А если я с тобой

      На вопрос, что с ним делали-то, епт, что довели до такого состояния, Паша плечами жмет и уклончиво отвечает, что неудачно покатался.       Выглядит, будто его долбили перфоратором.       Не Пашу.       Гнездо прикуривателя в приоре его бати.       Места живого для зарядника в нем больше нет.       Пока Пашин батя на вахте, приора в руках Паши. Не хочется гадать, что тут произошло. И принюхиваться тоже.       Воняет кисляком.       То ли пиво в салоне пролили, то ли кто-то смачно блеванул накануне.       И хотя Паша утверждает, что дважды с тех пор мыл коврики, просто не выветрилось еще, окна потеют даже в наполовину открытом состоянии, потому что с духотой старых дрожжей быстро мешается свежачок Андрюхиной водяры.       Я успел забыть, каково это.       Большие праздники в их компании.       Колонки противно гудят и трещат на басах.       Мысли свои не слышу.       Урывками слова выхватываю в картавом блеянии песни. Моментами слышу, как Костян рассказывает про вчерашнюю поножовщину двух синеботов, которых никто не хотел оформлять тридцать первого, а потому во дворе несколько часов то скорая дежурила, то менты.       — Где? — переспрашиваю, напрягаясь.       — Тут. — Костян высовывает руку в окно и машет на один из ближайших домов. — Ты чем слушаешь?       Его голос глохнет в новой порции басов.       Да было бы чем.       Снова вылезаю из тачки, сую банку с остатками энергетика в сугроб и иду за угол в гараж проверять телефон.       За полчаса и три пробежки экран по-прежнему показывает, что заряд идет, но выше одного процента телефон не выжимает. При попытке включить его и куда-нибудь на бумажку перецарапать номер Лео — грузится и тут же вырубается, откатывая процент заряда к нулю.       Моя симка в телефоны парней не подходит.       Периодически пасу личку соцсети через мобилу Глеба, но Лео по-прежнему нет в онлайне.       Не знаю, из-за чего меня дергает.       Может, тупо повод ищу слинять.       — Слушай, — говорю Глебу, сталкиваясь с ним на выходе из гаража, — я пойду, наверное, скоро.       — Мы только пришли, — напоминает Глеб, меняясь в лице.       Злится. Поджигает сигарету в недовольно сжатых губах и, затянувшись, выпускает в воздух густое облако.       Ветер, что ли, стих, и кажется теплее, чтобы задержаться под фонарем на улице.       Или меня в тачке распарило.       — Через час девчонка Кости с подругами подвалит, — добавляет Глеб, мешая рыхлый снег подошвой ботинка на пятачке перед гаражом. Затягивается часто. Поддатый немного и пошатывается, неуверенно держа равновесие на одной ноге, хоть ему далеко до Андрюхи, который основательно еще до полуночи начислил и десять минут назад умудрился закемарить в орущей приоре. — Куда ты спешишь?       Ага, это ж другое дело.       Подруги Костиной девчонки.       Глеб морщится, по-своему выражение моего лица трактуя.       — Я тебе не предлагаю… — буркает.       — Спасибо.       Глядя на него, достаю вейп из кармана.       Глеб протестующе дергает башкой под капюшоном, посмотрев мне за плечо.       Молча сую вейп обратно, но поздно.       — Дай посмотреть, — раздается за спиной.       Ладонь Андрея нетвердо ныряет мне в карман, чуть не отрывая его по швам.       Очень живо напоминает, как он своего мелкого брата шмонал в школьных коридорах. Тимур сейчас уже в каком классе? В девятом, наверное. И вряд ли реагирует, как прежде. Визгами и требованиями вернуть карманные. Уже и втащить может по зубам в ответ.       Мускул на щеке дергается.       Андрей крутит мой вейп в руках и тянет с кривой улыбкой:       — Еба-а-ать. Эт че за тема модная?       Мы с Глебом молчим.       Но думает он явно о том же, хмуро и в упор глядя на мой вейп, о чем и я.       — Посасываешь? — ржет Андрей, наигравшись, и убирает вейп обратно мне в карман.       Глеб снова делает крохотное движение башкой.       — Ебало завали, — цежу, пропустив предупреждение мимо.       А то я не знаю, что там разгон моментальный, если не осадить.       — Да че ты, Дым, — Андрей ладони поднимает в знак примирения.       Глеб коротко и с ощутимым облегчением выдыхает, что-то бормочет и харкает в сугроб, туда же выбрасывая окурок.       