на меня в ответ? Сидит неподвижно, хмуро уставившись в окно.       Ебанутые.       Они просто не представляют, насколько.       — Лёсь… — зовет мать напряженно.       — Ты меня, — напоминаю не своим голосом, продолжая мять и мять рубашку в кулаке и жать к груди, — назвала Лео.       Она зовет меня снова.       Как — без понятия.       Зовет в прихожей, где я натягиваю куртку и влезаю в зимние кроссы на расслабленной шнуровке. Зовет, когда дрожащими пальцами, глядя в свое застывшее лицо в отражении зеркала, зачем-то поправляю волосы.       Зовет на лестничной клетке, куда выскакивает за мной босиком.       И мне кажется, что продолжает звать, даже когда я оказываюсь далеко от дома, с трудом глотая холодный воздух и пропуская через обожженное скулежом горло.       Я ускоряюсь, перехожу на быстрый шаг, а потом бегу что есть мочи.       Пытаюсь удрать от ее голоса, который преследует меня в свисте ветра и залпах петард во дворах.       Ее слез.       От гребаной новогодней игрушки в виде совы, которую когда-то не поделили два мальчика.