Подозрительно легко спускаем на тормозах.       Глеб закуривает вторую.       Нехотя отбрехиваюсь односложными ответами на вопросы Андрея про город и учебу, скрепя сердце стреляю у него из пачки, чтобы не дразнить его воображение вейпом.       Раздается визг шин, слепит свет фар, и громче гудит музыка.       Это Паша дает по газам и выруливает к гаражу, возмущаясь, почему мы их бросили. Они с Костяном вылезают с бутылкой водки и пакетом сока на запивку.       Два раза подряд парни начисляют за новый год под грохот петард и крики из соседнего двора.       — С Новым годом!       Андрей и Костян бодаются и, матюгаясь, валятся в сугроб. Андрюха встает не с первой попытки. Ссыт во вмятину от собственной жопы в снегу.       После, закусившись с мужиком из компании с детьми на санках, которая тянется дворами в сторону горок, орет ему:       — Это ты там рот открыл? — и порывается догнать. — Э!       Мы с Глебом держим его под локти, пока компания не скрывается из поля зрения.       Вымораживает.       Что я до сих пор здесь после очередной тихой просьбы Глеба «Давай хоть немного, пацаны обидятся».       Обидятся.       Не поймут.       Почему мне не вкатывает Андрюху от пьяной бычки держать. Слушать по хуй знает какому кругу историю про слабую на передок подружку подружки Костяна, которую поимела половина двора.       Слушать кал, долбящий из колонок приоры.       Дышать водкой.       Отмазываться — от нее же.       Напоминать, что не «развязался» и ничего с прошлого раза не поменялось: все еще не пью.       Не обращать внимания на осуждающий ржач.       И я никак не просеку.       Как мне терпения раньше хватало.       На треп о том, что мне неинтересно. На отмазы. На то, чтобы скармливать себе, что мне надо здесь быть.       Надо быть одним из них.       Когда-то — наверное?       Может, тогда, в старших классах, среди сильных зверей в замкнутом пространстве городка тереться было безопаснее и спокойнее. «А, Ваня Дымов. Андрюхин кореш». Может, я чувствовал, что шаг влево — и Андрей сожрал бы меня с потрохами.       Как Тимура. Как Лео.       Я бы весь одиннадцатый, сука, ходил, оглядываясь.       Может, это глоток свежего воздуха был.       После крика о помощи, который я, сам того не зная, издавал в пустоту, — а он услышал, потому что козни строил и находился так близко, что не мог этого пропустить.       Мое спасение.       Тот самый шаг влево.       На тихой заброшенной улице частного сектора, в парке, в дальних дворах, где я пропадал вместе с Лео. Он открыл мне глаза на то, чего я не хотел.       Глеб не поймет, наверное, но я поэтому его простил.       Поэтому — в большей степени.       — Кому ты там названиваешь? — спрашивает Костян, когда я возвращаюсь из гаража.       Аккумулятор, походу, приказал долго жить. Не экран, так его менять придется.       Потеряв надежды, сматываю зарядник и вместе с телефоном убираю в карман.       — Никому. Телефон сдох.       — Подруге своей? — не унимается Костян, прищурившись. — Городская?       — А там точно подруга? — сверкнув глазами, уточняет Андрюха, прикладываясь к горлу бутылки и изображая то, что мимо политики ровных пацанов.       — Я пойду уже к себе, — говорю всем, но глядя на Глеба. Хорош. — С праздниками. Привет девчонкам.       Услышав последнюю реплику Андрюхи или просто не решаясь меня при всех уламывать, но он наконец согласно кивает.       Час с лишним — вполне достаточно, чтобы не видеть их до самого лета.       — Ну точно, — ржет Андрюха, — к дружку.       — Че ты несешь? — тихо и почти совсем не пьяно, не считая неровного шага, сопровождающего вопрос, вмешивается Глеб.       Блядь, зря.       Не стоит спрашивать что-то у Андрюхи, когда он залитый по глаза и заводится с полуоборота.       — Да ты на него… посмотри… на братана своего… — говорит Андрей, подшатывается ко мне неожиданно резво, закидывает клешню на плечо и типа по-дружески, типа журя, трясет. Тепло дышит с запахом водяры прямо мне в ухо: — В нашей компании… ему уже не катит. Морда-то какая кислая. Плохо тебе, а? Среди нормальных пацанов. Ванечка наш, случаем, не опидорасился?.. — Запах спирта жжет ноздри. Андрей ржет, а Паша и Костян по пьяной лавочке на звук веселья машинально улыбаются в ответ. — Или боится, что в такой компании привстанет… Опа!       Андрей делает выпад, пытаясь схватить меня за ширинку.       И я на автомате, сорвавшись с резьбы, его стряхиваю у себя с плеча и толкаю пьяное тело в им же обоссанный сугроб.       Глеб цепенеет.       Паша лающе ржет, а Костян, будто трезвея, перестает вдруг скалиться и смотрит с ужасом, как Андрей, матерясь, встает на четвереньки.       — Сука, тебе жить надоело? — ревет Андрей, сплевывая.       И я делаю новую ошибку.       Первую в списке сразу после решения прийти сюда.       Я поворачиваюсь к нему спиной и быстро протискиваюсь узкой тропинкой между гаражей к выходу из дворов.       Паша что-то орет вслед.       То ли «Да ладно тебе!», то ли «Пизда тебе!»       Кровь ебашит в висках.       Не различаю маршрута, путаясь среди однотипных коробок в редких лужах фонарного света.       Быстро иду наугад в сторону перелеска — срежу через него, упрусь в железнодорожный путь и оттуда найду дорогу.       — Дымов! — доносится сзади и гаснет в шуме в ушах и порывах ветра.       Не сбавляю хода.       Насрать, что это тело скажет Глебу, когда протрезвеет.       Издалека, со стороны горок в перелеске, доносятся радостные детские вопли. В темном небе, заливая сугробы багровым светом, расцветают брызги салюта, запущенного с соседнего пустыря.       Останавливаюсь.       Отдышаться, дух перевести.       Сквозь громкие и частые залпы расслышать, в какой стороне горки, и сориентироваться от них.       — Сука!       Салют заглушил в моменте и его шаги.       По ноге прилетает резкий удар — и мой вопль сливается с дружным заливистым свистом компании на пустыре.       Падаю на колени.       Быстрее. Встать.       Пинок в спину опрокидывает меня мордой в землю.       — Нравится? — спрашивает Андрей и давит мне на шею холодной подошвой ботинка. — Нравится, я тебя спрашиваю?       Зубы сводит от холода.       Я барахтаюсь, глотая снег, заламывая руку назад и пытаясь вцепиться в его ботинок.       Андрей убирает ногу.       Успеваю только перевернуться на бок и схватить воздух ртом. Он тут же пинает меня с размаху в бок до искр из глаз.       Бьет снова и снова.       Пытаюсь прикрыться и получаю по рукам.       — Т-тварь…       Башка плывет.       Держу его за ботинок и стараюсь потянуть и опрокинуть, но Андрей вырывается и несколько раз с силой прикладывает меня тяжелым носком в живот.       — Нравится? — надрывно уточняет. — Нравится?!       Не хватает дыхания.       Заорать, позвать на помощь.       Перебить гребаные залпы второго салюта, мелькающего в небе.       Давлюсь кровью из прокушенного языка и губы.       Прикрываю локтем лицо, зарываюсь башкой обратно в снег и корчусь под его ударами. Один за другим. Один за другим…       — Андрей!       Не чувствую, прекратились ли удары.       Все тело горит от боли.       Я ползаю в снегу, глотая кровь. Трусь о землю и нихера не слышу первые несколько секунд свободы из-за гудящего стона, рвущего горло.       Андрей орет, когда Костян и Глеб хватают его, а Паша собирает пригоршню снега и прикладывает пятерню к его лицу.       — Хорош-хорош-хорош… Андрюх…       — Глеб, куда?!       Костян встает между ними, не давая Глебу вцепиться Андрею в глотку.       Поднимаюсь на колени, упираясь ладонями в землю.       С трудом, содрогаясь от позывов блевануть энергетиком в пятно крови, натекшей изо рта и тускло расплывшейся на снегу, поднимаюсь на ноги.       Простреливает всю правую сторону, по которой Андрей лупил.       Ногу, бок и ребра.       Все пляшет перед глазами.       Густая ночь, силуэты деревьев и далекая цепочка фонарей.       Лица пацанов.       Плетью повисший в захвате Костяна Андрей. Паша, тяжело дышащий и осевший в сугроб.       — Пацаны. Вы чего надел…       Глеб смотрит на меня.       Знаю.       Просто лица не различаю.       Делает ко мне нетвердый шаг, и я выплевываю сипло, задыхаясь от режущего ощущения в груди:       — Нравится, да?       — Дым… — воет Андрей. Почти стонет, падая как подкошенный в снег, когда Костян его отпускает, и мелко сотрясается, пряча лицо в руках. — Ды-ы-ым…       Меня передергивает от омерзения.       Этот звук страшнее, чем удары в спину и по бокам.       Пьяное, проблеском сквозь чернь помутнения в его башке, моментально вытеснившее животную дурь сожаление, которое гаже привкуса крови и рвотных позывов.       Что, перестарался?       Хотел прижать, но чуешь даже под градусом, что дружеским твой урок притихшие Костян и Паша не назовут?       — Ваня!       Не помню, как иду.       Подволакивая ногу и растирая твердый и жесткий, сразу назревающий под джинсами кровоподтек на бедре дрожащими пальцами. Шатаясь между редких деревьев и еле угадывая хотя бы, направляюсь по прямой или вбок.       Упираюсь в железнодорожные пути.       По шпалам идти, переступая по твердому, тяжело, поэтому я плетусь вдоль рельсов по щиколотку в мягком снегу.       Холодная крошка, снятая ветром с сугробов, брызжет в горящее лицо.       Я даю по тормозам на станции, сползая по перилам на обледенелую лестницу.       Подняться с нее спустя минуту — пытка.       Но я тяну себя домой.       Как побитая псина.       Поджав хвост, отползаю в конуру.       Надо в кровать. Найти обезбол и средство от синяков.       По пути без конца щупаю правую руку и живот.       Болит все, на что жму.       Болит тупо повсюду.       Фонари попадаются чаще.       Мимо по дороге проносится авто. Только зря руку больную тяну: ответом мне служит рев мотора на превышенной перед знаком «двадцать» скорости.       Ни одной мысли в голове не остается, кроме отчаянного желания добраться до дома.       На повороте на свою улицу, ужаленный подозрением, лезу во внутренний карман, но… ключи нахожу на месте. И новых трещин на экране, приподняв крышку пальцами, не нащупываю.       Ха. Чехол спас.       Или Андрей чудом по телефону не заехал.       Вот уже показывается соседский дом с темными окнами.       Нормальные люди спят, отпраздновав, и с чистой душой ждут первого дня нового года.       Шагаю вдоль низкого забора, цепляясь за него и сбивая со столбиков шапки снега.       Еще немного.       Совсем чуть-чуть.       Я наступаю в чьи-то следы, припорошенные свежим снегом, перед калиткой. Толкаю ее от себя, благодаря небо за то, что закрыл только входную дверь…       Мне кажется, или Андрей не бил меня по башке?       Останавливаюсь на мгновение.       Тут же упрямо хромаю, щурясь от света фонаря, ближе к крыльцу.       Нет.       Вряд ли это последствия несуществующего сотряса.       Он поднимается со ступеней и неуклюже стаскивает с плеч жесткий, задубевший ковер из гостиной, который я днем выносил выбивать и кинул на крыльце.       Смотрю, моргая, под туго натянутый капюшон. В опухшее, бледное лицо.       Он плакал?       Что он тут делает?       — Вань… — от тихого голоса что-то вздрагивает в груди.       Меня сейчас накроет.       С головой.       Слабостью, подступы которой чувствую, когда Лео присматривается ко мне внимательнее в свете фонаря, и его большие серые глаза распахиваются еще шире.       — Ты тут… — спрашиваю задубевшими губами, закрывая калитку не с первой попытки на внутреннюю щеколду, — …сидел?       Что-то случилось.       Хуевое, неправильное, учитывая, что он торчал на ступеньках, завернутый поверх куртки в мой чертов ковер.       — Н-нет, — испуганно отвечает Лео. Да у него зуб на зуб не попадает. От страха или холода, я не в состоянии понять. Я вообще крайне туго соображаю. — По подъездам… и об-братн-но… У тебя т-телефон н-не…       — Каким еще… подъездам?       Он застывает.       Будто вспоминая.       Но это длится не дольше двух секунд.       — Н-неважно, — упрямо мотнув головой, говорит Лео. — Вань… — Он подходит ближе, тянет руки к моему лицу и тут же беспомощно их опускает. Не понимает, не сделает ли хуже, если дотронется. Может, потому что я отшатываюсь, за него понимая, что будет больно. — Ч-что случ-чилось?..       В его голосе звенят тревога и озноб.       Я не могу сказать.       Не в одном или двух словах, а на большее у меня нет сил.       — К-ключи, — командует Лео, принимая решение за нас обоих, и лезет во внутренний карман моей куртки, когда показываю на него осторожным поворотом головы и опущенным взглядом. — Т-тебе н-надо в дом…